— Да так, ерунду какую-то, три ложки и медное колечко.

— Ложки-то золотые или серебряные?

Мне показалось, что сначала Илья Ильич хотел сказать: «деревянные», даже открыл рот, но понял, что это явный перебор, и сознался:

— Оловянные.

— А где они, — не отставал я. — Очень любопытно взглянуть, что это за ложки такие, из-за которых погибло столько людей!

— Так я сдал, — начал говорить Опухтин, но вспомнил, что мы в курсе дела о его передвижениях, и вариант со сдачей в Уком не пройдет, грустно договорил: — Так я по дороге все потерял.

— По какой дороге?

— Когда мы сюда ехали, слышу, что-то звякнуло. Смотрю, а это узелок с реквизированным упал на дорогу. Хотел попросить остановить лошадей, да смотрю, ты, товарищ, сам плох. Ладно, думаю, пусть, кому они нужны.

— Ясно, — сказал я, окончательно теряя интерес и уважение к Опухтину. — Товарищ Ордынцева, помоги мне повернуться на здоровый бок.

С ее активной помощью я умостился так, чтобы можно было начать самолечение. Начал водить руками над раной. После перевязки она беспокоила меньше, да и боль стала не острой, а тупой, какой-то внутренней. От силового поля ее снова задергало, и через пару минут я уже почти терял сознание.

Опухтина мое занятие заинтриговало, и он тихонько спросил у Даши, что я делаю. Та сама толком не понимала мой способ лечения и пожала плечами Меня спрашивать было бесполезно, я не то был в беспамятстве, не то уснул. В таком состоянии пробыл около получаса, но когда в голове прояснилось, чувствовал себя значительно лучше. Ордынцевой в палате уже не было, а Илья Ильич спал. Лежал он на спине, как-то по петушиному подняв вверх нос, и испускал затейливые рулады. Я диагностировал себя, состояние было вполне приличное. Во всяком случае, я уже мог встать.

Пока мне никто не мешал, резонно было продолжить лечение, чем я и занялся. Как обычно, вскоре начала наваливаться слабость, зазвенело в ушах, но выдержать удалось почти пятнадцать минут. Окончив сеанс, я спокойно заснул и проспал до того момента, когда меня разбудили громкие голоса. На улице было уже темно, палату освещала закопченная керосиновая лампа, и не сразу удалось рассмотреть трех гостей, которые тесно обступили ложе Опухтина. Илью Ильича заслонял широким задом какой-то человек, говоривший громко, почти кричавший. Мне сначала не удавалось понять, о чем велись переговоры, но то, как тот дергался, наводило на самые неприятные мысли

— Ты н-не г-греби п-под с-себя, н-не г-греби, п-падла, — надрывался, заикаясь на каждом согласном звуке, широкий, — п-про р-революцию п-помни, к-которая т-тебя из г-говна в-вытащила!

— Не нужно, Гаврила, меня на понт брать! — довольно спокойно возразил Опухтин. — Мне твои крики по барабану, пускай комитет разбирается, кто нас под милицейского подставил! Ищите Петрова, с ним и разбирайтесь, а мое дело сторона!

— Г-где ц-ценности? — не отставал Гаврила. — К куда т-ты их, п-падла, с-спрятал?

Остальные двое пока молчали, не вмешиваясь в разговор. Широкий Гаврила, не разнообразя репертуар, продолжал нудно, с надрывом кричать, не столько, как мне показалось, возмущаясь, сколько демонстрируя возмущение. Я уже окончательно проснулся и на всякий случай, пока на меня не обратили внимания, вытащил из-под подушки наган и держал его в руке под одеялом. Провинциальные революционеры окончательно перестали вызывать у меня доверие.

— А ну-ка встань, товарищ Опухтин, — заговорил, наконец, еще один участник, невысокий мужчина в хорошей кожаной тужурке, скроенной на манер английского френча, пиджака с хлястиком и многими накладными карманами. — Пошли до нас в чрезвычайную комиссию, там во всем и разберемся.

— Мне даже это от тебя слышать обидно, товарищ Медведь, разве ты сам не видишь, какой я раненый? Как тебе такое твоя партийная совесть говорить позволяет? — обиженно ответил ему Опухтин.

— Встань! Твою мать! Контра, сволочь! Валяешься, когда с тобой говорит председатель чрезвычайной комиссии! — заорал диким голосом товарищ Медведь, выхватывая из кобуры браунинг. — Куда девал царские богатства? Мне из ВЦИКа от товарища Свердлова уже пятая телеграмма пришла!

