Очарованная мраком

– Знаешь что?! Мне это надоело! Азалия постоянно замечает твои подковырки, эту глупую ревность. Я давно уже понял, что она тебе не нравится! Но это моя жена! Будь любезна считаться с ней!

В общем, мы наговорили друг другу кучу гадостей. Я кричала, что он превращается в заводную куклу в угоду женщине, которая его даже не уважает, не говоря уже о любви. А отец бросил мне в лицо: «До чего же ты похожа на свою мать!» И в голосе его звучала отнюдь не нежность, как в прежние времена.

Мы долго не виделись, но примерно за месяц до смерти папа пришел ко мне в съемную квартирку, мы поговорили и помирились. Выглядел он плохо: снова болел. Ни вычурных часов, ни перстня не было, и похож на себя прежнего. На прощание папа обнял меня, прижал к себе, поцеловал в висок. Мне показалось, отец хочет сказать мне что-то, но он промолчал. После мы продолжали часто встречаться, но на откровенный разговор так и не решились.

Я вспомнила все это и внезапно поняла, что пути назад быть не может. Ведь в глубине души я всегда понимала: отцом руководит неведомая сила. Медленно, но верно, капля за каплей, эта сила словно бы выдавливала Наиля Айвазова из его собственной шкуры, пока не погубила. И я не хотела, чтобы со мной произошло нечто подобное.

Пора было начинать, скоро стемнеет. Я перевела дух, опустилась на одно колено и с силой пронзила лопатой стылую землю.

– Пап, прости, – прошептала я, – но так надо, ты же знаешь.

Страха не было, только стыд. Слезы катились по щекам, но я не останавливалась. Действуя как автомат, вскрывала коричневую землю. Та поддавалась плохо. Наверное, не желала раскрывать своих секретов, отдавать то, что было в ней спрятано.

«Вдруг не там копаю?» – испуганно подумала я.

Жанна сказала – у изголовья. Не думать, ни о чем не думать! Ямка была уже довольно глубокая. И широкая: на всякий случай я делала ее больше в диаметре, чтобы не пропустить тот предмет. Лучше разрыть одну большую дыру, чем копать в разных местах.

На правой руке быстро вздулась и лопнула мозоль. О перчатках я, разумеется, не подумала. Не обращая внимания на боль, продолжала рыть. Стало жарко, и я расстегнула куртку. Немного испачкала ее рыжей грязью, и джинсы тоже, но это ничего. Отстирается.

«Раскапываю папину могилу! Господи, что я творю! – подумалось в очередной раз. – Быстрее бы уж найти, что там спрятано…»

Я работала как заведенная, поэтому не сразу услышала шаги и голоса. И даже когда раздался крик, отреагировала не сразу. Первая мысль была – помешали. Придется теперь объяснять, чем я занята. Но когда увидела, кто приближается к могиле, то так и остолбенела. Этих людей никак не могло здесь быть! Никак!

– Диночка! Девочка! Как же это… – Азалия бессвязно выкрикивала что-то невразумительное, захлебывалась слезами и торопливо приближалась ко мне. Несколько раз споткнулась и едва не упала. Ее бережно поддержал за локоть… Жан! С ними шли еще трое незнакомых мужчин.

Я выпрямилась и смотрела на маленькую группу, ничего не понимая. Стояла на краю разрытой ямы, вся перепачканная в грязи. В руках по-прежнему была лопата, вокруг валялись комья земли.

Азалия добралась до меня первой и сразу бросилась вырывать лопату. Я машинально вцепилась в нее, не отдавая.

– Да ты ведь… Разве можно его тревожить?! Вы видите? – с плачем обернулась она к незнакомым мужчинам. – Надо что-то делать!

– Вы это, девушка, нехорошо… – неуклюже произнес один из них, – не положено. Осквернять.

