Помоги проекту - поделись книгой:
Ответили:
— Бои идут на Тракторном заводе, а город, видите, горит.
Прошли Ельшанку. Вот уже центр Ворошиловского района.
Всюду пожары и развалины, рвутся бомбы: враг ещё продолжает бомбить. На Астраханском мосту расстаюсь с последним членом бригады, товарищем Глотовой. Бегу одна по Советской улице. От горячего воздуха перехватывает дыхание. Вижу, что тут не пройдёшь — вся улица в огне; беру направление к садику Карла Маркса.
В садике кучками сидят семьи, чьи квартиры сгорели. Оглядываюсь: нет ли тут моих детей? Бегу дальше, решаю во что бы то ни стало пробраться к своему дому. Подбегаю — одни развалины; дома нет, погиб в огне, кругом ни одной живой души. Возвращаюсь назад, бегу по Комсомольской улице, куда, зачем — не знаю. Вдруг, вижу, улицу перебегает знакомая: Ширшова! Кидаюсь к ней. Она говорит:
— Ваша дочь с нами в подвале.
Только я спустилась в подвал, как кто-то закричал:
— Выходите скорее, подвал загорается.
Света бросилась ко мне, плачет:
— Мама, милая, я думала, что не увижу тебя. Вовочку я не нашла. Детский сад сгорел.
Я перевела дочь в другой подвал и пошла искать сына по всем убежищам. Долго искала, пока поняла, что поиски напрасны.
С. Н. Висков
Мне надо было идти на ночное дежурство, и я по установленному для себя графику в 15 часов лег спать. Моя жена, Антонина Васильевна, разбудила меня в 18 часов, тоже точно по графику, когда вокруг уже рвались бомбы. Сунув в карман приготовленный женой сверток с пирожками, я поспешил на станцию Сталинград 1-й. Я работал тогда дежурным по станции.
В этот день большинство работников моей смены шли прямо на пост и о вступлении на дежурство докладывали мне по телефону, сообщали о падении бомб и возникновении пожаров. К месту пожаров немедленно подавались цистерны с водой, заранее расставленные на путях; на разрушенные при падении бомб путевые участки высылались восстановительные бригады.
В течение двенадцати часов не отрывал я трубки телефона от уха ни на одну минуту, если не считать вынужденного перехода из своей дежурки на КП, заранее оборудованный дублирующей связью. Это было в первом часу ночи. Погрузной двор был уже в огне. Вскоре запылало и разрушенное депо. Начальник станции Тимошенко и секретарь парторганизации Попов всю ночь руководили оперативной работой. Заместители начальника станции Сидоров и Новицкий руководили бригадами в парках и сами работали — и за машинистов и за пожарников. В КП они забегали изредка — в касках, грязные, мокрые. Диспетчером в эту ночь дежурил Кудинов, человек, который даже в такой обстановке находил материал для своего неистощимого юмора. В самый разгар бомбёжки, когда взрывы следовали один за другим без интервалов, он вызвал меня по телефону и спросил:
— Как у вас там — не слышали еще сигнала отбоя? Кажется, пора бы уже.
Как раз в это время рядом с нами, на северо-кавказском тупике, упала крупная бомба. Страшный взрыв потряс КП, зашатались столбы, посыпалась штукатурка. Кудинов, конечно, услышал и понял, в чём дело.
— Где это? — спросил он.
— Как будто бы здесь, в КП, — ответил я.
— Ну ничего, продолжайте работать, — сказал Кудинов.
Под утро начальник станции приказал мне расставить у всех мостов и переездов по 8—10 груженых вагонов, чтобы в случае прорыва к станции немецких танков свалить эти вагоны, закрыть врагу проход. К концу моего дежурства это задание было выполнено, так же как и все задания по выборке вагонов с боеприпасами, горючим и другими срочными воинскими грузами.
