Прогулки по средневековью

Римская сельскохозяйственная модель была способна обеспечить растущее население империи большим выбором и разнообразием продуктов: пшеница — это одно дело, но вместе с ней массово разводился виноград, оливковые и фруктовые деревья, а государственные и частные землевладения снабжали города мясом, большим выбором сыров и битой птицей.

Лист/иллюстрация из «Великолепного часослова герцога Беррийского»; рукопись 15 века

Лист/иллюстрация из «Великолепного часослова герцога Беррийского»; рукопись 15 века

Известно, что легионеры Цезаря жаловались, когда из-за прекращения подвоза зерна им пришлось питаться мясом: сильнейшая армия мира одерживала свои победы, находясь на вегетарианской диете. Однако следует извлечь из архивов рекомендации Катона Старшего, который в своем фундаментальном труде «О сельском хозяйстве» («De agri cultura») не без доли черного юмора сообщает:

«Как разумнее всего использовать сельские земли?

Прибыльным разведением скота.

А что лишь немного уступает скотоводству?

Разведение скота, приносящее умеренную прибыль.

А вслед за этим?

Крайне малоприбыльное разведение скота.

Ну а затем?!

Землепашество».

Надо помнить о тесной кооперации между городом и деревней в древнем Риме: весьма развитое промышленное и ремесленное производство снабжало село всем необходимым, от высококачественных орудий труда до предметов домашнего обихода. С падением Рима начинается отток городского населения в более сытую сельскую местность, так же поступает и военно-аристократическая элита варваров (Меровинги), предпочитавшая жить не в приходящих в упадок римских городах, а в своих земельных владениях — они-то постепенно и становятся региональными центрами административно-хозяйственной активности, разумеется, совершенно ничтожной по сравнению с временами империи.

Всеобщая варваризация сказывается и на ремесле, прежде всего на обработке металла для хозяйственных нужд — доходит до того, что одним серпом могли пользоваться на протяжении нескольких поколений, ибо купить новый было практически невозможно или стоил он очень дорого.

На таком вот безрадостном фоне хиреет и сельское хозяйство — а тут еще похолодание, исчезновение образованных агрономов, беспрестанные войны с нашествиями и прочие фатальные неудобства. Единственным и крайне сомнительным плюсом Темных веков приходится считать резкий демографический провал: можно было эмпирическим путем на протяжении нескольких столетий отыскать какую-никакую схему, при которой население зачастую недоедало, но массово от голода не вымирало.

В действительности аграрная культура (если последнее слово вообще применимо к данной эпохе) Темных веков находилась на расплывчатой грани между собирательством и обработкой земли. Пример тому — каштан, получивший большое распространение в Европе: плоды каштана могут использоваться для производства муки, по своему качеству не уступающей ржаной. В эту же категорию мы отнесем дикую грушу и дикое яблоко — вполне возможно, одичавшие и выродившиеся со времен богатых садов Рима. Да и рубеж между хозяйством лесным и хозяйством культурным, возделываемым был сильно размыт — леса, покрывавшие колоссальные площади, являлись исправным поставщиком продовольствия.

Сейчас это прозвучит странно, но прежде всего лес был пастбищем (помните упоминание желудей св. Григорием Турским?) и лишь во вторую очередь — источником древесины: если аристократы имели право охотиться в своих лесных угодьях, получая на стол мясо дичи, то простецы выпасали в богатых дубом широколиственных лесах свиней, питавшихся желудями. Основой животноводства Темных веков было разведение поросят и овец при сравнительно малом числе крупного стойлового скота — уход за коровой и ее содержание на порядок сложнее, чем присмотр за овцами или практически всеядными свиньями.

Итальянский медиевист и культуролог Массимо Монтанари в книге «Голод и изобилие. История питания в Европе» утверждает:

«…один гектар леса может прокормить одну или двух свиней, один гектар луга — нескольких овец, один гектар пашни, даже учитывая смехотворные урожаи тех времен (вплоть до XIV в. они редко превышали сам-три), дает определенно больше. Уже не говоря о том, что зерно хранится легче и дольше, чем мясо (при оптимальных температуре и влажности просо можно хранить 20 лет), из него можно приготовить более разнообразную пищу».

В условиях улучшения климата и роста населения выбор был однозначен — производство зерна. А следовательно, вырубка лесов под новые посевные площади.

