Всемирный следопыт, 1929 № 01

_{Отчаянно цепляясь за камень, Петр Иваныч кое-как удержался…}

Справившись на камне, Петр Иваныч взглянул на воду, ожидая увидеть разбитые бревна и тонущих людей, и дух у него захватило: плот летел через буруны целый, со всеми людьми, а он сидел на камне в самом сердце порога, оглушаемый ревом воды, обдаваемый брызгами…

Пока Петр Иваныч спасался на камне, плот, надвинувшийся на него левой стороной, соскользнул в воду и поплыл дальше. Крепь выдержала и, окунувшись в буруны, плот, перекошенный, но целый, вышел из порога на широкий фарватер и в километре ниже села стал подваливать к берегу.

На берегу против порога волновались, бегали, указывали друг другу на человека, оставшегося на камне. Но Петр Иваныч далеко не сразу заметил эту суматоху. Как опасность, так и отчаянная нелепость его положения так безжалостно ясно предстали перед ним при виде уходящего плота, что он на несколько минут лишился способности замечать еще что бы то ни было.

V. Пленник Уточки.

Когда прошел первый приступ острого стыда и отчаяния, Петр Иваныч огляделся. Он находился на небольшом, в какой-нибудь десяток квадратных метров, камне, очень невысоко выдававшемся над водой. Большую часть вида вверх по течению загораживала длинная и сравнительно высокая масса Смирены. Позади нее по течению была относительно тихая заводь; но как раз перед камнем, на котором сидел Петр Иваныч, заводь эта кончалась: струи, срывавшиеся с правой и левой стороны Смирены, тут соединялись, чтобы тотчас же с ревом и пеной разбиться о прибежище Петра Иваныча. Между ним и правым — деревенским — берегом стремительно неслась гладкая, слегка волнующаяся струя плотохода; за ней ревел Кулюмес, каскадами сбрасывая с себя яростно налетавшую воду; а за Кулюмесом несся другой поток, отделяющий его от берега. В сторону левого берега река представляла беспорядочно клокочущий между камнями котел перебойных струй.

Не было никакого сомнения, — Петр Иваныч сидел на Уточке… Он с ужасом вспомнил, что однажды, когда он стал подробнее расспрашивать дедушку Егора, как подъезжают на лодке к камням порога для спасения застрявших на них людей, тот решительно утверждал, что можно подъехать к любому камню, кроме… Уточки.

— С Уточки, паря, мудрено снять. Разве что плот мимо ее пустить поближе, — говорил старик.

Петр Иваныч еще раз огляделся. Положительно, старик был прав. Камень был слишком мал для того, чтобы ниже его по течению образовалось затишье: разбивавшиеся о него струи, обойдя камень, тотчас же соединялись и с прежней скоростью неслись дальше, к буруну в нижней части порога.

Мало того, Петр Иваныч знал, сам видел, что во время прибыли воды невысокая Уточка почти скрывается из вида и бешеные волны то и дело перелетают через нее. А прибыль воды в Катуни может случиться в любое время, — стоит пройти хорошему ливню где-нибудь выше по течению. Петра Иваныча охватило отчаяние…

Как бы подчеркивая безвыходность его положения, из-за С. мирены вдруг вылетел плот и с головокружительной быстротой промчался в каких-нибудь трех метрах от Петра Иваныча. На плот легко было бросить что угодно, но нечего было и думать попасть самому.

Петр Иваныч боялся глядеть на воду: от бешеного бега струй у него начинала кружиться голова, и он чувствовал, что вот-вот сползет с камня в ревущую воду. Люди на берегу кричали ему что-то, но из-за рева порога нельзя было разобрать ни слова.

Петр Иваныч осторожно, едва двигаясь, выбрал сравнительно безопасное положение на камне, лег и закрыл глаза, чтобы не видеть окружающего ужаса…

Сколько времени он пролежал так, в оцепенении, он себе не представлял. Наконец солнце так припекло его к голому камню, что лежать стало невыносимо. Нужно было что-то сделать, лучше всего — намочить голову, да пожалуй, и сухие места камня.