В 8 часов утра меня сменил товарищ Данченко. После того, как я сдал дежурство, меня сразу, как ток, пронзила мысль: «А где же Антонина Васильевна, что с ней?» Так как и после дежурства уходить с КП нельзя было без ведома начальника станции, я обратился к нему, и он разрешил мне отлучиться на два часа.
До моей квартиры было всего метров сто. Я пробежал их единым духом. Дверь была перекошена, смята — не пройдёшь. Я — в окно. В квартире — всё на месте, только засыпано штукатуркой, никого нет. Выпрыгнув из окна, я побежал по Гоголевской и стал осматривать по пути все бомбоубежища. Антонина Васильевна оказалась в подвале дома возле кафетерия. Дом этот уже горел, огонь лизал вход в подвал. Надо было скорее выводить жену. Вышли с ней на улицу, стоим и думаем: «Куда бы нам теперь пойти?»
Какой-то незнакомый гражданин, пробежавший мимо, догадался, о чём мы думаем, показал рукой на кафетерий и прокричал:
— Идите туда. Под кафетерием хороший подвал.
Мы послушались его совета. Подвал, действительно, был хороший, а главное то, что над ним было шесть этажей — надёжное место. Я перенёс сюда из квартиры самое необходимое, устроил жену в удобном уголке и отправился обратно на КП.
Следующее мое дежурство началось утром 25 августа и продолжалось двенадцать дней, так как большая часть работников железнодорожного узла была эвакуирована за Волгу и оставшимся пришлось работать бессменно, выполняя задания военного командования. Наш КП сгорел, но бесстрашный электромонтёр Колчев успел вытащить из него телефоны и коммутатор. Новый КП был оборудован в бомбоубежище на привокзальной площади. Но условия работы теперь были другие: на КП долго никто не оставался. Начальник станции лично подавал вагоны с зерном на мельницу, выводил порожняк. Мне тоже приходилось сопровождать составы, наливать цистерны бензином, откатывать от огня вагоны с ценным грузом. Основные выходы железнодорожного узла были закрыты ещё в ночь с 23 на 24 августа, но выходы на Сарепту и к Волге через Банную продолжали действовать, пока сюда не прорвались наземные войска противника.
Вернувшись с постройки оборонительного рубежа у станции Воропоново, я пришёл в свое паровозное депо. Тут уже всё было разрушено. Мне надо было доложить своему начальнику, что я прибыл, и получить от него задание. Начальник работал в убежище. Выслушав мой доклад, он сказал:
— Найди исправный паровоз, заправь его и начинай работать по указанию военного коменданта.
Исправного паровоза найти не удалось. В поисках его я добрался под бомбёжкой до станции Банной. Там в тупичке стоял паровоз с несколькими пробоинами в тендере. Я решил его заправить. Мне дали в помощь группу бойцов. Началась жаркая работа. Одни пилили шпалы, другие забивали пробоины в водяном и нефтяном баках, третьи таскали воду в тендер. Прошло не более полутора часов, как паровоз вновь ожил.
Военный комендант поставил мне задачу: вывезти составы с военным грузом, стоящие на перегоне Сталинград — Разгуляевка, где уже шли бои с немцами, прорвавшимися к заводскому району города. Первый эшелон застрял у Мамаева кургана. Подъехать к нему было нелегко из-за сильной бомбёжки и артиллерийско-миномётного огня. Я не знал, в каком состоянии эшелон, можно ли его тащить. Чтобы выяснить это, я слез с паровоза и ползком подобрался к составу. Осмотр показал, что задание выполнить можно.
При спуске состава на станцию Сталинград-1 противник не сумел повредить мой паровоз, если не считать нескольких пробоин в водяном баке. Но потом немцы увидели, что составы уходят у них из-под носа, и стали засыпать нас минами. При спуске последнего состава прямым попаданием мины в паровоз был сбит клапан Альфа. Вторая мина пробила нефтяной бак. Все мои усилия удержать пар и нефть были тщетны. Паровоз без пара спустил состав к станции и на этом закончил свою боевую жизнь.