Решение принято, пора браться за дело — нужно много хлеба любой ценой! Цена, как обычно, оказалась очень высокой.

* * *

Массимо Монтанари, Фернан Бродель и Жан Фавье, историки, к чьим работам мы еще неоднократно будем обращаться, в один голос утверждают: ориентировочно с VIII века во Франции начинается грандиозный по своим масштабам процесс «внутренней аграрной колонизации» за счет отвоевания у дикой природы площадей под распашку и скотоводство.

Пожалуй, это была самая выдающаяся атака человека на лес за всю историю Европы — исследователь Луи Бадре в «Истории французских лесов», опубликованной в 1983 году, приводит расчеты, что если к 1000 году лесные угодья королевства занимали 26 миллионов гектаров, то после внутренней колонизации осталось всего 13 миллионов. Аббатства, владеющие обширными землями, привлекают новые рабочие руки щедрыми посулами, растет число деревень, в провинции дофинэ крестьяне, обработав долины, начинают осваивать в Альпах горно-лесной пояс — а это еще одно свидетельство наступления климатического оптимума: снег отступает выше, после вырубок и раскорчевки можно обрабатывать землю на высоте около километра и снимать стабильные урожаи.

Около 1500. Июль: Жатва. Часослов Генриха VIII, миниатюрист Jean Poyer

Неблагоприятные последствия столь бурного развития хлеб ного производства очевидны. Эрозия почв или полная вырубка леса — это, в сущности, мелочи. Гораздо хуже другое: возросшее население становится накрепко зависимым от природных аномалий и неурожаев — что мы и видели на примере ужасного рассказа монаха Рауля Глабера, процитированного выше.

Ранние заморозки, обильные дожди, засуха — все они ставят под угрозу благополучие и жизнь огромного числа людей, а особенно поденных наемных работников сельского хозяйства, ставших наиболее уязвимой социальной группой, поскольку хлебные запасы, на которых можно протянуть до следующего урожая, остаются в руках владельцев земли, Церкви, феодалов и свободных зажиточных крестьян…

Прежняя система лесного собирательства и выпаса в лесах животных, совмещенная с ограниченными посевными площадями, в новых условиях работать не могла — повышение рождаемости сразу выявило продовольственные проблемы и разрушило баланс; в свою очередь, «аграрная колонизация» вызвала новый, ранее неизвестный кризис: выбор в пользу массового производства хлеба (весьма слабо компенсировавшегося овощами и зеленью) многократно усилил риски голода. Причем эти риски оправдывались с удручающей регулярностью.

Возник порочный замкнутый круг.

* * *

Несколько слов о лесном хозяйстве. Легенды о Робин Гуде возникли не на пустом месте, и популярность этого персонажа в простонародье более чем объяснима. Как мы выяснили выше, процесс исчезновения лесов принял широкий размах.

С развитием «аграрной колонизации» центральной тенденцией становится повсеместное отторжение прав крестьянских общин на пользование лесами в адрес Церкви и аристократии. Лес становится «дефицитом», а эксплуатация его ресурсов (охота) — привилегией. Появляется регламентация в совершенно немыслимых прежде областях — к примеру, «право на желуди»: хочешь выпасать своих поросят в лесу господина барона, изволь выкупить у него лицензию. Ну а охота в господских угодьях становится преступлением, приравненным к человекоубийству: за браконьерство следовали самые изощренные наказания.

Собственно, непримиримый конфликт Робин Гуда, отца Тука и их развеселой братии с шерифом Ноттингемским и Гаем Гисборном имеет самую что ни на есть социальную и классовую подоплеку, а вовсе не является романтической историей про благородных разбойников — окрестное крестьянство лишено традиционного доступа к лесным ресурсам, охотиться имеют право только «люди короля», сложившийся веками продовольственный баланс рушится, деревенские проявляют вполне обоснованное возмущение.

За Ла-Маншем обстановка складывалась ничуть не лучше — достаточно вспомнить о восстании крестьян в Нормандии (где, заметим, не было крепостной зависимости!) в конце X века. О мятеже есть упоминание в «Histoire des ducs de Normandie» авторства монаха и летописца Гийома де Жюмьежа, написана хроника около 1070 года. Бунт был поднят нормандскими крестьянами из-за важнейшей причины — они требовали «пользоваться по своему усмотрению лесами и водами». Восстание было подавлено с запредельной жестокостью Раулем д'Иври, впоследствии графом и дядюшкой тогдашнего герцога Нормандского, — бунтовщикам рубили руки и ноги, что лишь доказывает: борьба за пользование ресурсами велась с колоссальным ожесточением.