Петр Иваныч открыл глаза и, стараясь не глядеть на мчащуюся мимо воду, осмотрелся. Солнце ушло далеко за полдень. Намочив голову, Петр Иваныч взглянул на берег и увидел, что к обрывистым скалам Шиша прислонены две широкие тесины, и знакомый дачник из Агничкиной компании, лепясь по обрыву, усердно выводит на них известкой огромные, в половину человеческого роста буквы.

Напряженно следя за его работой, Петр Иваныч букву за буквой по мере их появления прочел:

«3-А-В-Т-Р-А Ж-Д-И П-Л-О-Т-А»

Больше на тесинах места не нашлось. Но и без дальнейших пояснений Петру Иванычу было ясно, что спастись можно только прыжком на проходящий близко от камня плот. Удастся ли провести плот достаточно близко к Уточке и в то же время не разбить об нее?.. Вот что пришло теперь в голову Петру Иванычу. Но как бы то ни было, другого пути к спасению не было.

Петр Иваныч махнул рукой и кивнул в знак того, что понял сообщение. Потом снова лег и закрыл глаза, так как почувствовал головокружение.

VI. Упущенные плоты.

К вечеру дал о себе знать голод. Есть было решительно нечего. Можно было только обманывать желудок, усиленно наполняя его мутной катунской водой. Так Петр Иваныч и делал. И каждый раз, как он нагибался к воде и черпал ее пригоршнями, он боялся, что вот-вот закружится голова, он потеряет равновесие и упадет в ревущий поток.

Зашло солнце. Постепенно стемнело. Ночь была безлунная. Еле виднелась бурная стремнина вокруг, но зато еще грознее, безжалостнее ревела она. В темноте Петр Иваныч совсем замер, боясь неверным движением сбросить себя в порог.

Ужас положения гнал от него сон. Вдобавок ночь становилась все прохладнее. У Петра Иваныча зуб на зуб не попадал. Согреться единственным возможным способом — усиленными движениями— в темноте нечего было и думать. Оставалось свернуться как можно плотнее и дрожать.

Недолга летняя ночь, но Петру Иванычу она показалась бесконечной. И когда, наконец, взошло солнце, он готов был плакать от радости.

Почти сразу после восхода солнца на Шише против Петра Иваныча стали показываться люди. Они глядели на обитателя Уточки, делали ему одобряющие знаки, пытались кричать, но слов не возможно было разобрать.

Петр Иваныч чувствовал себя, благодаря этим знакам внимания, не таким одиноким, не так безвозвратно оторванным от мира. Кроме того, сегодня он ждал плота.

Однако была в этом ожидании и неприятная сторона: надо было все время глядеть, борясь с головокружением. А приступы головокружения от голода усилились. Глядеть вверх по течению, откуда должен был притти плот, — мешала Смирена. Глядеть все время на вырывавшийся из-за Смирены поток, на котором. должен был показаться плот, Петр Иваныч был не в силах— кружилась голова. И он старался глядеть поверх воды на сменявшихся на берегу людей, надеясь, что ему дадут знак, когда сверху покажется плот.

Прошло несколько часов. Наконец на Шише оживились, усиленно замахали руками вверх по течению. Петр Иваныч понял и уставился на Смирену.

Прошло минут десять, показавшихся Петру Иванычу часами… И вот, наконец, из-за Смирены вылетел долгожданный спасительный плот. Петр Иваныч видел, как сильные удары переднего весла гонят плот к Уточке, и приготовился прыгнуть.

Близко от Уточки летел плот. Петр Иваныч бросился к краю камня… Но от быстроты движения мчавшегося мимо плота замелькало в глазах, замерло сердце, подкосились ноги… И вместо того чтобы прыгнуть, Петр Иваныч бессильно опустился на камень.

А плот виднелся уже далеко внизу, купаясь в буруне. Петр Иваныч зарыдал…

Когда он снова поднял голову, с берега отчаянно махали ему и снова указывали вверх по течению. Не успел он понять, что это значит, как из-за Смирены показался второй плот.

