Навсегда [Роман]

— Что ж ты на меня кричишь? — вдруг притихнув, спрашивает Юстас.

Она смотрит на него, все еще кипя, медленно успокаиваясь. Немного погодя с примирительной усмешкой она пожимает плечами.

— О, да разве я на тебя? — Нагнувшись, она легко подхватывает полные ведра и быстро уходит.

Профессор возвращается в дом, покорно вешает рабочую куртку на вешалку и поднимается к себе на второй этаж.

В углу комнаты, прямо на полу, не уместившись на столе, в больших пожелтевших папках лежат расчеты, чертежи, планы. Это его отчет за прожитую жизнь. Однако жизнь прошла, и никто так и не спросил отчета. Ни за плохое, ни за хорошее. Пройдут годы. Изменится течение изученных им рек и уровень подпочвенных вод, и вся его работа станет старомодной, никому не нужной чепухой…

Профессор садится к письменному столу так, чтобы со двора было видно, что он сидит за работой. Он берет в руку перо и долго сидит не двигаясь, с закрытыми глазами.

Глава пятая

Мать Ядвиги, старая Юлия, с утра сама напоила и запрягла в тележку лошадь, провела ее под уздцы через грязный двор к крыльцу, после чего обулась в парадные башмаки, надела вытащенную из нафталина тальму, уселась па высокое, как трон, сиденье и, выехав шагом за ворота, пустила лошадь мелкой рысцой по дороге к городу.

Старуха суховата, крепка и высока ростом. Какие-то три километра до города ей бы нипочем и пешком пройти. Да, пожалуй, и тридцать три прошла бы не споткнувшись. Стоило поглядеть, как размашисто шагала она целыми днями по двору, так и расшвыривая на ходу подол юбки. Так что вовсе не в ходьбе дело, а в том, что не к лицу ей, владелице хутора, плестись в город пешком, точно бродяжке.

Она не нищая, а хозяйка и хочет, чтобы это все видели. Но она и не барыня какая-нибудь и вовсе не старается показаться барыней. Она хочет быть как раз такой, какая есть. Ни лучше, ни хуже…

Когда она въезжает в город, возвышаясь на своем деревянном сиденье, прохожие видят старуху с дубленой от ветра морщинистой кожей, с суровым и черствым лицом.

У Юлии ясный и твердый взгляд светлых глаз. Такие бывают у людей, проживших жизнь в одинокой хижине на краю безлюдных джунглей. Спокойные, незлые и беспощадные глаза старой женщины, которая, услышав вой волков, молча выходит в сумерки на порог своего дома со старым ружьем в руках, зная, что помощи ждать неоткуда и потому бессмысленно бояться, однако и промахиваться не стоит…

Но не простодушные зубастые волки постоянно угрожали благополучию ее Гусиного хутора.

У старой Юлии враги были пострашней.

Всю жизнь она работала за двух здоровых мужиков, без конца выращивая гусей. Многие тысячи их прошли через ее руки. От первого дня, когда гусята маленькими, нежными, как одуванчики, пушками попадали к ней на ладонь, до дня, когда, отяжелевшие, раскормленные, самодовольно погогатывая, они вперевалку отправлялись в свой последний путь, чтобы быть проданными по дешевой цене на немецкие рынки…

Иногда на гусей нападали болезни, — это было худо. Но еще хуже было, когда год выпадал удачный и их разводилось чересчур много: цены на рынке падали. Именно в один из таких обильных годов ей и пришлось заложить хутор в банке и взять ссуду.

Теперь каждые полгода она должна была вносить в банк проценты.

День взноса надвигался, а денег не хватало. Юлия вскакивала по ночам и со страхом пересчитывала отложенное в шкатулку. Ей казалось, что дом уже наполовину ей не принадлежит, его скоро отнимут. Она сделается батрачкой на старости лет!.. Наконец деньги были собраны по грошам. Наступало пятнадцатое число. Юлия отправлялась в отделение банка, крепко зажав в руке сумочку с деньгами. Внеся проценты, она выходила на улицу, чувствуя себя освобожденной, спасенной, и прямо отправлялась в костел благодарить создателя, что он помог ей в срок внести деньги. После этого целые сутки или двое суток она почти не вспоминала о закладной…

Но проходило немного времени, и среди работы она вдруг ощущала первый легкий укол беспокойства. Дни бегут, говорила она себе, новый срок надвигается. Нельзя дремать!..