Я решил, что надо найти другой паровоз. Пробираясь среди горящих вагонов — где бегом, где ползком, — я нашёл на южной стороне станции паровоз № 3783. Проверил — исправный, но наличие воды и топлива позволяло только добраться до станции Банной. У меня не было уверенности, что смогу на станции набрать воды и топлива; поэтому, подготовив паровоз к заправке, я побежал на Банную. Убедившись, что сомнения были напрасны, поспешил обратно к паровозу. Со мной пришёл помощник машиниста Максимов. В эту ночь нам пришлось с ним потрудиться, так как паровоз стоял на повреждённом пути и, чтобы вывести его из тупика, надо было сменить одно звено рельс. Немцы навесили в воздухе много «люстр», и мы работали при их свете.
На Банную прибыли утром. Набрав в паровоз воды и топлива, я доложил коменданту, что готов к выполнению дальнейших заданий.
Задание было дано немедленно: взять с разливки две цистерны с горючим, одну цистерну с водой и доставить их к лесочку у разъезда Разгуляевка, куда подойдут автомашины. Этот перегон находился под особым наблюдением противника, поставившего себе целью не выпустить из Сталинграда к нашей передовой линии ни одной цистерны с горючим. Мы с Максимовым прорывались сквозь ураганный огонь, попеременно забивая пробоины то в цистернах, то в паровозе. Несмотря на эти трудности, горючее было доставлено в указанное место.
На обратном пути при подъезде к входному семафору станции Банной паровоз был разбит прямым попаданием снаряда; при этом тяжело ранен мой помощник. Я вынес товарища Максимова из паровоза, положил на плащ-палатку и дотащил до берега Волги, где сдал медсёстрам, отправлявшим раненых на левый берег.
Когда я доложил о своём положении коменданту, он сказал, что паровоз можно найти на станциях Волжская или Ельшанка; надо взять двух бойцов и пойти с ними туда. Мы пошли ночью. Не доходя до станции Волжской, я увидел за мостом во тьме силуэт паровоза. Подойти к нему было невозможно — мост обстреливался артиллерийским и миномётным огнем. Мы легли и ползком добрались до паровоза. Паровоз стоял под парами, но бригады на нём не было. Наличие воды и топлива позволяло двигаться. Только я закончил осмотр паровоза, как подошёл какой-то военный и спросил:
— Бригада есть?
Я ответил:
— Есть один машинист.
Он сказал, что надо сейчас же взять вагон с пшеницей и доставить на станцию Сталинград-1 на мельницу. Понимая важность этого задания, я приступил к выполнению его, не требуя, чтобы приказ подтвердило мое начальство.
До Мясокомбината мы доехали легко, дальше путь был под огнём. На переезде нас встретил начальник станции Сталинград-1 Тимошенко, и мы вместе с ним подали на мельницу пшеницу, а потом стали убирать оттуда вагоны с мукой. Мельничный путь был всё время под обстрелом, но я запасся разными инструментами и устранял повреждения как паровоза, так и пути. Как ни старался враг парализовать работу мельницы, это ему не удалось.
Когда началась эвакуация сталинградского железнодорожного узла, меня зачислили в оперативную группу, которая должна была остаться для выполнения заданий военного командования. Первой моей работой во фронтовой обстановке была перевозка зерна со станции Банной на мельницу. На Банной стояло 120 вагонов с хлебом. Мы перегоняли их на мельницу, зерно немедленно размалывалось и развозилось на машинах по воинским частям, защищавшим город. Только была закончена выгрузка последнего вагона, вблизи разорвались две бомбы. Меня выбросило воздушной волной из вагона; я сильно ушибся и потерял сознание. Придя в себя, я поднялся, подошёл к паровозу и, убедившись, что машинист жив, сказал, что можно ехать.