Но едва плот обогнул Смирену, как забурлила под ним «пучина». И несмотря на отчаянные усилия гребцов, второй плот бросило к Кулюмесу, и он с трудом прошел мимо этого страшного врага. Уточка с Петром Иванычем осталась далеко в стороне.

На берегу толпились, переговариваясь. И наконец один из зрителей неудачного спасения Петра Иваныча полез по обрыву к тому месту, где все еще стояли прислоненные к камням доски с надписью, и указал на слово: «ЗАВТРА».

Петр Иваныч понял, что сегодня плотов больше не будет и ему предстоит провести еще одну ночь на Уточке. Он лег и закрыл глаза по-вчерашнему.

Однако испытания этого дня еще не кончились. Из-за гор выползла туча. Все приближаясь и усиливаясь, зарокотал гром. И на Петра Иваныча хлынул ливень. Вечер он встретил, мокрый до нитки…

_{На Петра Иваныча хлынул ливень…}

VII. «Прыгай, чорт!..»

Вторая ночь на Уточке оказалась для Петра Иваныча куда хуже первой. Тучи затягивали и без того безлунное небо. Тьма была почти полная, и в ней гремящий со всех сторон рев порога казался вдвое ужаснее. Мокрая одежда не только не защищала от сырой прохлады, но наоборот, холодила еще больше. Петр Иваныч продрог насквозь, до неудержимой внутренней дрожи. Вдобавок голод немилосердно грыз и крутил внутренности злополучного узника Уточки…

Петр Иваныч дошел до такого отчаяния, что его начала соблазнять возможность покончить разом со всеми страданиями, соскользнув с камня. Только проснувшийся инстинкт самосохранения помешал ему отдаться соблазну.

Новый рассвет он встретил как избавителя от мучений. Однако при свете дня обнаружилось новое осложнение. После ливня Катунь за ночь заметно прибыла. Петр Иваныч оцепенел от ужаса. Что если прибыль будет продолжаться? Если Уточку начнет заливать?..

Ночью подавленному тьмой и продрогшему до мозга костей Петру Иванычу казалось соблазнительным сползти с камня и разом покончить с мучениями; но перспектива сидеть и, наблюдая прибыль воды, ждать, когда она сама доберется до него, смоет, сорвет, закрутит в реве и пене, возбудила в нем новый прилив ужаса.

Река, казалось, дышала: вода то сбегала куда-то, немного понижая уровень, то снова поднималась. С каждым таким подъемом вода все ближе и ближе подвигалась к верхней площадке камня.

Петр Иваныч чувствовал слабость. Он был уверен, что если сегодня не удастся попасть на плот, завтра у него не-хватит сил даже на маленький прыжок; и если даже вода не поднимется слишком высоко, он все равно погибнет.

Часы проходили то в приступе отчаяния, то в проблеске надежды. Хорошо было уже то, что жаркое летнее солнце, поднявшись повыше, высушило одежду Петра Иваныча и согрело его.

Наконец, около полудня с берега снова энергично замахали ему, указывая вверх по реке. Он приготовился встретить плот.

Как и вчера, плот вылетел из-за Смирены и несся, казалось, прямо на камень. Но короткий взмах руки сплавщика, три-четыре сильных удара весел, и плот мчится мимо, чуть не задевая Уточку левым боком. Чтобы попасть на него, нужен даже не прыжок, а просто широкий шаг.

Петр Иваныч занес ногу… И снова рябит в глазах, замирает сердце, дрожат колени. А плот летит мимо…

— Прыгай, чорт паршивый! — свирепо кричит сплавщик.

Петр Иваныч зажмурил глаза и прыгнул наудачу. Его ноги рвануло быстро мчавшимся плотом, он нелепо взмахнул руками и упал, больно ударившись носом о бревно. Сильная рука ухватила его за шиворот и посадила на одно из бревен.

В ту же минуту плот обдало пенистыми волнами буруна. Не держи Петра Иваныча за шиворот все та же благодетельная рука, он, чего доброго, покатился бы по плоту и свалился бы с него в воду.

