Всемирный следопыт, 1928 № 08

Он поднимает голову и осматривается кругом. Над ним светится красноватым в сиянием электрическая лампочка, озаряя белую, блещущую чистотой каюту; На нем— чистая сухая рубашка, под головой — мягкая подушка. Тело прикрыто простыней и байковым одеялом.

«Где я, и что это такое?» — думает доктор.

Он вскакивает на ноги.

На верхней койке, расположенной над ним, лежит человек.

Симон приближает свое лицо к спящему.

Ноги его трясутся от волнения. Мысли путаются в голове. «Не сойти бы с ума!» — думает он.

Перед зеркальным умывальником тазу стоит графин с водой. Симон хватает его и делает несколько глотков. Вода освежает доктора. Он снова подходит к койке. Теперь нет уж сомнения— человек, лежащий на верхней койке, — Леру.

Симон не будит товарища. Он ложится на свою постель и, устремив глаза вверх, думает: «Где мы? Кто наши спасители— друзья или враги?»

Мерный такт, отбиваемый винтами, свидетельствует о том, что они находятся на пароходе. Их вытащили из воды и поместили в пассажирскую каюту. Враги не поступили бы так…

Наверху пробили склянки[31]). Три часа ночи. Вдруг Леру громко застонал. Симон бросился к нему.

— Леру, это я— Симон!.. Мы спасены, товарищ!..

Леру смотрел на него, широко открыв глаза. Его губы подергивались блуждающей улыбкой.

— Черепахи, смотри, черепахи!.. — указывая пальцем в угол каюты, проговорил он. — Какие они огромные!.. Симон, — голубчик, акула! Меня хватает акула!..

Его глаза выражали смертельный ужас.

— Успокойся, Леру, успокойся, милый! — говорил Симон, гладя товарища по всклокоченной голове и стараясь уложить его обратно на койку. Когда он успокоился и положил голову на подушку, Симон заметил, что волосы товарища были совершенно седые.

Он ни на минуту не отходил от Леру. Тот лежал без движения на спине, временами приподнимал голову и со страхом смотрел в угол каюты.

— Смотри, акула! — шептали его губы.

На рассвете в каюту вошел помощник капитана.

— Нам все известно, — сказал он, обращаясь к Симону. — Вы — доктор Симон, бежавший с Чортова острова. Позвольте пожать вам руку, доктор! Моя фамилия — Санчес. Вы — под флагом республики Венецуэлы, и вам не о чем беспокоиться. Как ваш товарищ?

— Боюсь, что у него нервная горячка, — ответил Симон.

— Я сейчас пришлю судового врача, и мы переведем больного в лазарет. Как вы себя чувствуете?

— Я совершенно здоров. Где вы нас подобрали, сеньор Санчес?

— Между островами Табагос и Тринидадом. Мы идем в Пуэрдю-Кабелио. Ваша удивительная лодка — с нами. А ведь вам повезло, доктор! Не подбери мы вас, вы неизбежно попали бы в руки английской полиции и снова очутились бы на островах Спасения. Впрочем, вряд ли вы продержались бы еще несколько часов. Мы нашли вас обоих в ужасном состоянии.

— Вы очень добры, сеньор Санчес. Но разрешите еще вопрос: как отнесется к нам ваше правительство?

— Наша республика не выдает политических преступников. В этом отношении мы еще не доросли до Европы и Соединенных Штатов. Со временем и мы, конечно, испортимся, но пока вы у нас будете в полной безопасности.

В тот же вечер, сидя на палубе, окруженный любопытными пассажирами, доктор Симон рассказывал о своих необыкновенных приключениях и об ужасах, которым подвергаются заключенные, томящиеся в каторжных тюрьмах французской Гвианы, в Кайене и на островах Спасения.

На другое утро Леру почувствовал себя лучше. Он перестал бредить. Узнал своего товарища и попросил есть.

В тот же вечер они высадились в порте Кабелио.

— Ну, что, Леру, — сказал доктор, — не прав ли я был, когда говорил тебе, что мы будем на свободе? А все — благодаря моим черепахам! Без их панцыря никогда мне не удалось бы сделать такого прочного бота!..

ЗА НЕРПОЙ

На жизни байкальских зверобоев

Рассказ Е. Кораблева[32])

I. Опасное место.

Осторожно объезжая высокие торосы[33]) и широкие щели на льду, крепкая, сильная лошадь сама выбирала себе дорогу. Двое, сидевшие в санях, дремали под равномерное поскрипывание полозьев, видимо, совершенно положившись на своего коня. Один из них, молодой, чернобородый, даже похрапывал. Другой — старик с седой бородкой клинышком, время от времени тяжело открывал глаза и острым взглядом ощупывал ледяные просторы «священного» моря.

Уже вечерело. И хотя стоял апрель, когда дни значительно прибавляются, но разглядеть что-нибудь впереди было трудно — мешал легкий туман, поднимавшийся с моря. После нескольких напрасных усилий старик тоже погрузился в дремоту.