Машинист показал на седьмой путь. Там горела цистерна с керосином. Керосин разлился, огонь полыхал и на нашем пути. Я решил, что ехать все-таки надо, и влез на паровоз. Подъехав к горящей цистерне, мы открыли регулятор, и паровоз с семью вагонами проскочил через пламя.
На шестом пути рядом с горящей цистерной стояли вагоны — и груженые и порожние. Они загорались, надо было их спасать. Это удалось сделать. Семнадцать не тронутых огнём вагонов было отцеплено от горящих и привезено на станцию Банная. После этого комендант станции приказал нам вернуться в Сталинград и при любых условиях привезти оттуда два вагона с медной проволокой и телефонными проводами, стоящие на 2-м северном пути, чтобы в Банной перегрузить их на баркас.
Машинист, узнав, что надо ехать опять в Сталинград, выглянул из окошечка, посмотрел в сторону города и покачал головой.
— Видишь, что делается в Сталинграде, — куда поедешь? Но что бы там ни происходило, ехать надобно.
И мы поехали.
В Сталинграде, вытаскивая вагоны с проволокой, несколько раз приходилось прятаться в щели, так как враг всё время бомбил железнодорожный узел. Все-таки мы взяли эти вагоны и отправились обратно на Банную. Поравнявшись с Мамаевым бугром, остановились: впереди немецкие самолёты бомбили так, что, казалось, невозможно проскочить. Подождав, пока впереди поутихнет, поехали дальше. Подъезжая к семафору, я увидел, что на нашем пути стоит бронепоезд, бьёт по немецким самолётам; крикнул машинисту:
— Держи машину!
Машинист остановил паровоз у самого бронепоезда. Я слез и попросил командира пропустить нас на станцию. Он осадил бронепоезд. Путь был открыт, и мы доставили вагоны на место.
А. П. Модина
Работники Ворошиловского райкома партии и райкома комсомола были переведены на КП, в подвал на углу Баррикадной и Клинской, а мне и Шуре Агеенковой пришлось остаться дежурить в райкоме. Часть здания была уже снесена бомбой. Я сидела с телефоном на полу в углу полуразрушенного кабинета и отвечала на звонки. Мне задавали разные вопросы. «Ну, как?», «Какое положение на передовой?», «Как вы себя чувствуете?» Некоторые товарищи говорили:
— Крепитесь, крепитесь, товарищ Модина!
Шура Агеенкова лежала на полу в коридоре, чтобы заменить меня, если потребуется. Потом ее вызвали на КП.
И вот последний звонок секретаря райкома партии товарища Одинокова:
— Товарищ Модина, вы живы?
— Да, — ответила я.
— Давайте, перебирайтесь на капе, — сказал он.
Я собрала все документы, двести чистых бланков комсомольских билетов, сложила их в пачки, перевязала, обвесилась ими и выбралась на улицу. От подвала КП меня отделяли три пылавших квартала. Пока я пробежала их, на мне обгорело платье. На КП мне предложили переодеться в мужскую одежду. Мне дали чёрную форму ремесленного училища. Рукава гимнастёрки и брюки оказались очень короткими для моего довольно большого роста, но тут уж не приходилось обращать на это внимание.
Вечером секретарь райкома партии уехал на КП Городского комитета обороны, в Комсомольский садик. Наступила ночь, а он всё не возвращался. Мы с Долгановой, инструктором райкома, решили отправиться на розыски товарища Одинокова.
Страшно вспомнить путь по горящему городу. На спуске к Астраханскому мосту, среди моря огня, мимо нас прошёл слон, убежавший из зоопарка. Потом мы встретили двух людей с автоматами, пробиравшихся к Волге. Мы подумали, что это — немцы, разведчики, и остановились в ужасе. Но они прошли, не заметив нас.
В Комсомольском садике, спустившись в глубокое подземное убежище, мы стали спрашивать всех, не видел ли кто товарища Одинокова. Нам сказали, что Одиноков был здесь, но, кажется, уже уехал. Вдруг из одного тёмного уголка раздается его голос:
— Саша, это ты?