— О чем ты, товарищ Медведь, говоришь? Какие такие царские богатства? — не ведясь на напор председателя, заговорил тихим голосом Опухтин. — Вот и неизвестный в нашей организации товарищ может невесть что подумать.

— Что за товарищ? — недовольно сбросил обороты Медведь, оборачиваясь ко мне. — Почему здесь посторонний!

— Товарищ не совсем посторонний… Он дореволюционный стаж имеет.

— Где документы? — опять закричал председатель. — Почему мне не доложили?!

Известный мне по имени здоровяк Гаврила и последний безымянный участник партийной разборки, высокий, худой рабочий с круглыми очками в железной оправе, приосанились, напряглись, но ничего не ответили.

— Проверить его документ! — приказал Медведь, кивнув на мою сложенную на пустой койке одежду.

Очкастый кинулся обшаривать карманы и довольно быстро наткнулся на партийный билет. Медведь брезгливо взял двумя пальцами затрепанную бумажку и внимательно прочитал все, что на ней было написано. Билет у меня стараниями Краснова был настоящий, по виду старый, так что придраться оказалось не к чему.

— Поклади на место, товарищ Октябрь, — велел он рабочему. — Пускай товарищ залечивает свои героические раны. А с тобой, товарищ Опухтин, мы, как ты выздоровеешь, на комиссии поговорим.

Медведь кивнул нам с Ильей Ильичем и вышел из палаты. За ним бросились Герасим и Октябрь. Несколько минут Опухтин лежал молча, потом повернулся ко мне, увидел, что я не сплю, и пожаловался:

— Чего только не придумают! Откуда, скажи, здесь в Троицком уезде могут появиться царские сокровища?

— Действительно, откуда? — поддержал его я. — А что, по слухам, появилось? Надеюсь, не корона Российской империи?

— Ты что такое, товарищ, говоришь, какая еще корона! Не дай товарищ Ленин, еще кто услышат, да пойдет языком честь!

Про Ленина я не понял и уточнил:

— Что, значит, «не дай товарищ Ленин»?

— В каком таком смысле, вы меня, товарищ, спрашиваете? — удивился Илья Ильич.

— В смысле выражения, что оно обозначает?

— Вот ты о чем! Это как при старом режиме говорили «не дай бог», мы теперь вместо бога говорим, товарищ Ленин или товарищ Троцкий.

— Понятно… Так что, не дай товарищ Ленин, здесь появилось?

— Где появилось, товарищ?

— В вашем уезде. Что из царских сокровищ появилось в вашем уезде?

— Ничего не появилось, сам удивляюсь, откуда пошли такие разговоры!

Я от нечего делать собрался всерьез взяться за Опухтина и прижать его к стенке, но не успел.

В палату влетела бледная и встрепанная Ордынцева. Увидев нас мирно беседующими, она облегченно вздохнула.

— У вас все в порядке, а я уже подумала, — начал Даша, но так и не договорила фразу.

— Что-нибудь случилось? — спросил я, понимая, что это она сделала не просто так.

— Нам нужно срочно уезжать… Ты сможешь встать? — не ответив на вопрос, спросила она со значением в голосе.

— Я тоже с вами, — подхватился Опухтин, не дождавшись даже моего ответа. — Я смогу встать!

Мы с Дашей посмотрели на него и переглянулись. Тащить с собой эту скотину у обоих никакого желания не было.

— Зачем же вам уезжать, вам нужно сначала решить вопрос со своими товарищами, — сказал я, — иначе могут подумать, что это вы присвоили реквизированные ценности.

— Какие еще ценности? — подхватилась Ордынцева, пристально глядя на местного партийца. Она, видимо, прослушала наш с Опухтиным давешний разговор.

Опухтин не ответил, пришлось объяснять мне:

— Илья Ильич с убитыми товарищами реквизировал у одного буржуя две оловянные ложки. После чего они сначала застрелили самого буржуя. После чего семейство Петровых убило товарищей из Укома. Милиционер Петров с родственниками, ну, это уже на нашей совести. Представляешь, сколько смертей за две оловянные ложки!

— Теперь все понятно, — задумчиво сказала Даша, никак не отреагировав на мои ехидные выпады. — Собирайся, а то будет поздно, я попробую тебя отсюда вытащить.

— Я уже вполне могу передвигаться сам, — сообщил я, не без труда, но довольно уверенно вставая с койки.

— Вы можете объяснить, что происходит? — заскулил Опухтин, с неподдельным испугом, наблюдая за нами.

— Председатель ЧК приказал своим людям от вас отделаться. Я случайно услышала их разговор.