Больше тридцати лет промышлял он здесь, около Ушканьих островов, и знал эти места, как свои пять пальцев. Но сегодня из-за тумана никак не мог определить, проехали ли они то опасное место, где ежегодно около весны появлялись «пропарины». В этой мгле ничего не разберешь. «Сивка учует, — решил он, в конце концов. — Да и лед нынче толст. Авось…»

И мысли его, оставив беспокойную тему, вернулись к предстоявшей охоте. Сначала он припомнил, все ли уложил в сани: сети, остроги, топор, винтовки. Припасов вот маловато, кажись, взяли, ну, да как-нибудь обойдутся… По его приметам, выходило, что нынче промыслы должны быть хорошими. Нерпы видели много. Только ушла от островов, сказывают, далече. Но это полбеды… Дальше поставить балаган — только и всего. Тем более, ехал он сейчас не один. Кузьма— промышленник[34]) добрый. Правда, впервой ему промышлять на море. Но дело не так, чтобы очень хитрое…

В это мгновение сани, точно натолкнувшись на что-то, остановились. От неожиданного толчка старик едва не слетел.

Лошадь уперлась как вкопанная. В сумерках трудно было рассмотреть, что с ней. Кузьма спросонок стегнул ее. Лошадь рванула… Неожиданно под санями раздался глухой треск… Оба быстро спрыгнули с саней. И было время. Конь уже погрузился в полынью.

— Пропарина! — испуганно вскричал Степан. — Тут она и есть, скаженная! Только что думал… Ах, горе лыковое! Руби гужи, Кузьма! Распрягай! Ох, горе лыковое! — Он бегал около саней, не зная второпях, за что схватиться.

_{Сани сразмаху остановились, испуганная лошадь уперлась как вкопанная. «Пропарина!» — испуганно　вскричал Степан…}

Чернобородый тем временем дрожащими руками вытащил топор из саней.

К числу многих странных, необъяснимых для прибайкальского населения явлений, происходящих на «священном» море, относятся так называемые «пропарины». Из года в год на одних и тех же местах — у мыса Кобылья Голова, Голоустинского, Кадильного, в Малом Море, около Ушканьих островов, Святого Носа, у дельты Селенги — к весне на льду появляются от действия подводных газов пропарины — дыры. Сначала бывает одна, потом — целые гнезда. Все увеличиваясь, они сливаются в одну полынью. На значительное расстояние вокруг них лед подтаивает. Опасность потому велика, что еще до появления пропарины лед в этих местах настолько подтаивает снизу, что делается непрочным.

Опомнившись, старик быстро сообразил, что делать. Рискуя сам свалиться в полынью, он кинулся к лошади и, повиснув над водой, распустил хомут. Кузьма, действовавший по его указаниям, тем временем оттаскивал сани дальше от края полыньи.

Сивка с налитыми кровью глазами, чувствуя приближение смерти, с храпеньем судорожно кидалась на лед, била копытами, обламывая подтаявшую льдину, и скоро полынья увеличилась в размерах.

Помощь требовалась немедленная и решительная.

Рецепт у старого байкальца оказался прост, но жесток. Он торопливо сделал из вожжи петлю-удавку. Накинул Сивке на шею и затянул.

Задавленная лошадь забилась и погрузилась в воду. Но воздух, оставшийся в ее теле, сейчас же заставил ее всплыть наверх. Она появилась на воде боком, без движения.

Между тем Кузьма, отступив подальше от полыньи, вырубил, по указанию старика, во льду две ямки. Привязав к средине саней веревки, прикрепленные другим концом к Сивке, и, действуя санями как рычагом, нерполовы вытащили неподвижную лошадь на лед. Развязав ее, распустили удавку. Степан начал яростно хлестать лошадь кнутом.

Боль вызвала, наконец, Сивку к жизни. После нескольких жестоких ударов, она вдруг задергалась, потом, судорожно пошатываясь, поднялась на ноги. Промаявшись около полыньи еще несколько часов и отогрев лошадь, ее вновь запрягли.

Напуганные нерполовы долго не могли успокоиться.

— Тридцать лет езжу, и сроду такой оказии не случалось! — вздыхал старый нерповщик…

II. Ночь на «священном» море.

Было уже совсем темно, когда добрались до заранее облюбованного Степаном места и наскоро поставили на льду балаган.

Напившись «затурану»[35]), охотники завалились спать, намереваясь подняться на рассвете. Старик скоро захрапел так, что дрожали тонкие стенки балагана, а Кузьма, взволнованный происшествием, долго не мог сомкнуть глаз.

Подморозило, и кругом балагана загремели словно залпы орудий. С резким, как пушечный выстрел, звуком лопался на море лед, образуя зияющие трещины.

Кузьме стало страшно. И знал, что — лед, а вот поди ж ты!.. Удивительные здесь места!

До сих пор он зверовал в хребтах, на Никое, около китайской границы, и мало что слыхал про море, а как приехал к старику Степану, насмотрелся разных див. Попал он к нему около Николы. Реки давно уже молчали в снежных сугробах, морозы трещали крепкие. А у зимовья Степана, на берегу стоял неумолчный шум волн. Море еще боролось с холодом и, казалось, совсем не собиралось замерзать.