Оказалось, что он хотел уже ехать, но присел и заснул, так как несколько ночей не спал. Он сказал, что мы тоже должны хоть часик отдохнуть. Я только присела на ступеньку лестницы, как тотчас же заснула. В убежище было тихо. Слабо доносились взрывы бомб.
Утром мы вернулись вместе с Одиноковым на районный КП. Вскоре после нашего приезда позвонил дежурный с пожарки номер два. Этот пост находился на крыше одного из соседних домов.
Дежурный сообщил, что на него летят бомбы. Спустя минуту он опять позвонил и сказал весёлым голосом:
— Я жив, товарищи.
Проходит еще несколько минут, и он сообщает, что бомбы летят на КП. Мы стали прощаться друг с другом. Фугаска попала в угол нашего здания. Один выход совершенно завалило. Двоих наших товарищей убило, троих ранило. В наше помещение стал проникать огонь. Выбравшись из КП, мы добежали до садика, что напротив Дома грузчиков, и легли на землю. Признаться, мы уже не знали, что нам делать. Неподалеку от нас, на станции Волжской, горел состав с боеприпасами. Рядом работали пожарники. В нашу сторону летели осколки рвущихся снарядов, бомб и пули. Мимо куда-то бежали коровы и свиньи. Когда я работала, не страшно было — о смерти не думала, а тут подумала, и страшно стало.
Мы пролежали часа два, и вдруг к нам подъехал на машине секретарь райкома. Он вывез нас к заводу имени Петрова, в южную часть города. Там мы расположились на ночь в блиндажах и землянках. Утром к нам приехал на легковой машине секретарь обкома комсомола товарищ Левкин. Он нам сказал, что партийная организация поручила комсомолу выполнение особого задания: весь центр города горит, по блиндажам бродит много беспризорных детей — надо их собрать. Мы поехали вдвоём с товарищем Долгановой.
Трудно было пробираться среди развалин. На улице лежали убитые, на трамвайной линии стояли остовы вагонов. На углу Рабоче-Крестьянской и улицы Молотова мы встретили двух девушек, и спросили их:
— Куда вы идёте?
Они были очень взволнованы и ответили:
— Куда глаза глядят.
— Почему вы так отвечаете? — спросила я.
— Ну, скажите, что нам делать! Город горит, за Волгу перебраться трудно.
— Пойдёмте, девушки, с нами работать, — предложила я.
Они посмотрели на нас недоверчиво, спросили:
— А вы кто такие?
Узнав, что я секретарь райкома комсомола, девушки очень обрадовались. Одна из них оказалась кандидатом партии, другая комсомолкой с «Красного Октября».
Наше знакомство началось с того, что мы крепко обнялись. Новые товарищи спросили:
— А что же мы будем делать?
— Прежде всего надо найти место для сбора детей, потерявших родителей, — ответили мы.
Все вместе мы пошли искать, и вскоре место было найдено — три комнаты в подвале Дома грузчиков, где раньше был кондитерский цех. Когда мы занялись расчисткой этих комнат от мусора, к нам подошёл один паренёк, спросил удивлённо:
— Зачем вы это делаете?
Я сказала ему, для какой цели мы расчищаем комнаты. Он посмотрел мне в глаза и спросил:
— А вы кто?
Я ему ответила.
— Вот это здорово! — сказал он. — Здравствуйте, товарищи!.. Я — Миша Медников, комсомолец с Тракторного. Несколько раз пытался добраться до завода — ничего не вышло. Прошу вас — примите меня в свою бригаду, буду делать всё, что вы меня заставите. Могу привести еще одного товарища; он хороший затейник — будет развлекать детвору.
После того как комнаты были расчищены, я вспомнила, что в Доме грузчиков на втором этаже помещался детский сад. Все пятеро поднялись мы наверх и стали перетаскивать со второго этажа в подвал детские столики, скамеечки и раскладушки.
Поделиться книгой: