Помоги проекту - поделись книгой:
Вдруг захрустели ветки, закачались верхушки сосен и в чаще загремел голос страшного Мейка: «Кто смел бежать за моим кхонна! Какая старая баба натянула лук? Довольно с вас! Вы и так продали мои лучшие глаза и вставили никуда не годные камни. А теперь осмелились гоняться за моими кхонна. Я не знаю вас, вы, старые бабы с толстобрюхим Нумом!»
Шунгур проснулся. Долго не мог прийти в себя и, только увидев знакомые стены юрточки, удостоверился, что это был сон.
Он обрадовался…
Несчастный, забытый всеми старик хотел жить и, возможно, что только жажда жизни поддерживала его угасающий дух.
Его все еще охватывала смутная надежда: вот придет сын, родные, наступит зима, он снова будет ставить самоловы и вытаскивать из-подо льда больших, неуклюжих налимов.
В такие минуты старый вогул был счастлив. Он знал, твердо знал, что не может этого быть, но все-таки хотел верить и верил так же, как и сомневался.
Однако чаще и чаще слышались шаги, и шепот смерти становился более грозным и настойчивым. Холодный ветер шумел над тайгой, осенний дождь без конца моросил из грязно-серых туч, которые задернули небо и солнце. Птицы снялись из родных лесов и болот, стаями потянули к югу, посылая последнее благословение родным гнездам.
Шунгур умирал… Он примирился, не жаловался и притих.
Шунгур не боялся смерти, он хотел бы только смело встретить ее лицом к лицу, как страшного зверя, и побороться с ней.
Смерть для него была зверем, и иначе он не мог представить ее себе.
Шунгуру казалось, что смерть — большая птица с громадными голыми крыльями, как у исполинской летучей мыши, с медвежьей мордой и длинными черными когтями…
— Вот она… вот, летит, — шептал он.
Двери юрты с шумом распахнулись и в закопченных косяках дверей, как в раме, вырисовалась группа сосен, освещенных грустным, осенним солнцем.
— Это ветер, не она, — успокоился Шунгур.
А это что зеленеет? Это сосны… тайга…
Что-то проснулось и забилось, как попавшая в силки птица, внутри старого таежника.
— Пойду, пойду, — прошептал он, не отрываясь от зеленого кусочка тайги.
Выбрался из юрты и уполз в тайгу, которая кормила и наказывала его.
Шунгур родился и умер под шепот тайги, под стволами лохматых елей. Кругом его боязливо бродили волки, они не тронули Шунгура до тех пор, пока последний вздох не вылетел из слабой груди старика.
Когда в тайгу спустилась белокрылая тэли[34] и запел холодный сиверко[35], возвратился пым[36] и родные Шунгура, но они не нашли его в юрте.
Он ушел туда, откуда никто не приходит.
Видно, замерз где-нибудь, а может, и волки слопали — спокойно порешили родные. Только маленькая ючо[37] Зипь продолжала верить, что дед не умер, а живет где-то далеко-далеко и ловит налимов.
«ЧЕРТОВ ПАЛЕЦ»
(
Беззвучная, полная лунного света ночь царила над тихо уснувшим в горах Енисеем. Черные скалы, упершись вершинами в синее небо, повисли над темною рекою и смотрят, как звезд хороводы играют и блещут в таинственной бездне, как светлые полосы лунного света бегут по водам, извиваясь, как сонная рыба всплеснется. Все спит. Черные тени легли в заповедные дебри и притаились. Крепко уснула тайга, только осина шепчет что-то сквозь сон, да ворчливый ручей где то бурлюкает по камешкам.
То была ночь, в которую любит лесной побродить по вселенной и пошутить над людьми — искони уже такой он лукавый. Выберет яркую, лунную ночь и пойдет куролесить. Бродит в дремучей тайге, прыгает через колоды, пляшет по скалам или заберется в болото и возится там, только брызги летят, а сам хохочет; а то на ветку усядется и ждет: не закричит ли, заплутавшись, охотник, — любит он поводить их по дебрям. То откликается издали, то тоже, как будто охотник, по лесу навстречу пойдет и берется дорогу казать. Сдуру поверишь, ан глядь! — в топь заведет, да и ушмыгнет, а потом из трущобы и хохочет да бьет в ладоши.
Старики, что виды повидали, много знают рассказов и разных бывальщин про леших, только молодежь ныне уже стала не та: над стариками смеются, — а вот послушайте, — что в эту ночь случилось со старым Пахомом.
С промысла[38] плыл он с двумя сыновьями. Плыли и днем, и ночами— сбыть торопились товар, только приутомились и ночевать порешили.
— Эй, вороти-ка, ребята, — молвил старик, — вот к той поляне… вон туда, где кедр-то большой, — пригожее место!