– Что? Осквернять? – Неужели кто-то мог подумать такое? – Но я же…

– Манюня, пойдем отсюда. Зачем ты… – Жан выступил вперед. В глазах плескались тревога и растерянность.

Я ничего не понимала. Голова шла кругом. Они обступили меня, захватили в кольцо.

– Халимов, ты полицию вызвал? – спросил самый старший из мужчин. – Это же вандализм самый настоящий! Я как директор кладбища…

– Вызвал, – угрюмо отозвался Халимов. – Сейчас будут, сказали.

«Что происходит? Как такое могло случиться?» – Мысли прыгали, как перепуганные белки.

– Девочка потеряла отца! – Азалия припала к груди директора кладбища. – Поседела вся – это в двадцать-то лет! Не спит, не кушает толком. Да еще с парнем своим поссорилась…

– С каким парнем? – возмущенно крикнула я. – Он мне никто!

– Вот видите? – Азалия зарыдала еще горше.

Жан нахмурился. Кладбищенский босс понимающе кивнул. У него тоже была взрослая дочь.

– Себя не помнит! Час назад Ванечка, вот он, мальчик! – Азалия указала пальцем на Жана. – Звонит, говорит: «Тетя Азалия, Диночка-то наша… Не верю, говорит, что папы нет! Не он там в могиле! И на кладбище рванула!» Мы думаем, вдруг что с собой сделает? И тоже сюда! Врача позвали – мало ли… Спасибо, приехал. А она что надумала! Откопать решила, убедиться!

Третий мужчина, молчавший до сих пор, протолкался ближе. Я увидела под темным пальто белый халат. В руках он держал небольшой саквояж.

– Разрешите! – властно произнес врач. – Азалия Каримовна, успокойтесь. Дина, отдайте лопату, пожалуйста.

– Она все врет! Я не хотела откапывать папу! Это ведьма! Она меня изводит! Закопала что-то в могилу, чтобы меня убить!

Я говорила и сама понимала, как звучат мои слова. От отчаяния почти кричала, размахивала руками, стискивая в правой перепачканную в грязи лопату.

Утренняя встреча в кафе, поход к Жанне… Неужели это мне почудилось? Неужели ничего не было, и я просто напридумывала всю эту дичь? Выходит, я больна?

Нет, нет… Не может быть!

Врач попытался отобрать лопату, но я сама отшвырнула ее в сторону и попала по ноге Жану. Тот взвыл от боли. Я обернулась к нему и проорала:

– Скажи им! Мы же с тобой сегодня разговаривали… Она все подстроила! Ты сам… Это же ты меня отправил! Не молчи! Что ты молчишь?

Я шагнула к Жану, но он отпрянул:

– Манюня, опомнись! Я отправил тебя раскапывать могилу?!

Я постаралась говорить спокойнее.

– Нет, но ты послал меня к экстрасенсу, к Жанне, а она сказала, что Азалия ведьма, и велела откопать предмет…

– Бедняжка моя, о чем ты? Я не знаю никакой Жанны!

Он выглядел настолько искренне, а слова его звучали так убедительно, что я ничуть не удивилась, когда директор кладбища произнес, потирая лоб:

– Тут не полицию, тут из дурки надо… Доктор! Как вас там? Сделайте что-нибудь!

– Я пытаюсь! – огрызнулся врач и попробовал взять меня за руку.

Собрав все силы, я рванулась прочь от него, и это словно послужило сигналом к действию. Кладбищенские служащие бросились на меня, удерживая и не давая убежать. Жан неуверенно переминался с ноги на ногу, не осмеливаясь подойти ближе. Азалия заламывала руки и истерично выкрикивала бессвязные фразы.

Врач споро достал из саквояжа лекарство и шприц, попутно командуя:

– Держите ее! Крепче! Руку! Руку зафиксируйте!

Я отчаянно отбивалась, вырывалась, отталкиваясь ногами. Уже не пыталась никому ничего объяснить, только кричала, не узнавая собственного голоса, плакала и снова и снова просила отпустить меня.

Один из мужчин провалился в выкопанную мною яму, видимо подвернул ногу, и ударился спиной о деревянную стелу. Заматерился, на минуту ослабив хватку, и я попыталась отпихнуть его и директора кладбища. На помощь поспешил Жан, ловко скрутив мне руки. Я извернулась, плюнула ему в лицо. И в тот же момент почувствовала боль от укола. Врачу удалось ввести препарат…

– Что ты мне уколол?! – бешено заорала я.

– Спокойно, спокойно! Все будет хорошо! – проговорил доктор, отступая назад. Азалия ухватила его за локоть и принялась благодарить.

Наши вопли разносились по притихшему кладбищу. Прибывшие полицейские без труда нашли место предполагаемого преступления и бежали на подмогу, перепрыгивая через могильные холмы и невысокие оградки.

Но их помощь уже не требовалась. Я больше не вырывалась и не отбивалась, лишь бессильно обмякла на руках у своих мучителей. В голове повис густой туман, ноги подогнулись, руки словно лишились костей. Звуки доносились издалека и были тягучими, гулкими. А потом и вовсе исчезли.

Глава 15

Дина уже не видела, как Жан подхватил ее и понес прочь. Взял у Азалии ключи от машины и вызвался отвезти девушку домой. Вслед за ним отправились и все остальные, включая полицейских. Они наскоро осмотрели развороченную истоптанную могилу и двинулись в административный корпус составлять протокол.

Директор кладбища пригласил участников происшествия в свой кабинет. Настроение было ни к черту. С таким ему пришлось столкнуться впервые, и он заметно нервничал.

– Жалко девчонку. Совсем с катушек съехала. Молоденькая такая…

Директор снова вспомнил свою дочь и полез в шкаф за коньяком. Покосился на полицейских и передумал. Потер ладони друг о дружку и сел за стол.

– Халимов!

– Че? – откликнулся сторож, который приткнулся на стуле возле выхода.

– Сходи-ка, прибери там…

Халимов привстал со стула.

– Ему же можно уйти? – спохватился директор.

– Пускай идет, – махнул рукой один из полицейских. – Без него свидетелей хватает.

Полицейские записали со слов Азалии детали случившегося. Она перестала рыдать и только морщила губы, всем видом демонстрируя, как ей плохо. Доктор и директор кладбища дополнили картину, подтвердив каждое ее слово.

Вскоре полицейские укатили. Азалия тоже отбыла, доктор последовал за ней: требовалось присмотреть за непредсказуемой пациенткой. Директор с облегчением вздохнул и все-таки достал коньяк.

Сторож вернулся на могилу. Притащил с собой большую лопату и принялся приводить все в порядок. Темнело стремительно, и Халимов старался быстрее управиться. Он давно работал на кладбище, привык, навидался всякого и ничего не боялся. Да и вообще был человеком невпечатлительным. Однако сегодня ему было не по себе. Он вдруг осознал, что уже почти ночь, а в радиусе километра или даже гораздо больше рядом с ним нет ни единой живой души.

Только мертвецы, терпеливо ждущие Судного дня в стылых тесных могилах. Халимову показалось, что они наблюдают за ним – сотни, тысячи мертвых глаз и пустых глазниц, и он почувствовал, как все волоски на теле встали дыбом.

Это был древний, лишенный всякого смысла и конкретики, нерациональный и оттого непобедимый страх. Так боятся, лежа в темных спальнях, маленькие дети. Ни уговоры, ни призывы старших не могут прогнать их ужас. Быть может, это страх вечности, неизвестности, смерти. Избавиться от него невозможно – можно только перерасти.

Но бывают дни – такие, как сегодня, – когда забытый страх вдруг возвращается. И ты понимаешь, что, несмотря на седые волосы, прожитые годы и жизненный опыт, ты перед ним бессилен.

Халимов поспешно закидал яму землей, наскоро разровнял, поправил венки и ушел, бормоча что-то себе под нос.

На кладбище снова стало тихо. К ночи зарядил дождь. Он шуршал по крыше сторожки, словно нашептывая что-то. Халимову нестерпимо захотелось напиться, хотя он не позволял себе лишнего после прошлогоднего инфаркта.

Эта девчонка… Было в ней что-то… Если бы он мог подбирать слова, то сказал бы – трагичное. Потерянное.

Не совсем ладно было со всей историей. Когда эти двое, красавчик с бабой, подрулили на стоянку на дорогущей красной тачке, Халимов как раз вышел покурить. Стоял в небольшом закутке возле ворот, и они его не заметили.

Халимов докурил и вернулся в контору, Максимыч, директор, его уж искал. Пошли, говорит, могилу разграбить хотят! Тут из его кабинета – мать честная, эти двое! Баба ревет белугой, парень ее культурно под локоток поддерживает. Сам бледный, тоже чуть не плачет. Оказывается, дочкин жених! Халимов аж присвистнул.

Пошел было к двери, Максимыч за ним, а баба ни с места. И красавчик тоже. Что такое? Оказывается, врача ждут. А откуда им было знать, что доктор понадобится? Ну ладно, может, на всякий случай позвали. Хорошо.

Но ведь баба и полицию велела позвать! Этих-то на кой? Что они, впятером с одной девчонкой бы не сладили?! Неужто нормальная мать будет ментов в такое дело впутывать? Ребенку жизнь портить?

И ведь неизвестно пока, что там, на могиле-то! Откуда эта фифа знала, что девчонка обязательно труп откапывать станет? Мало ли что она этому красавчику наговорила! Может, сидит там да ревет. Или в обморок свалилась. Или над собой что сделала. Матери бы быстрее туда: а ну как поздно будет! Всю жизнь себе не простишь. Так нет! То врача ждет, то ментов…

Тут доктор прибежал. Двинулись на могилу. Максимыч тоже, конечно, полицию не хотел звать. Но баба и так и эдак, ужом вертится, не отстает. Без них, дескать, нельзя. Максимыч рукой махнул: шут с ней! Звони, Халимов.

Он и позвонил. С начальством не поспоришь.

Ладно, со ста грамм ничего не сделается. У напарника, Мишки, всегда имеется в запасе. Не обеднеет. Халимов достал початую бутылку, плеснул в кружку водки. Выпил залпом, не закусывая. Задумался, крякнул и прибавил звук у телевизора.

Показывали американский фильм. На экране дрались, смеялись, махали руками, прыгали с крыш, вскакивали и снова бежали. Он следил за мельканием картинок, но смысла не улавливал.

К бутылке прикладывался еще дважды. Сам не заметил, как уговорил до последней капли. Придется пополнять Мишкины закрома. Только и водка не помогла. На душе было погано, что-то грызло изнутри, не давая покоя.

Халимов так и просидел всю ночь возле стола, не сомкнув глаз.

Часть вторая

Глава 1

Татьяна вернулась из очередной командировки усталая и злая. Было почти девять вечера. В этот раз ее возил Садриев, личный водитель гендиректора, дурно воспитанный туповатый тип. Тот факт, что он возит «Самогу», наполнял Садриева чувством собственной значимости. На всех остальных, будь то главбух или, в данном случае, начальник пресс-службы, поглядывал свысока, с оттенком брезгливого недоумения. Вынужденный почти на неделю отправиться с Татьяной в Ульяновскую область, он постоянно выказывал ей свое «фи». А под конец мелко напакостил: отказался «делать крюк» и довозить до дома. Высадил у остановки: «Тут два шага, добежите!»

Она не надела очки, потому что капли дождя попадали на стекла и разглядеть все равно ничего не получалось. Разумеется, в темноте не заметила глубокую лужу и угодила прямиком в нее, черпнув ботинком ледяную воду.