— Товарищ Медведь? — уточнил Илья Ильич.

— Медведь, — подтвердила Даша, помогая мне одеться.

— Товарищи, не бросайте меня! — взмолился Илья Ильич.

— Вы даже не представляете, что у нас здесь в Троицке творится! В чеке окапалась сплошная контра! Честных большевиков расстреливают, а двурушники живут как в шоколаде! Помогите, товарищи, вам одним без меня отсюда не выбраться!

— Что точно говорил Медведь? — спросил я, перебивая причитания Опухтина.

— Приказал, побеспокоиться, чтобы отсюда никто не вышел.

— Много у него людей?

— Двое вместе с ним пошли к фельдшеру и еще два красноармейца дежурят во дворе.

— А что с моей пролеткой? — забеспокоился Илья Ильич, чем тут же привлек мое внимание к экипажу. Это было единственное место, где могли быть спрятаны «царские» ценности. — Коней они не распрягли?

— Кто бы их распрягал, — нахмурившись недавнему воспоминанию, сказала Ордынцева. — Я только заставила солдат снять с них уздечки, чтобы они могли поесть.

Мне стало казаться, что Даша последнее время начала как-то по-другому, чем раньше относиться к поведению своих революционных соратников. Она совсем перестала поминать мировую революцию, победивший пролетариат и подлую буржуазию. А от идейного словоблудия если открыто и не морщилась, то и не поддерживала разговоры на эти темы.

Между тем Опухтин самостоятельно натянул на себя одежду и довольно шустро скакал по палате. Оружия у него не было. Винтовки Петровых остались в пролетке, а маузер, подстрелить малолетнего палача, он брал у Даши. Пока что только Ордынцева была у нас единственной боеспособной единицей. Правда и то, что Опухтин попытался встать с ней в один строй и предложил мне отдать ему наган. Я не только на это не согласился, но даже не дал себя втянуть в спор, кто из нас лучше стреляет. Жестко сказал: «нет». Илья Ильич всем своим видом продемонстрировал, что он если и не разочарован во мне, то глубоко обижен.

О том, что я уже вполне оправился после ранения, я пока никому не сообщал. Троицкий экспроприатор никакого доверия у меня не вызывал и не стоило провоцировать его на решительные действия, если они, конечно, им предполагались или могли последовать.

— Выходим и сразу же идем к пролетке, — предложил я за неимением другого плана действий совершенно наивную схему. — Только не спешите, как будто мы вышли погулять.

Однако, совершить эту странную прогулку нам не удалось В комнату без стука ввалились товарищи Герасим и Октябрь. Они оба свои правые руки держали в карманах. Все было так нарочито, что мы невольно замерли на тех местах, где нас застали незваные гости.

— Вам что нужно? — начальственным голосом спросил я. — Кто вас сюда звал?!

И до того молчаливый товарищ Октябрь совсем нахохлился и ничего не ответил, отдуваться пришлось заике Герасиму.

— М-мы п-по п-приказу т-товарища М-медведя, — сказал он, как и прежде, запинаясь на каждой первом согласном звуке. — Он в-велел в-вам п-пойти в-в к-конюшню.

— Зачем? — сердито спросил я, с ужасом вспомнив, что у меня в барабане нагана после воспитательного мероприятия с фельдшером осталось всего три патрона. Патроны для нагана, найденные в шинели старшего Петрова, у меня лежали в брючном кармане. После перевязки у меня совсем вылетело из головы дозарядить оружие.

Видимо, Герасим с лета не смог придумать, что ответить и закричал, почти перестав заикаться:

— П-председатель п-приказал, так сполняй, а то, в-вашу м-мать, к-каждый будет свое п-понятие иметь! У н-нас п-покаместь д-деморатический централизм, а не непойми что!

Меня такое объяснение не убедило, и я первым вытащил из кармана наган:

— А ну, ручки-то поднимите, — приказал я и грубо ткнул Герасиму ствол в открытый от удивления рот, так что у него лязгнули о металл зубы. — И очень медленно, а то я контуженный, могу испугаться и случайно выстрелить! Понятно? — спросил я теперь уже товарища Октября, который стоял как соляной столб, ни на что не реагируя.

— Я вас… — начал говорить он, не спеша выполнять приказ, но Даша приставила дуло маузера к его затылку, после чего демонстративно взвела курок. Октябрь не договорил и послушно поднял руки.

Что делать с троицкими чекистами, я не знал. Не убивать же было их на самом деле!

— А ну, раздеться! — приказала Ордынцева, беря инициативу на себя. — Быстро и догола!