Рукопись 10 века из Бельгии.

Отдельно отметим, что Рауль д'Иври происхождение имел самое сиволапое — отцом его был богатый мельник и землевладелец по имени Эсперленг, а матерью — бывшая наложница герцога Вильгельма I Длинный Меч, родившая последнему вне брака наследника Ричарда Бесстрашного. Что совершенно не помешало потомку мельника и конкубины Раулю резать своих соплеменников ради нарождавшихся сословных привилегий!

Есть обоснованное подозрение, что нормандский бунт 996 года — явление не исключительное и не единичное, и уж тем более удивительны настолько лютые репрессии — мы помним, что с разрешения датчанам Ролло Пешехода поселиться на этих землях прошло всего-то 85 лет, и все нормандцы разных сословий, в сущности, были «своими», потомками свободных скандинавов, а не какими-то чужаками-французами!

Выходит, что на фоне демографического роста, «аграрной колонизации» и изменения типа хозяйствования всего за какое-то столетие социальное и классовое расслоение настолько возросло, что в борьбе за сокращающиеся лесные угодья можно было без зазрения совести рубить руки-ноги даже «своим». Точнее, уже чужакам, так как религиозно-родоплеменная идентичность нормандских викингов столетней давности (датчанин/швед, поклоняюсь Одину, военный вождь лишь первый среди равных) стремительно сменилась идентичностью сословной: господа со всеми преференциями и бесправное быдло, осмелившееся покуситься на статусную привилегию — охотиться и, как следствие, есть мясо дичи.

Ключевое слово здесь — мясо. Продукт, в течение «хлебной революции» ставший роскошью для низов и знаком общественного положения для аристократии.

* * *

Давайте подведем некоторые итоги.

Выработанная к XII-XIII векам новая аграрная схема — постримская и постварварская — пусть и обладала самыми грубыми недостатками, но наконец-то заработала. Прежде всего себя смогли обеспечить питанием социальные низы, и, хотя основу рациона составлял хлеб со второстепенными злачными культурами, в пищу использовалось великое множество овощей и зелени — капуста, репа, чеснок, лук-порей, репчатый лук, огурцы (засаливание огурцов имеет древнейшую традицию). А равно плодовитые и живучие бобовые, только не знакомая нам фасоль, завезенная позже из Америки, а обычный горох и чечевица.

Огородничество и раньше было развито, но теперь овощи становятся существенным дополнением к столу — особенно в случае дефицита хлеба. Кстати, не сохранилось никаких регламентов, касающихся крестьянского огорода; судя по всему, пейзане могли выращивать у себя на участке все что душе угодно.

С «аграрной колонизацией» приходит осмысление вроде бы и ранее очевидного факта — надо создавать крупные запасы зерна, которые позволят пережить вполне возможный недород.

«Продовольственными хабами» становятся многочисленные аббатства, владеющие обширными пахотными землями, и, в меньшей степени, замки сеньоров. Поскольку число деревень после расчистки «диких площадей» за VIII–XII века увеличилось на порядки, центром притяжения стали города — тут мы видим ситуацию, обратную древнеримской: не город способствует развитию села, а деревня становится причиной роста городов как обменно-торговых центров. В свою очередь, исправно снабжающийся продовольствием из окрестностей город, повторяя античную историю, начинает постепенно превращаться в средоточие примитивной промышленности, а не только выполнять функции религиозного центра, как это было в конце Темных веков.

Климат стабилизируется настолько, что XII-XIII столетия становятся если не «золотым веком» аграрной экономики Средневековья, то, по меньшей мере, не испытывают жутких потрясений прошлых веков — бесспорно, неурожаи и призрак голода никуда не исчезли, но таковые становились явлениями локальными, иногда поражавшими отдельные регионы и не принимавшими сокрушительного общеевропейского масштаба.

Тут можно снова упомянуть о природных рисках, оказывавших влияние на «хлебную концепцию» массового питания: сезонная засуха вела к резкому сокращению производства, но это компенсировалось созданными в предыдущие годы запасами как посевного зерна, так и зерна, идущего в пищу. Неудивительно, что к XII веку в моду снова входит пшеница: это означает, что аграрная культура резко возросла, а погодные условия позволяли выращивать этот достаточно чувствительный к теплу злак даже в Англии и Скандинавии.