Петр Иваныч начал приходить в себя, и первое, что он осознал, был поток отборной ругани, которую сыпал на него чей-то знакомый голос. Он робко поднял глаза и увидел над собой обладателя благодетельной руки — Ивана Орлова.

— И какой тебя чорт понес с целого плота на камень-то?! — орал на него Орлов, то и дело прибавляя самые забористые словечки. — Это надо отпетым дураком быть, — плот не разбило еще, а он на камень скок!.. Из-за тебя, холеры, тридцать человек жизни решиться могли, — три плота не-путем вести пришлось! Ты что думашь, язей те в сердце, игрушки это — в самых воротах не-путем итти, к Уточке подгребаться?! Проще простого и плот и народ решить! А он расселся, как барин, прыгать не прыгат!.. Пошто первый плот пропустил?! У, напасть те задави!!. Становь теперь ведро на всю артель. Даром, что ли, тебя добывали! — неожиданно закончил спаситель.

От боли в ушибленных местах, от потока ругани, которой нельзя было оскорбляться, так как она, — Петр Иваныч чувствовал это, — была вполне заслужена, но больше всего от сознания, что он все-таки спасен, Петр Иваныч разрыдался…

Жалкую фигуру представлял собой Петр Иваныч, когда полчаса спустя он сходил с плота, подвалившего к берегу в километре ниже порога. Он дрожал и пошатывался; кровь из разбитого носа, смешиваясь со слезами, текла на мокрый костюм.

О, да, его встречало почти все население Манжерока, почти все дачники. Но разве о такой встрече мечтал он, пускаясь в плавание! Если и пожалели его две-три сердобольные дачницы, их голоса утонули в хоре насмешек, иронических поздравлений, а то и просто ругани в стиле Ивана Орлова.

Была тут и Агничка. Но, увы! когда Петр Иваныч поднял на нее молящий о пощаде и сочувствии взор, она передернула плечами и молча отвернулась.

_{Агничка передернула плечами и молча отвернулась…}

На другой же день, выдав Ивану Орлову по его настоятельному требованию сверх пятишки еще на полведра для артели «за спасение», Петр Иваныч нанял ямщика и покатил обратно в Бийск.

На выезде из села, когда с дороги открылся как на ладони порог, ямщик обернулся к Петру Иванычу:

— Вен она, Уточка-то! Гляди, паря, на ее в последний раз, любуйся! Поди, соскучишься теперь без ее.

Петр Иваныч помянул чорта и повернулся к порогу спиной. Он был сыт Уточкой по горло…

Галлерея колониальных народов мира

АВСТРАЛИЙЦЫ

(К таблицам на 4-й стр. обложки)

_{Карта Австралии. Штрихами обозначен район кочевий племени «арунта».}　

Когда европейские мореплаватели впервые высадились на негостеприимные пустынные берега Австралии, они не нашли эту часть света незаселенной. Они застали здесь коренное темнокожее население, которое мы называем собирательным именем «австралийцы».

Здесь, в Австралии, изолированной ее островным положением от культурных влияний соседей, среди своеобразного растительного и животного мира (сумчатые млекопитающие), это население создало и сохранило первобытную своеобразную культуру, не знающую ни металлов, ни земледелия, ни домашних животных, — культуру «зари человечества».

Австралийцы — бродячие охотники. Небольшими ордами в несколько десятков мужчин, женщин и детей бродят они по строго ограниченной от соседей территории; мужчины — в поисках зверя и птицы, женщины — для собирания диких плодов и кореньев. Заостренная палка для выкапывания кореньев — это примитивнейшее земледельческое орудие — необходимая принадлежность каждой женщины. Не даром в женщинах видят зачинателей земледелия в противоположность мужчине — охотнику и рыболову.

Рыба, пресмыкающиеся и насекомые, которых австралийцы очень любят, дополняют их пищевые продукты.

При таком характере хозяйства австралийская семья недолго задерживается на месте.