Придя к себе, немного успокоилась. Татьяна обожала свой дом – свою крепость. Каждая мелочь в квартире была сделана по ее вкусу. Ее никто не встречал: жила одна, домашних животных не было. Она бы не возражала против собаки, если бы не одно большое «но»: кто позаботится о животине, когда хозяйка в командировке? Поэтому пса не заводила.

Зато были лошади. Ночник-лошадка, с десяток статуэток-скакунов, картина «Табун на водопое». Татьяна никогда не пробовала ухаживать за лошадьми, не умела ездить верхом и всего дважды в жизни погладила живую лошадь. Но ей были по душе благородство и преданность этих невероятно красивых животных, восхищала их стремительная грация и умный добрый взгляд. Родилась она в год Лошади под знаком Тельца. Так что всю жизнь пахала и, не жалуясь, везла свою тележку. Когда смотрела на своих игрушечных лошадок, это придавало сил.

Татьяна сняла промокшие, тяжелые от воды ботинки, вымыла и поставила сушиться. Вроде говорят, что обувь мыть нельзя, но как ставить туфли и сапоги с комьями грязи в обувницу?

Она закинула в стиральную машину грязную одежду и включила телевизор, хотя смотреть не собиралась. Пусть бормочет. Создает эффект чьего-то присутствия. Многолетняя привычка одиноко живущего человека.

Выйдя из душа, Татьяна почувствовала себя заново рожденной. Эх, сейчас бы сигаретку для полного счастья… Но нельзя. Бросила два месяца назад. И почти уже не тянет. Чтобы в голову не полезли всякие глупости, взялась за ужин. Она любила и умела готовить, а еще больше – есть приготовленное за красиво сервированным столом.

Татьяна открыла холодильник и выискала там вкусную колбаску. Порезала любимый хлеб со злаками, намазала майонезом, кинула сверху пару кружков колбасы, зелень, помидоры и положила на красивое блюдце. А к чаю – маленькая шоколадка. По требованию диетологии, горькая.

«Надо же и о фигуре подумать», – ухмыльнулась женщина.

Похудеть было ее светлой мечтой. Она боролась с лишним весом упорно, но эпизодически. Вес позиций не сдавал, и пока победа была за ним. Но Татьяна не унывала: что это за мечта такая, если быстро сбывается? Мечте положено быть труднодосягаемой! Марк Твен писал, что бросить курить легко: он лично бросал много раз. Вот и она принималась худеть раз двести. Опробовала на себе различные диеты, потела в спортзалах, принимала капсулы. Худела на пять кэгэ, радовалась, начинала есть что нравится, забывала про весы и дорогу в спортзал. Спустя некоторое время все повторялось снова.

Покончив с ужином и мытьем посуды, Татьяна постелила кровать. Вот бы завтра выспаться! Но это не получится: к девяти на работу. Она поставила будильник на семь утра. Пару секунд подумала и переставила на семь пятнадцать. Как же хочется в отпуск! Но до мая, когда она обычно брала его, еще далеко. Сегодня только седьмое апреля.

«Весь апрель никому не верь!» – всплыло в памяти. Татьяна и в другие месяцы мало кому доверяла. Такой уж характер. Не сахар, если честно. Она знала, что не очень женственна, слишком прямолинейна, резка в суждениях. Может, поэтому и одинока в сорок с хвостиком. Даже с хвостищем.

Была и другая причина. В восемнадцать лет она простудилась, искупавшись в холодной воде, попала в больницу. Боль, операция, осложнения… У нее больше не могло быть детей. Чтобы никому ничего не нужно было объяснять, она и поставила крест на семейной жизни.

Но самое главное, тот мужчина, который действительно был ей нужен, предложения так и не сделал. А идти в загс за кого попало ради статуса и стабильности, для того чтобы кто-то рядом сопел, храпел по ночам и шаркал тапочками… Нет уж, увольте!