Идея мне понравилась. Уже хотя бы потому, что на улице холодно, и голые коммунисты не смогут участвовать в боевых действиях против нас. Однако, здоровенный Герасим, попытался начать торговаться. Делать это со стволом нагана во рту ему оказалось очень неудобно. Тем более, что я не просто стоял на месте, а говорил очень грубые и угрожающие слова, так что он, в конце концов, сломался.

Одежда у рядовых большевиков оказалась вполне приличная, никак не напоминавшая о полной разрухе. Партия целиком или местная партийная организация, этого я так никогда и не узнал, заботилась даже о низовых членах. Когда товарищи разделись и спрятали в ладонях свои съежившиеся от холода и страха первичные половые признаки, Опухтин умело связал их одежду в два небольшие узла. Он все время, пока левая эсерка издевалась над большевиками, смотрел на такое безобразие хмурым взглядом, но по существу вопроса не вмешивался.

— Поднимете шум, пристрелю, как нечего делать, — пообещал я, боком выходя в больничный коридор. В самом больничном корпусе, кроме нас, больше никого не было. Квартиры персонала, как я уже говорил, были в другом домишке. Чем там занимались товарищи Медведь и фельдшер Нечаев, мы так и не узнали. Во дворе навстречу нам двинулись красноармейцы при форме и с винтовками. Пожалуй, пока это был самый тухлый момент, все могло повернуться в любую сторону.

— Здравствуйте, товарищи, — приветливо поздоровался с солдатами Опухтин. — Вы не поможете взнуздать лошадей, а то мы с товарищем раненые.

Красноармейцы, простые деревенские мужики, недовольно посмотрели на городских фертов с узлами, но, удостоверившись, что мы действительно раненые, без лишних слов помогли нам дойти до пролетки и подсадили на сиденья.

— Как же вы, товарищи, сами с лошадями управитесь? — участливо спросил один из них, парень с добродушным лицом. — Может вам подмогнуть?

— Спасибо, товарищ, — сердечно поблагодарил его Илья Ильич. — Нам туточки недалече, только до Укома, как-нибудь сами доберемся.

— Ну, тебе виднее — сказал тот, поправил упряжь, и я тотчас после этого тронул вожжами спины коней.

— А где товарищ Герасим? — когда уже застучали колеса, крикнул вдогонку второй красноармеец.

Ему никто не ответил, резвые лошади пошли рысью, и мы через переулок выехали на главную улицу города Троицка..

Глава 8

Короткий осенний день быстро шел к концу. Серенькие сумерки начали стремительно съедать пространство. Сначала исчезла перспектива, а потом и близкие объекты начали превращаться в свои темные очертания. Я остановил лошадей, и мы устроили недолгое совещание. Ордынцева настаивала на поездке в губернский город. Там у левых эсеров в губкоме было квалифицированное большинство, и она считала, что ее там непременно поддержат и разберутся с беспределом, творящимся в Троицке. Опухтин был решительно против, он даже затрясся, когда услышал ее предложение.

— Ты шутишь, товарищ Ордынцева? Если мы поедем в губком, то нам никогда не дадут выехать из уезда. Медведь уже сообщил всем, кому нужно, чтобы нас задержали живыми или мертвыми! Ты понимаешь, что это значит? Нас поставит к стенке первый же чекист или чоновец! Нам нужно уходить в лес и пешком пробираться в соседнюю губернию.

Меня перспектива блуждать поздней осенью по лесам совсем не устраивала. Тем более, что мы с Дашей вообще оказались на чужом пиру и не имели к разборкам местных товарищей никакого отношения. Однако, похоже, Илья Ильич знал, что говорит, и не прислушаться к его мнению было бы, по меньшей мере, глупо.

— Как вы представляете, выйти отсюда лесом? — спросил я. — Мы с вами еле стоим на ногах, и у нас нет ни крошки еды.

— Лучше быть живым в дерьме, чем мертвым в шоколаде, — мрачно изрек мудрую мысль Опухтин.

— Мертвыми можно оказаться и без шоколада. Вы знаете, как отсюда выбраться?

Илья Ильич опять воспользовался уже известным мне приемом, посмотрел в упор честными выпуклыми глазами:

— Конечно, знаю, я ведь местный житель! Скоро нам по пути будет Пьяный лес, мы им выйдем к Раскатовой пустоши, а там через пять верст столбовая дорога на юг. Она в другом уезде, и Медведь нас не достанет. Вы, товарищи, не беспокойтесь, со мной не заблудитесь.