С каждой неделей беспокойство разрасталось, переходило в сосущую тревогу, в страх перед надвигающимся, как черная туча, роковым днем. Затем опять дань ненасытному богу в провинциальном отделении банка внесена. Юлия получала отсрочку на новые полгода, и все начиналось сначала…

По знакомой дороге тележка Юлии проезжает мимо конфетной фабрики и, гремя колесами, катится по булыжной мостовой.

Вот и банк, небольшой двухэтажный дом с сухими стеблями дикого винограда по фасаду. У Юлии всегда томится и тянет от тревоги сердце, когда она его видит. Тележку она оставляет в переулке и пешком идет к подъезду, но вдруг останавливается в недоумении: дверь заперта! С крыльца в окно можно разглядеть, что столы стоят на своих местах и стеклянная перегородка с окошечками, куда надо вносить деньги, тоже на месте, только служащих не видно. Все пусто.

Юлия стоит, совсем растерявшись. Может быть, сегодня какой-нибудь праздник и служащие не работают? Во всяком случае, она была в свое время и приносила деньги, это не ее вина, что банк закрыт. И все-таки на сердце неспокойно. Срок-то пятнадцатого числа, а сегодня как раз пятнадцатое. Вдруг все нарочно подстроено, чтобы обвинить ее потом, что она просрочила!

Ну что ж, она придет еще раз. Еще хоть пять раз придет и будет ждать, не откроется ли банк.

Немного успокоенная, она направляется через площадь к костелу, сквозь толстые стены которого глухо и торжественно гудит орган и слышится пение.

Она пробирается сквозь толпу нищих у входа, опускает в кружки несколько монеток. Немало среди этих нищих бездельников, но попадаются и несчастные. Ее дело подать милостыню, а господь бог пусть сам решает, кому она достанется.

Она идет по истертым плитам каменного пола. Вот и старая знакомая на стене — белая смерть на зеленоватой лошади скачет с косой в руке.

Последняя дрожащая нота органа замирает высоко под куполом. В гулкой тишине становятся слышны покашливание, шаркающие шаги, шелест переворачиваемых страниц молитвенников, затем негромкий голос ксендза, прерываемый звонком колокольчика служки; богослужение продолжается.

На этот раз мысли у Юлии то и дело отвлекаются, их так и притягивают к себе загадочно закрытые двери банка. Ей едва удается побороть желание попросить бога, чтобы благополучно уладилось дело с процентами. Она с ожесточением сжимает губы и зажмуривает глаза, чтобы справиться с этим искушением.

Когда служба закончена, Юлия, против обыкновения, одной из первых поднимается с места. Выйдя за церковную ограду, она сразу замечает, что по лестнице банка поднимается какой-то человек. Значит, банк открылся! Как хорошо, что она не поддалась искушению, не приставала к господу с пустяковой просьбой, — все устроилось само собой!

Своим размашистым шагом она поспешно пересекает площадь и поспевает как раз в ту минуту, когда человек спускается с крыльца обратно. Это Кумпис, сосед, богатый хуторянин.

— Можете не торопиться, соседка, — заперто.

— Ой! — испуганно вздыхает Юлия. — Что же теперь будет? Если у кого как раз сегодня день платежа. Разве могут закрыть банк?

— Этот-то? Ну, это еще не банк. Это всего-навсего отделение банка. Банк-то в Каунасе.

Юлия растерянно идет следом за Кумписом по тротуару, стараясь хоть что-нибудь у него разузнать.

— Хороших дел наделали! Что ж мне, в Каунас теперь придется ехать? Ведь в Каунасе не могли закрыть банк?

Кумпис подходит к своей лошади и, грубо отталкивая ее морду, начинает отвязывать торбу с овсом.

— Банк закрыть? Совсем? — с насмешкой переспрашивает он. — А вы сами подумайте, соседка. Вон стоит костел. Если запереть его двери на замок, перестанет существовать бог или нет? Как вы полагаете, старая?

— Как у вас язык поворачивается говорить такое?

— Так вот, хотя эта новая советская власть и сумела повесить замок на двери банка, банк от этого не перестанет существовать. Деньги не потеряют силы, потому что наш маленький банк связан с большим, тот с еще большим, и так идет цепью по всему миру.

Юлия слушает, кивает, соглашаясь, потом со вздохом, робко спрашивает:

— Ну, а что вы мне-то посоветуете с моими процентами? На грех, у меня сегодня самый срок…

— Посоветовать? — нервно дергает вожжами, трогая с места лошадь, Кумпис. — Ну, можете их подсунуть в щель под дверь, соседка!

Глава шестая

С тех пор как подруги Аляны узнали, что у них в доме поселился жилец, приехавший из России, они стали чаще обыкновенного заглядывать по вечерам. Кажется, Степан понравился девушкам. Даже красивая Магдяле с ее неизменным презрительным равнодушием к парням, приглядевшись, объявила: «Этот еще ничего». И Аляне почему-то до смешного приятно было это слышать.

В воскресенье они выпросили у рыбаков две лодки и целой компанией, человек двенадцать, отправились по озеру на дальний островок. Там развели большой костер, парни стали прыгать через огонь, и Степан прыгал не то что лучше, а отчаяннее всех.

Девушки за это сплели ему венок, подхватив под руки, усадили на пень и объявили «королем». Все встали в кружок и запели шуточную величальную. Степан приосанился, по-царски надменно прищурил один глаз. Тогда девушки закричали, что он зазнался, свергли его с пня, повалили на землю и принялись стегать длинными стеблями аира, а Степан катался по земле и, удачно подражая неистовому отчаянию Петрушки при появлении черта, пискливо рыдал: «Ой, пропала моя головушка с колпачком и с кисточкой!»

И все хохотали до упаду.

А после этого, в самом разгаре веселья, когда стали прыгать через догорающий костер парами, Аляна вдруг заметила, что очутилась одна. Степан, тяжело дыша от беготни и кашляя от смеха, тащил за руку Магдяле, заставляя прыгать еще и еще, а Аляна стояла, прислонившись к кривой сосне над берегом озера, глядела на красные отсветы костра в черной, как смола, воде и думала: «Как могло мне что-то показаться? Ведь ничего же нет. Ничего и не было». И ощущала пустоту и одинокую горечь потери…

После этого вечера они почти совсем перестали разговаривать. Степан чувствовал себя таким же несчастным и обиженным, как и Аляна.

«Что у нас произошло? — спрашивал он себя. — Да ничего не произошло!»

И все-таки он, как и она, знал, что у них началась и идет какая-то общая жизнь, бывают радостные дни близости и дни холодной отчужденности даже тогда, когда внешне почти ничего и не происходит. Ну ладно, ему было приятно подурачиться с Магдяле. Пожалуй, она немного нравилась ему. Может быть, на несколько минут он и позабыл про Аляну, а потом, когда вспомнил, нашел ее уже недоступно чужой, оскорбленной. Но ведь все это мелочи, такие мелочи, которым он никак не мог придавать того значения, какое они имели, по-видимому, для Аляны. Странная она, честное слово. Не то чтобы она выдумывала то, чего нет, но так принимать пустяки к сердцу…

Разлад в отношениях с Аляной почему-то вызывал у Степана особенный прилив симпатии к ее отцу, и он стал частенько заходить после работы в мастерскую… Старый мастер сидел, как обычно, сгорбившись в своей будке, где отсидел почти четырнадцать лет.

Сегодня он с утра починил зажигалку и велосипедный насос, запаял две кастрюли. Теперь приходилось дожидаться, кого бог пошлет.

Его умелые и привычные к работе руки, покрытые сеткой черных морщин, лежали на коленях ладонями вверх и отдыхали, как два грязных, заскорузлых бездельника. Бездельничали, проклятые, когда им нужно было непрерывно работать!

Колокольчик над дверью звякнул, и вошел Степан. Старый мастер с облегчением вздохнул.

— Как идут дела? — дружелюбно спросил Степан. Он взял с прилавка замок с секретом и начал с интересом разглядывать, осторожно поворачивая ключ.

— На мировом рынке застой, — сказал Жукаускас. — Акции предприятия падают.

— Классная работа, — с уважением сказал Степан, щелкая ключом в замке. — Бросили бы вы это свое предприятие к чертовой матери, папаша.

— Ну-ну, — усмехнулся мастер. — Если завтра две-три старухи поломают керосинки или какой-нибудь болван въедет на своем мотоцикле в телеграфный столб, акции моего предприятия на мировой бирже взлетят сразу на десять пунктов.

— Я с Дорогиным говорил о вас. Мы на днях первый экскаватор получаем. Ремонтные мастерские надо организовать. Люди позарез будут нужны, а вы тут в будке, как какой-то, извините, барбос, отсиживаетесь.

Разговор на эту тему начинался не в первый раз и все больше волновал старого мастера.

— Так легко только на словах получается… Ну, брошу я свою будку, а потом захочу вернуться назад. А в ней уже сидит другой мастер. С чем я тогда останусь?

— Это вы все по-старому, как при капиталистах, думаете, папаша, — укоризненно покачал головой Степан. — Выкиньте вы из головы свои опасения. Чтоб мастер без работы остался? Не может у нас быть такого дурацкого положения. Я вам золотых гор не сулю. Но все-таки настоящее дело! На мой бы характер, я в этой будке обязательно бы повесился, чем в одиночку сидеть.

— Спасибо за совет, большое спасибо, — потирая руки, нервно посмеиваясь, сказал Жукаускас.

— Ну зайдите поговорить. Сейчас Дорогин как раз еще в конторе. Увидите, как он обрадуется такому человеку!

— Да откуда же он может знать, что я за человек?

— Откуда?.. Ну зайдите, испытайте, а вдруг да знает!.. — загадочно ухмыляясь, подзадорил Степан.

Возвращаясь с фабрики после работы, Аляна почти у самого дома вдруг заметила, что идет торопливым шагом, чуть не бегом.

«Куда это я спешу? Зачем мне теперь торопиться? Какая глупость!» — Она с досадой передернула плечами, подняла голову и пошла совсем медленно.

«Ничего тебя дома не ждет, некуда тебе, дуре, торопиться, некуда… — говорила она себе. — Мы поссорились совсем, навсегда… Поссорились? Да ведь мы с ним ни разу в жизни ни единого слова наедине не сказали — и вдруг поссорились. Какая дура могла это выдумать! Просто ничего не было. И вот от ничего и осталось ничего, — чего же тут мучиться?»

Но через минуту, сама того не замечая, она снова, опустив голову, быстрым шагом, почти бегом, неслась к дому. Носки старых туфель так и мелькали у нее перед глазами.

Дома никого не было, кроме матери. Магдалэна, на минуту обернувшись, молча показала, где стоит кастрюля с обедом, и продолжала стирать, равномерными, утомленными движениями нажимая на ребристую доску. Она чувствовала себя слабой и больной и с тем большим упорством заставляла себя доделать всю работу до конца, хотя по временам в голове что-то начинало мутиться и покачиваться в такт работе.

Всю жизнь она стирала по чужим домам. Приходила рано утром, приветливо здоровалась с заспанной хозяйкой, развязывала платок, вешала в уголок свое потертое пальто, и ее оставляли один на один с громадной кучей грязных простынь и скомканных перепачканных рубах. Не теряя ни минуты, она с ожесточением накидывалась на работу, не делая ни одного лишнего движения. А через день-два уходила, получив поденную плату, вежливо поблагодарив хозяйку и оставив после себя высокие, аккуратно сложенные стопки пахнущего свежестью, подкрахмаленного, отглаженного белья.

А сейчас перед ней всего маленькая кучка домашнего, своего белья, и уже не хватает силы справиться. Руки еще работают, но дышать трудно, и по временам она начинает слышать шум своей работы как будто со стороны, и ей кажется, что стирает кто-то другой, а не она.

За спиной хлопнула дверь и вошли, оборвав на пороге оживленный разговор, ее муж и Степан.

Со своей несчастной способностью добродушного человека всегда предполагать, что другие находятся в том же приятном настроении, что и он сам, Жукаускас, не замечая, что момент вовсе не подходящий, бесшабашно шлепнул ладонью по столу, точно выкладывал давно припасенный разговор.

Он только что побывал со Степаном в конторе у Дорогина и был полон решимости.

— Ну, старушка, — бодрясь, воскликнул старый мастер, — ты, конечно, можешь меня пополам перепилить. Но лучше бы тебе этого не делать. А?

Магдалэна многозначительно промолчала и, не оборачиваясь, продолжала стирать.

— Ты сама рассуди, что, в конце концов, лучше? Весь век тянуть свою лямку в одиночку, точно какому-нибудь барбосу на цепи в будке, или…

Магдалэна высоко подняла брови, перестала стирать и подчеркнуто вежливо переспросила:

— Как ты сказал? Барбосу?

Степан слегка покраснел, но Жукаускас, все еще бодрясь, махнул рукой.

— Ну, может, барбоса я и зря упомянул. Не придирайся к словам… Если человеку открывается-возможность… Не лучше разве взяться за настоящее дело?.. Понимаешь?

— До того понимаю, что можешь и не договаривать, — холодно сказала Магдалэна.

— Ну, еще бы, ты же молодец, старушка. — Жукаускас помолчал, с заметным усилием набираясь духу, и вдруг выпалил: — Ну сама подумай: разве я не рабочий, черт возьми?

— Черта ты мог бы и не беспокоить ради такого ясного дела.

— Ладно. Я ведь только говорю, что я рабочий. Разве нет? Мастер, понимаешь ли… Тошнит меня от дырявых кастрюль! Видеть я больше не могу всей этой чертовой бабьей рухляди…

— Не беспокой кого не надо, — холодно повторила Магдалэна. — Значит, ты решил взять да и бросить свою мастерскую? Что ж, там тебе работы меньше будет, что ли?

— Работы, пожалуй, будет и побольше. Да разве я когда-нибудь от работы бегал?

— Ты-то нет. А она от тебя довольно часто бегала. — Терпению Магдалэны подходил конец. — Есть кусок хлеба в руках — ему мало! Ладно, бросай работу, а я завтра же опять пойду по людям стирать. Завтра же!

— Ах ты, боже мой! — в отчаянии схватился за голову старый мастер. — Вот уж до чего дошло! А?..

— Пойду! — с наслаждением повторила Магдалэна. Она выпрямилась, опираясь о край корыта, и коротко и быстро дышала, ожидая еще одного какого-нибудь последнего слова, которое переполнило бы чашу.

Аляна исподлобья внимательно посмотрела на мать и, ничего не сказав, снова опустила голову.

Жукаускас упал духом и расстроился до невозможности. Всего несколько месяцев назад, когда Ланкайскую конфетную фабрику, отобранную у фабриканта Малюнаса, пустили работать в две смены, Аляна получила постоянную работу. Сбылась многолетняя мечта Магдалэны — она могла наконец стирать, гладить, варить, убирать только на свою семью и не ходить по чужим домам. И вот теперь жена угрожает отказаться и от этой своей жалкой радости.

— Ну, что ты так уж… очень-то… — потерянно пробормотал мастер. — Ведь можно еще подумать, подождать… — И, совсем уже впадая в малодушие, невнятно закончил — Я ведь по-хорошему… как ты скажешь, так мы совместно и решим, а?..

Степан давным-давно с радостью бы ушел, да как на грех в комнате установилось такое напряженное молчание, что и пошевелиться было неловко.

Аляна и жалела отца и стыдилась его нерешительности. Она молчала, но была на стороне отца, как всегда, и Магдалэна это с болью и обидой понимала.