Рассказы

- Я не желаю верить, - заявил он, - в Бога, который не всемогущ и не всеблаг.

Поэтому, возможно не без облегчения, Предвечный обратил свой взор на три тени, которые стояли перед ним смиренно, но с надеждой. Живые, как ни коротко время их жизни, когда говорят о себе, говорят слишком много, но мёртвые, имея перед собой вечность, столь многословны, что только ангелы могут слушать их вежливо. Но вот вкратце история, которую поведали эти трое. Джон и Мэри были счастливо женаты около пяти лет, и до тех пор, как Джон встретил Рут, они любили друг друга, как любит большинство семейных пар, с искренней привязанностью и взаимным уважением. Рут было восемнадцать, она была на десять лет моложе его, очаровательное грациозное создание со стремительной, всё побеждающей прелестью; она была здорова телом и духом и, испытывая жажду к естественному счастью жизни, была способна достичь такого величия, как красота души. Джон влюбился в неё, а она в него. Но ими овладела не банальная страсть, это было нечто столь ошарашивающее, что они чувствовали, будто вся долгая история мира значит что-то только потому, что через время и пространство привела к их встрече. Они любили, как Дафнис и Хлоя или как Паоло и Франческа. Но после первых мгновений экстаза, когда каждый обнаружил, что любим другим, они были охвачены унынием. Они были достойные люди и уважали самих себя, веру, в которой они были воспитаны, и общество, в котором они жили. Как он мог предать доверие невинной девушки, и что она могла делать с женатым мужчиной? Затем они забеспокоились, что Мэри узнает об их любви. Самоуверенная привязанность, с которой она относилась к мужу, потрясала, а теперь в ней взросло чувство, на которое она и не думала, что способна, - ревность и страх, что он оставит её, ярость, что кто-то угрожает её владычеству над его сердцем, и странный голод души, более болезненный, чем даже любовь. Она чувствовала, что умрёт, если он покинет её, и в то же время знала, что он полюбил потому, что любовь пришла к нему, а не потому что он жаждал этого. Она его не обвиняла. Она молилась о силе, она плакала молчаливыми, горькими слезами. Джон и Рут видели, как она томится. Борьба была долгой и упорной. Иногда их сердца изменяли им, и они чувствовали, что не могут противостоять страсти, сжигающей их до костей. Они сопротивлялись. Они сражались со злом, как Иаков сражался с ангелом Господним, и наконец они победили. Они посвятили Богу, как жертву, свои надежды на счастье, радость жизни и красоту мира.

 Рут любила слишком страстно, чтобы полюбить вновь, и с каменным сердцем она обратилась к Господу и благотворительности. Она была неутомима. Она заботилась о больных и помогала бедным. Она основывала приюты для сирот и управляла благотворительными обществами. И мало-помалу её красота, о которой она больше не заботилась, увяла, и её лицо стало таким же каменным, как и её сердце. Её вера была неистовой и ограниченной, самая её доброта была жестокой, потому что была основана не на любви, а на доводах рассудка; она стала властной, нетерпимой и мстительной. А Джон, смирившийся, но мрачный и сердитый, тащился сквозь утомительные годы, ожидая, что смерть освободит его. Он больше не видел смысла в жизни; он сделал попытку и был побеждён в борьбе; единственное чувство, которое осталось с ним, была не иссякающая тайная ненависть к жене. Он был к ней добр и предупредителен, он делал всё, что можно было ожидать от христианина и джентльмена. Он выполнил свой долг. Мэри, добрая, верная и (следует признать) исключительная жена, никогда не думала упрекнуть мужа за безумие, которое овладело им; однако в то же время она не могла простить его за жертву, которую он ей принёс. Она стала язвительной и сварливой. Хотя она ненавидела себя за это, она не могла не удержаться от того, чтобы сказать что-то, очевидно ранящее его. Она с радостью бы пожертвовала для него жизнью, но не могла вынести, если у него был хоть миг счастья в то время, как она чувствовала себя так ужасно, что сотни раз желала умереть. Ну что ж, теперь она была мертва, они все были мертвы; жизнь их была тусклой и однообразойя, но она прошла; они не совершили греха и теперь ждали награды.

Они закончили, и воцарилось молчание. Молчание воцарилось в небесном суде. «Идите к чёрту», - были слова, которые просились на уста Предвечного, но он не произнёс их, ибо они порождали ассоциации, которые он справедливо полагал неподходящими к серьёзности ситуации. К тому же такой вердикт не подходил к рассматриваемому случаю. Его чело омрачилось. Он спрашивал себя, для этого ли он сделал так, чтобы солнце всходило над безграничным морем, и снег блистал на вершинах гор; для этого ли беспечно журчали ручьи, сбегая по склонам холма, и золотистая пшеница волновалась под лёгким ветром…

- Иной раз я думаю, - сказал Предвечный, - что звёзды никогда не сияют так ярко, как когда они отражаются в мутной воде придорожной канавы.

Но три тени всё ещё стояли перед ним и теперь, когда они изложили свою несчастливую историю, он не могли не чувствовать определённого удовлетворения. Борьба была тяжкой, но они выполнили свой долг. Предвечный легонько подул, подул, как человек может дуть на горящую спичку, и – смотрите-ка! – там, где стояли три бедные души, ныне не было ничего. Предвечный аннигилировал их.

- Я частенько удивляюсь, с чего люди взяли, что я придаю столько значения сексуальной распущенности. – Сказал он. – Если бы они внимательней читали мои труды, они бы заметили, что я всегда симпатизировал определённым формам моральной неустойчивости.

Затем он повернулся к философу, который всё ещё ожидал ответа на своё заявление.

- Ты не сможешь отрицать, - сказал Предвечный, - что в этом случае я вполне удачно совместил моё всемогущество с моей всеблагостью.

Побег

 Я всегда был убеждён, что, если женщина задумала выйти замуж, ничто, кроме немедленного побега, не может спасти мужчину. Хотя и не всегда. Однажды мой друг, увидев неизбежную угрозу, неотвратимо надвигающуюся на него, взял билет на пароход (с одной только зубной щёткой в багаже, так сильно осознавал он опасность и необходимость немедленно действовать) и провёл год, путешествуя вокруг мира. Но когда, полагая себя в безопасности (он говорил, что женщины непостоянны и через двенадцать месяцев она вовсе забудет обо мне), он высадился в том самом порту, первым человеком, кого он увидел, весело машущей ему рукой на пристани, была маленькая леди, от которой он сбежал. Я знал только одного мужчину, кто в таких обстоятельствах сумел выпутаться. Его звали Роджер Чаринг.

Он был уже не молод, когда влюбился в Рут Барлоу, и у него было достаточно опыта, чтобы вести себя осторожно; но у Рут Барлоу был дар (может, стоит назвать это качеством?) приводить большинство мужчин в беспомощное состояние, и это он лишил Роджера его здравого смысла, его осторожности и его житейской мудрости. Он свалился, как ряд кеглей. Это был дар чувствительности. У миссис Барлоу, которая уже дважды овдовела, были великолепные тёмные глаза, самые трогательные из тех, что я когда-либо видел; казалось, они всегда были готовы наполниться слезами; они говорили, что мир слишком велик для неё, и вы чувствовали, что, бедная малышка, она испытывала больше страданий, чем кто-либо мог выдержать. Если, подобно Роджеру Чарингу, вы были крепким, дюжим мужчиной с кучей денег, почти неизбежно вы говорили себе: «Я должен встать между опасностями мира и этой беспомощной бедняжкой, и как чудесно будет убрать грусть из этих больших милых глаз!» Роджер объяснял мне, что все обращались с миссис Барлоу очень плохо. Она, очевидно, была одной из тех неудачниц, с которыми ничего не может произойти правильно. Если она выходила замуж, муж бил её; если она нанимала кухарку, та пила. У неё никогда не было ягнёнка, но он бы наверняка умер.

Когда Роджер сказал, что наконец-то уговорил её пожениться, я пожелал ему счастья.

- Я надеюсь, мы останемся добрыми друзьями, - сказал он. - Она малость побаивается тебя, знаешь ли; она думает, что ты бессердечный.

- Понятия не имею, почему она так думает.

- Она же тебе нравится, не так ли?

- Даже очень.

- Она пережила тяжёлые времена, бедняжка. Мне так её жалко.

- Да, - сказал я.

Я не мог бы сказать меньше. Я знал, что она глупа, и я думал, что она интриганка. Я был убеждён, что она крепка, как скала.

Впервые, когда я встретил её, мы вместе играли в бридж, и, хотя она была моим партнёром, она дважды побила мои лучшие карты. Я вёл себя, как ангел, но я думал, что если из чьих-то глаз и суждено политься слезам, то это скорее будут мои, нежели её. А затем, к концу вечера проиграв мне значительную сумму, она пообещала прислать чек, чего никогда так и не сделала, так что я не мог не думать, что это у меня, а не у неё должно было быть жалостливое выражение лица, когда мы встретились следующий раз.

Роджер представил её своим друзьям. Он покупал ей прелестные драгоценности. Он вывозил её повсюду. Было объявлено, что их женитьба состоится в скором будущем. Роджер был очень счастлив. Он делал доброе дело и в то же время нечто, что очень хотел сделать. Это была необычная ситуация и не удивительно, что он был больше доволен собой, чем приличествовало.

Внезапно он разлюбил. Не знаю, почему. Едва ли он устал от её разговоров, скорее, её жалостливый вид перестал терзать струны его сердца. Его глаза открылись и он стал даже проницательней, чем был раньше. Он стал беспокоиться, что Рут Барлоу вознамерилась выйти за него замуж, и  он поклялся торжественной клятвой, что ничто не сможет заставить его жениться на Рут Барлоу. Но он был в затруднении. Сейчас, когда он снова властвовал над собой, он ясно видел, с какого сорта женщиной имеет дело и беспокоился, что, если он попросит её освободить его, она (в своей трогательной манере) оценит свои раненые чувства в чрезмерно высокую цифру. С другой стороны, для мужчины всегда неловко увлечь и обмануть женщину. Люди склонны думать, что такой мужчина поступает плохо.

Роджер всё держал в секрете. Ни словом, ни жестом он не выдал, что его чувства по отношению к Рут Барлоу изменились. Он оставался внимательным ко всем её желаниям, он водил её обедать в рестораны, они вместе ходили в театры, он посылал ей цветы, он был симпатичным и очаровательным. Они решили, что поженятся, как только найдут дом, который им подходит, потому что он снимал квартиру, а она жила в меблированных комнатах; и они принялись искать желанное место жительства. Агенты посылали Роджеру просмотровые ордера, и он с Рут осматривал многочисленные дома. Было очень трудно найти что-то полностью удовлетворительное. Роджер обратился к множеству агентов. Они посещали дом за домом. Они осматривали их тщательно от погреба до чердака. Порой дом был слишком велик, порой слишком мал; порой он был слишком далеко от центра, порой слишком близко; порой он был чересчур дорогим, а порой требовал слишком большого ремонта; порой он был слишком душным, а порой в нём слишком сквозило; порой в нём было темно, а порой промозгло. Роджер всегда находил недостаток, который делал дом неподходящим. Конечно, ему было трудно угодить: он не мог себе позволить пригласить его дорогую Рут жить нигде, кроме как в совершенном доме, и требовалось найти этот совершенный дом. Они осмотрели сотни домов, они вскарабкались на тысячи ступенек, они исследовали бесчисленные кухни. Рут была истощена и не один раз теряла самообладание.

- Если ты вскорости не найдёшь дома, - сказала она, - я изменю своё решение. Если ты продолжишь в том же духе, мы никогда не поженимся.

- Не говори так, - отвечал он, - Я умоляю тебя потерпеть. Я только что получил несколько новых списков от агентов, о которых я недавно услышал. В них должно быть не меньше шестидесяти домов.

Они вновь принялись охотится. Они осматривали всё больше и больше домов. В течение двух лет они осматривали дома. Рут стала молчаливой и насмешливой, её трогательные прекрасные глаза преисполнились почти зловещим выражением. У миссис Барлоу было терпение ангела, но наконец она взорвалась.

- Так ты хочешь или нет жениться на мне? – спросила она.

В её голосе была необыкновенная твёрдость, но она ничуть не повлияла на мягкость его ответа.

- Конечно, хочу. Мы поженимся, как только найдём дом. Кстати, я только что услышал о доме, который может нам подойти.

- Я чувствую себя недостаточно хорошо, чтобы осматривать какие-то дома.

- Бедняжка, я боюсь, ты выглядишь усталой.

Рут Барлоу вернулась к себе. Она не могла видеть Роджера, и ему пришлось довольствоваться звонками в её жилище, чтобы навести справки, и посылкой ей цветов. Он был неутомим и галантен. Каждый день он писал ей и рассказывал, что слышал о том или другом доме, который им надо осмотреть. Прошла неделя и он получил следующее письмо:

«Роджер,

Не думаю, что ты на самом деле любишь меня. Я нашла кого-то, кто жаждет позаботиться обо мне, и я собираюсь сегодня выйти за него замуж.

Рут».

Он послал свой ответ специальной почтой:

«Рут,

Известие потрясло меня. Я никогда не оправлюсь, но, конечно, твоё счастье должно быть смыслом моей жизни. Прикладываю к сему семь ордеров; они пришли с утренней почтой и я совершенно уверен, что ты найдёшь среди них дом, который тебе подойдёт.

Роджер».

Стрекоза и муравей

Когда я был очень маленьким мальчиком, меня заставляли учить наизусть некоторые басни Лафонтена и мораль каждой из них  мне тщательно объясняли. Среди них я выучил и басню «Стрекоза и муравей», которая была придумана, чтобы донести до юношества полезный урок о том, что в этом несовершенном мире усердие вознаграждается, а легкомыслие наказывается. В этой превосходной басне (извините меня, если я рассказываю то, что каждому полагается знать) муравей проводит лето в трудолюбии, собирая свои зимние припасы, покуда стрекоза сидит на краешке листа и поёт для солнца. Зима приходит, и муравей прекрасно снабжён, а кладовая стрекозы пуста; она идёт к муравью и умоляет о еде. И тогда муравей даёт ей классический ответ:

- Что же ты делала летом?

- Благослови тебя Господь, я пела, я пела все дни и все ночи.

- Ты всё пела? Так пойди же, попляши.

Я не могу приписать это своему упрямству, скорее я обязан этим детской непоследовательности и недостатку нравственных принципов, но я никогда не мог полностью смириться с моралью. Мои симпатии были на стороне  стрекозы, и какое-то время я не мог видеть муравья, не придавив его ногой. Этим кратким (и, как я впоследствии выяснил, вполне человеческим) способом я стремился выразить своё неодобрение благоразумию и здравому смыслу.

Я не мог не подумать об этой басне, когда позавчера увидел Джорджа Рамсея завтракающим в одиночестве в ресторане. Я никогда не видел никого, на ком так явно было бы написано глубокое уныние. Он сидел,  уставившись в пространство. Он выглядел так, будто тяжесть всего мира взвалили ему на плечи. Я пожалел его: я подозревал, что его несчастный брат опять причиняет беспокойство. Я подошёл к нему и протянул руку.

- Как ты? – спросил я.

- Не в весёлом расположении духа, - ответил он.

- Опять что-то с Томом?

Он вздохнул.

- Да, опять что-то с Томом.

- Что ж ты его не бросишь? Ты уже сделал всё, что возможно. Теперь ты должен знать, что он безнадёжен.

Полагаю, в каждой семье есть чёрная овца. Том был тяжёлым испытанием для своей в течение двадцати лет. Начал он жизнь довольно достойно: вступил в дело, женился, имел двух детей. Семейство Рамсей было совершенно респектабельным, и были все причины полагать, что Том Рамей сделает полезную и честную карьеру. Но однажды, без предупреждения, он заявил, что не хочет работать и что он не подходит для брака. Он хотел развлекаться. Он не слушал увещеваний. Он бросил жену и работу. У него было немного денег, и он провёл два счастливых года в различных европейских столицах. Слухи о его проделках время от времени  достигали его родственников, которые были глубоко шокированы. Он определённо веселился напропалую. Они качали головами и спрашивали, что будет, когда он истратит все свои деньги. Они вскоре это выяснили: он стал занимать. Он был очарователен и нещепетилен. Я никогда не встречал никого, кому бы было так трудно отказать в ссуде. Он получал постоянный доход от своих друзей и заводил их легко. Но он всегда говорил, что деньги, которые тратишь на насущные вещи, наводят скуку; деньги, которые весело тратить, это деньги, которые тратишь на роскошь. Поэтому он зависел от брата Джорджа. Он не тратил на него своего шарма. Джордж был серьёзным человеком, нечувствительным к обаянию такого рода. Джордж был респектабельным. Один или два раза он поддался на уверения Тома, что тот исправится, и дал ему приличные суммы, чтобы он смог начать всё сначала. На эти деньги Том купил автомобиль и несколько изящных драгоценных безделушек. Однако когда обстоятельства принудили Джорджа понять, что его брат никогда не остепенится, и он умыл руки, Том, без всяких угрызений совести, стал его шантажировать. Не слишком приятно респектабельному юристу обнаружить, что его брат взбалтывает коктейли за стойкой бара в его любимом ресторане или увидеть его за рулём такси у порога своего клуба. Том говорил, что быть барменом или таксистом – вполне достойные занятия, но если Джордж обяжет его парой сотен фунтов, он не возражает бросить их ради чести семьи. Джордж платил.

Однажды Том чуть не попал в тюрьму. Джордж был ужасно расстроен. Он попал в совершенно позорную авантюру. Том, действительно, зашёл слишком далеко. Он был диким, эгоистичным и пустоголовым, но прежде он не совершал ничего бесчестного, того, что Джордж счёл бы незаконным; и если бы он был привлечён к суду, его совершенно точно бы осудили. Но нельзя позволить, чтобы родной брат попал в тюрьму. Человек, которого обманул Том, звали его Кроншоу, был мстительным. Он был намерен довести дело до суда, он называл Тома подлецом и говорил, что его следует наказать.  Джорджу стоило немыслимых усилий и пятисот фунтов уладить дело. Я никогда не видел его в таком гневе как тогда, когда он услышал, что Том и Кроншоу отправились вместе в Монте Карло, как только обналичили чек. Они счастливо провели там месяц.

В течение двадцати лет Том играл на скачках и в азартные игры, волочился за самыми красивыми девушками, танцевал, ел в самых дорогих ресторанах и превосходно одевался. Он всегда выглядел с иголочки. Хотя ему было сорок шесть лет, вы никогда не дали бы ему больше тридцати пяти. Он был самый забавный спутник, и даже если вы знали, что он совершенно ничего не стоит, вы не могли не наслаждаться его обществом. Он всегда был в хорошем настроении, никогда не унывал и обладал невероятным шармом. Я никогда не испытывал неудовольствия, несмотря на все контрибуции, которые он взимал с меня на своё проживание. Я не мог одолжить ему пятьдесят фунтов, не испытывая чувства, что я у него в долгу. Том Рамсей знал всех, и все знали Тома Рамсея. Его невозможно было одобрить, но невозможно было не любить.