Иллюстрация из манускрипта The Wolfegg Housebook, показывающая средневековую жизнь. c. 1475-1485

Где достаток — там и излишки. А там, где излишки, человеку становится необязательно ежедневно думать о хлебе насущном, в результате чего мы наблюдаем в Европе следующий после Каролингского ренессанс, так называемое «Возрождение XII века», Renaissance du XIIe siècle, сопровождавшееся бурным ростом интеллектуальной и культурной активности, удивительным после недавнего варварства подъемом литературы, скульптуры, поэзии и архитектуры.

Согласимся, что писать стихи или строить базилику Сен-Дени на голодный желудок не станешь, а для возведения грандиозных соборов нужны рабочие руки, напрочь отсутствовавшие еще триста-четыреста лет назад. И этих рабочих надо хорошо кормить, чтобы не валились с ног без сил.

Мы вряд ли ошибемся, если скажем, что обязаны появлением изумительного по своей красоте и изяществу дуомо в Сиене, рыцарским романам Кретьена де Труа, стихам и трактатам Хильдегард фон Бинген или становлению Парижа как ведущего культурного центра повышению среднегодовой температуры всего-то на 2 градуса Цельсия начиная с VIII века. Что и вызвало аграрную революцию Средневековья, демографический всплеск и, как следствие, расцвет эпохи, продолжавшийся до 1315–1317 годов, когда прозвенели первые звоночки, извещающие о наступлении Малого ледникового периода.

Но об этом мы поговорим в разделе, посвященном неимоверным по своим масштабам кризисам XIV века.

Глава 2

ИДИТЕ В БАНЮ!

Темные и грязные века

При оценке качества жизни человека Высокого Средневековья будет опять же некорректно сопоставлять таковое с другими историческими периодами, существенно отличными по уровню технического развития и материальной культуры. Разумеется, в сравнении с пиком расцвета Древнего Рима мы видим несомненный и огорчительный упадок, а уж если брать XXI век, то и вообще «другую планету».

Повторимся, подходить с нашими мерками к бытовым и социальным условиями XII–XIV веков и картинно закатывать глаза из-за отсутствия (о ужас!) душа или (какой кошмар!) мыла решительно не стоит — мы ведь не падаем в обморок из-за того, что у Юлия Цезаря не было смартфона, а кухарка кардинала Ришелье не готовила жаркое на сковороде с замечательным антипригарным покрытием?

Мыло, кстати, в Средневековье вовсю использовали, пускай оно весьма отличалось от привычного нам, а душ так и вообще получил распространение только в последней трети XIX века, то есть немногим более ста лет назад…

Впрочем, давайте обо всем по порядку.

* * *

Данная тематика вплотную прилегает к климатическому вопросу и количеству доступных ресурсов — а именно дров для отопления. Как мы недавно выяснили, вот уж с чем, а с дровами и материалом для строительства после начала «аграрной колонизации» никаких проблем не было. Миллионы гектаров леса веками расчищались, бревна шли на строительство тысяч новых деревень и сотен городов, вырубка и раскорчевка давали почти неисчерпаемый запас топлива для очагов. Впрочем, не только для очагов.

Купающаяся Вирсавия, Генрих Альдегревер, 1532

Очередной стереотип гласит: Средневековье являлось царством кромешной грязищи, славилось тотальным отсутствием гигиены, а абстрактный «благородный рыцарь» мылся один раз в жизни, и то случайно упав в речку. С «благородными дамами», видимо, дело обстояло еще хуже, поскольку через речки они явно ездили куда реже странствующих рыцарей, предпочитая сидеть в башнях замков за вышиванием и параллельно страданиями по возлюбленному. Далее обычно следует пространное описание культуры русских бань и якобы очевидное сравнение не в пользу «немытой Европы».

Придется огорчить носителей данного мифа: среднестатистический русский князь XII-XIV веков был ничуть не чище немецкого или французского феодала. А последние в большинстве не были грязнее. Возможно, для кого-то эти сведения являются откровением, но банное ремесло в ту эпоху было весьма развито и, по объективным причинам, описанным ниже, оказалось полностью утрачено как раз после Возрождения, к наступлению Нового времени.

Галантный XVIII век стократ более пахуч, чем суровый XIV век.

Удивительное дело, но лично ознакомиться со средневековой культурой гигиены можно прямо сейчас, достаточно приехать в столь архаичную страну, как Исландия, где традиции купания в природных источниках и домашних бань свято хранятся без малого тысячу двести лет, со времен заселения этого североатлантического острова викингами.

Средневековая ванна (баня). миниатюра 15 века.

Древние скандинавы были людьми, ценившими личный комфорт, и хотя викинги не унаследовали банное ремесло от римлян, как другие европейские варвары, исландские колонисты отлично знали, что нет лучше способа согреться в долгий зимний вечер или освежиться после дальней дороги, чем баня.

Первопоселенцам Исландии невероятно повезло — вулканический остров давал достаточно природного тепла для источников, где купаться можно было в любое время года и при любой температуре воздуха под открытым небом. Доселе одним из самых массовых исландских топонимов является laugar («лойгар, купальня»), распространенный даже в абсолютно необитаемом центре страны, где лишь пролегали конные дороги с северного на южное побережье.

Хочется переночевать со всем комфортом? Нет проблем: совсем рядом, за перевалом, можно найти немаленький горячий источник, который так и называется — Landmannalaugar, «купальня людей этой земли». А за ним еще один. И еще…

Равно и устная культура Исландии сохранила в сагах бесчисленные упоминания домашних бань:

«…Люди уже встали из-за стола, а бонд Орм отправился в баню; баня была сделана снаружи».

(«Сага об Ароне, сыне Хьерлейва»).

«Баня была устроена так., что внизу был сделан подпол, а над ним было окошко, в которое заливали воду. Баня была вырыта в земле, двери там на мощных столбах, и вся постройка срублена из нового и самого что ни на есть крепкого леса».

(«Сага о битве на Пустоши».)

«Стюр велел подготовить у подножия Лавовой Пустоши баню; она была вырыта в земле, а наверху над печью было проделано отверстие, чтобы через него поддавать жару. Жара внутри была страшная».

(«Сага о людях с Песчаного берега».)

Римская баня с горячей, холодной и паровой баней и системой отопления комнат.

Других примеров не счесть. Исландцы купались и ходили в бани в течение всего Средневековья, после принятия христианства, в Новое время и, конечно, во время Новейшее — с течением долгих веков ничего не изменилось. Однако тут следует помнить об уникальных природных условиях острова и что в континентальной Европе с горячими источниками дела обстоят несколько иначе. Тем не менее исландский пример весьма показателен.

* * *

Давайте вернемся на материк и обратим внимание на варваров, повергших Рим — тот самый Рим, где бани-термы являлись едва ли не национальным символом, а гигиена считалась чем-то само собой разумеющимся у абсолютного большинства свободных граждан.

Самые настоящие душевые, кстати, придумали еще древние греки, от них это полезное изобретение перекочевало сначала в республику, а за ней и в империю. Однако римляне все-таки предпочитали бассейны и парные.

Завоевавшие Италию лангобарды не только пользовались римскими банями, но и учиняли в них самые черные злодейства. До нас дошла история о том, как лангобардский вождь Хильмихий в 572 году был отравлен собственной женой Роземундой в Вероне по наущению византийского экзарха Лонгина. Известны и скандальные подробности:

«…Тут префект Лонгин стал просить Роземунду, чтобы она убила Хильмихия и вышла замуж за самого Лонгина. Послушавшись этого совета, она развела яд и после бани поднесла ему кубок. Отведав питье, Хильмихий понял, что там был яд, и приказал Роземунде пригубить питье — так они оба иумерли».

(Фредегар. Хроники длинноволосых королей. О королевстве лангобардов.)

Заметим, в летописи фигурирует тот самый невероятно холодный VI век; после неслыханной климатической аномалии 535–536 годов прошло всего-то тридцать с лишним лет. Бани в городе Вероне прекрасно работают, и ими пользуются варвары. А вот знакомый нам св. Григорий Турский сообщает в III книге «Истории франков» о не менее пикантных событиях, касающихся племянницы короля франков Хлодвига Амаласвинты, в конце V века:

«Но когда он узнал, что совершила эта блудница, как она из-за слуги, которого взяла в мужья, стала матереубийцей, то натопил жарко баню и приказал запереть ее там вместе с одной служанкой. Как только она вошла в баню, наполненную горячим паром, она упала замертво на пол и скончалась».

Омовение младенца. Рождество Христово; Балканы. Сербия. Сопочаны; 13 век.