Жилищ, в нашем смысле, у австралийцев вовсе нет. Заслон из коры, устанавливаемый наклонно по направлению ветра и дождя, составляет их единственный кров. Главное назначение такого «ветрового заслона» — защита огня, этого «главного дара богов», добыть который австралийцу нелегко. Добывают огонь трением двух кусков дерева, употребляя для этого нередко бумеранг — прославленное, своеобразное орудие австралийцев. Бумеранг — узкая, плоская, около трех четвертей метра длины палка, изогнутая под тупым, или близким к прямому, углом. Правильно сделанный, брошенный опытной рукой, бумеранг обладает замечательным свойством возвращаться назад к бросившему его. Употребляют его при охоте на птицу и мелких млекопитающих на расстоянии до 200 шагов.

Другим важным изобретением австралийцев, в котором сказался охотничий опыт и гений первобытного человека, является метательная дощечка, особое приспособление для метания копья. Это — слегка вогнутая доска с ручкой на одном, с крючком на другом конце; крючок (обычно — зуб кенгуру) вкладывается в отверстие на нижнем конце копья. Метательная дощечка, которую держат с вложенным в нее копьем на уровне глаза пальцами правой руки, дает копью правильное направление и увеличивает (действием наподобие рычага) силу удара.

Копье австралийцев весьма простого устройства. Это — тонкая заостренная палка, длиною около двух метров, иногда с зазубринами из кремня на конце.

Палицы — грубые дубины с зубцами на толстом конце.

Лука — важнейшего технического изобретения первобытного человека — австралийцы еще не знают.

Кроме дерева, материалом для орудий является камень. Можно сказать, что европейцы застали туземное население Австралии в каменном веке. Топоры, ножи, скребки из камня — обычный инвентарь, очень напоминающий изделия древнекаменного века Европы. Австралийцы для нас — живые свидетели давно пройденных человечеством этапов развития.

На нашем рисунке показана стоянка австралийцев. Охота прошла удачно: убит кенгуру— лучшая добыча. Быстро сооружен ветровой заслон. С копьем в одной руке, с метательной дощечкой в другой — вернувшийся на стоянку охотник. Старик добывает огонь. Другой каменным ножом здесь же свежует добычу. Приготовление пищи — дело несложное: накаленные в огне камни суют во внутрь освежеванного кенгуру, кладут его на золу очага — и быстро готова обильная трапеза.

Одежда австралийцев весьма несложна. Пояс из человеческих волос со свисающей с него впереди раковиной, передничек из волос, перьев птицы эму или травы — полный костюм и мужчины и женщины. Но и этот костюм мы встречаем далеко не у всех австралийцев.

Насколько слабо применение одежды, настолько же богаты и разнообразны украшения. Это соотношение характерно вообще для первобытных племен: не даром ученые видят в украшении прототип и источник одежды. У австралийцев здесь первое место занимает татуировка: раскрашивание тела, лица и волос красной, рыже-желтой и белой красками и украшение тела наколами и насечками. В стремлении к украшению австралийские модники не отступают перед болезненной операцией, при которой на теле делают надрезы, оставляющие выпуклые яркие рубцы. На ряду с массивными ожерельями, подвесками из раковин, зубов, плодов, мы встречаем у австралийцев своеобразное носовое украшение. В прободенную носовую перегородку вставляется палочка, пучок перьев, разрисованная кость.

Густая борода, горящие глаза на широком плоском лице, широкий нос с торчащей в нем палочкой — традиционный и верный портрет австралийца.

Австралийцы живут, как говорилось выше, небольшими, рассеянными по материку группами. Ни народов, ни государства эти первобытные охотники создать, конечно, не могли. Высшее объединение у них — племя, включающее несколько таких отдельных групп. Каждое племя имеет свое название[72]), свой особый знак, свои специальные обычаи, но внутренняя жизнь каждой отдельной группы вполне самостоятельна, автономна; до нее нет дела ни племенному вождю, ни племенному совету. Племенной совет — это совет стариков. Власть стариков — яркая черта австралийского общества, в котором строго проведено разделение на группы по возрасту — «возрастные классы»: разряды детей, юношей, совершеннолетних, и над ними класс стариков, пользующихся почетом, влиянием и властью.