Но однажды мороз настиг Байкал врасплох. После лютых ветров к вечеру настал полный штиль. Ночью грянуло до 40°. А поутру Кузьма, проснувшись, почувствовал, что нечто случилось. Не знал, что именно, но ясно ощущал что-то новое, необыкновенное.

Вошел заиндевевший Степан.

— Ну, паря, студено! — крякнул он, Садясь на лавку. Кузьма вдруг понял, в чем состояла эта новость. В ушах не было, постоянного шума прибоя. Стояла небывалая тишина. Волны, наконец, схватило морозом. Вскоре дед повел его к скале, неподалеку от зимовья, и показал на большой пузырь воздуха под прозрачным льдом. Приказав держать спички наготове, он с силой ударил в лед топором. Кузьма по его знаку сунул в отверстие зажженную спичку. И отскочил… Диво-дивное! Огромный столб пламени вырвался из-под льда…

Дед рассмеялся и объяснил, что здесь в море бегут теплые ключи: от них такие пузыри. К весне они проедают лед насквозь, и образуются полыньи.

Через несколько дней началась на море пальба. Первый раз грянул такой сильный взрыв, что дрогнули берега и зимовье затряслось, как в землетрясение. Кузьма в чем был выскочил на двор. Неподалеку от берега высился гигантский ледяной вал. Глыбы льда взгромоздились одна на другую, стояли торчком. Возле них зияла только что образовавшаяся громадная трещина.

Много диковинных вещей увидел он здесь, каких сроду не видывал. Каждый раз, на его удивление, Степан серьезно говорил:

— Это тебе не Расея! Братские[36]) места, известно… Здесь ухо востро держи. За каждым камешком смерть сторожит…

И верно. Давеча ехали по ладной дороге, лед в три четверти толщиной, а совсем было провалились, словно в ловушку.

Кузьма, вздрогнул. С моря вдруг донесся отдаленный гул, похожий на глухой стон. Потом послышались раскаты грома. Но это был не гром. Образовывались новые провалы и трещины.

III. Хэп.

Утром поставили балаган по-настоящему, хорошенько укрепили его и отправились на разведку нерпы.

Хорошо было морозное свежее утро. Под весенним солнцем море сверкало ослепительной белизной. Снег во многих местах уже сошел, и лед покрылся, по местному выражению, «чиром». Он был так бел, что. глазам становилось больно.

Чтобы не выделяться на этом фоне и быть незаметными для подозрительного, пугливого хэпа[37]), оба промышленника надели поверх тулупов белые коленкоровые балахоны и такие же шапки. Кроме того, захватили войлочные наколенники и маленькие саночки с белым парусом, на случай, если придется «скрадывать» хэпа и ползти по льду. Саночки с поставленным парусом служили бы им прикрытием.　

Белые костюмы промышленников сливались с блеском пустыни. Собака с радостным лаем понеслась вперед.　

Отойдя с версту, старик услышал в лае собаки какие-то новые ноты: тявканье и повизгиванье.　

— Пропарину нашла! — радостно заметил он и ускорил шаги.　

Действительно, через несколько минут ходьбы они увидели на льду большое круглое отверстие. На незначительном расстоянии от него находилось еще пять штук поменьше.　

Старик наклонился и почмокал губами:　

— Ну и хитер же хэп!　

И рассказал, что в этом году Байкал был покрыт необыкновенно толстой ледяной крышей, месяц назад достигавшей чуть не полутора метров. Но хэп продышал лед насквозь. В такие дыры зверь высовывается, чтобы захватить воздуху, и выбирается полежать на ледяной крыше под лучами весеннего солнца. Хитрый хэп начал «продувать» себе двери, едва Байкал покрылся льдом, а потом не давал отверстию сильно, замерзать: таким образом получилось это круглое окно.　

— Большой хэп! — сказал старик. — Такого прометом не возьмешь.　

Он поставил около продушины веху, чтобы легче было вечером отыскивать ее. И оба отправились вслед за собакой дальше.

Километров пятнадцать пробродили они по льду, но не встретили больше ни одной пропарины. Придя вечером к балагану, старик захватил промет и с помощью Кузьмы поставил его у найденной продушины.　

Промет представлял из себя сеть из конского волоса длиной около десяти метров и шириной в три метра. На расстоянии метров четырех от пропарины Степан вбил в лед кол, привязав к нему толстую веревку. К концу веревки около дыры была прикреплена самая сеть. Сеть он пропустил под лед в том направлении, где было больше тороса.　

Утром, торопливо позавтракав, промышленники пошли смотреть промет. В нем ничего не оказалось.　

— Хитрый, старый — не идет! — выругался Степан.

Потом они снова отправились искать пропарины. И опять поиски их были безрезультатны. Старик стал угрюм и неразговорчив. Ворчал, что напали не на то место. На третий день нерповщики ушли уже километров за двадцать, но и на этот раз вернулись с пустыми руками.　

— Верно сказывали, что зверь уплыл далече, — вздыхал дед. — Надо и нам перебираться. Тут стоять — только время терять!　

Однако они искали на этом месте нерпу еще с неделю.