Весла дружно и плотно зашлепали, а вокруг искры так и забегали, круги огневые так и запрыгали.
Грузно ударилась лодка о берег.
— Ну-т-ко с Божьею помощью!.. — прыгнул из лодки Пахом и… по колена увяз.
— Экая штука-то выпала! так ведь и знал; никогда из тайги без шутки не выпустит! Николи здесь болотины не было, а тут сразу и прилучилась… Ванюха, дай-ка посудину!
— Котору?
— Тьфу ты, ухо свиное! что те, догадку-то коршун что ль выклевал? С водкой, вестимо!
— А ты, старый филин, не лайся, а то вот дам по макушке, так вовсе в болото улезешь.
Добыл Ванюха бутылку, слюнку сглотнул, подумал и в собственный рот опрокинул, только забулькало.
— Ванька!! двести хорьков в нос твоей матери, что ты делаешь?! — неистово рявкнул Пахом и к лодке тянулся, но ноги крепко увязли.
— Ванька!!.. Петро, что ты смотришь, мерзлый налим! Отымай!
Длинный Петро лениво поднялся, в затылке царапнул и прицелился Ваньку за чуб изловить, — но тот не дурак: прыгнул на берег, на камень, уселся и тянет опять из бутылки.
— Бей его! дуй его душу свиную! — вопил Пахом и на берег рвался, а Петро уже возился с Иваном.
— Чур меня! ну, пошалил, да и будет! — лесного Пахом упрошал.
Встал на карачки; шлеп!.. шлеп!.. вылез, — весь в тине, ни рыла, ни уха не видно — и злобно вцепился в Ивана.
А Петро бутылку ко рту тем часом приставил и долго что-то на небо смотрел. Кончил. Смотрит: батько с Иваном дерутся. Батько ловко вцепился Ивану за уши и в брюхо коленом уперся, а тот мелкую дробь на боках у отца выбивает.
— Спятили оба, должно быть! — решил Петро я пошел разнимать. Вдруг… бац!.. кто-то целой осиной огрел его по лбу. Крякнул Петро, искры в глазах замелькали. Смотрит: осина стоит, как осина, а он ее лбом подпирает, словно козел у забора.
— Видно, батько толкнул! ах ты, старая выдра! только сзади толкаться умеешь! так вот тебе… вот тебе!..
Все в кучу смешались. Пахом бьет Ивана, Ванька Пахома, а длинный Петро по макушкам обоих.
Месяц смотрит на них и смеется, и звезды от смеха мигают, а за рекою в горах кто-то громко хохочет.
— Стой!! слышь! будет, чертов внук! чур нас! — опомнился старый Пахом. — Экая ночь-то сегодня лукавая!
— А что ты толкаешься сзаду?
— Будет! будет! Вишь, леший игрушку из нас себе сделал, чур нас! Слышите, как за. рекой-то хохочет? чур нас!..
— Ну-т-ко, ребятушки! нужно разбить становище. Нуте, дружнее: вы по дрова, а я буду груз выкладывать, да огонь разведу.
— Батько, я трушу! — Ванька промолвил и робко в тайгу оглянулся.
— Хе! курицын сын! — усмехнулся Пахом. — Видимо, нечего делать, — придется другую бутылку достать… только чур, поровну!
— Поровну! поровну! — живо Петро и Иван подхватили.
— Ну вот, держите по чашке, а мне уж, что будет в остатке.
— Врешь, батько! стой! или еще тумаков захотелось? Сказано, поровну, — что ж ты лукавишь?! — длинный Петро и Иван ухватились за батьку.
— Стой, чертов внук! Меня, видно, леший туманит, — чур нас!..
— Вишь, затуманило!..
Выпили. Нехотя в лес потащились Иван и Петро, а Пахом — разгружать свою лодку.
— Ну-т-ко, начнем!.. А это еще что за штука?!
Смотрит: рыба не рыба, бревно не бревно — длинное, черное что-то в воде завалилось в осоку.
— Гм… что-то неспроста! Опять, видно, шутка… Может быть, леший тут спать завалился — в тине-то мягко ему, лежебоку!.. чур нас!..
Не шевельнется.
— Слушай! уйди поздорову, а то вот как двину веслом по спине-то!..
Не дрогнет.
— Вишь, дрыхает, язви его, — видно, всю ночь куролесил! Стой же!!..
Шестик доставши, прицелился старый… раз!..
Плюх!.. словно из целой бадьи окатило водою Пахома.
— Тьфу! тьфу! клин те осиновый в заднюю часть!.. стой — захлебнусь!.. — откуда и ноги взялися, как бросился старый бежать.
Смотрит: а кто-то уж так-то ли ловко несется навстречу, только хрустит под ногами.
— Эге! нет, брат, шалишь, — не проведешь! Я те устрою гостинец.
Шмыгнул за кустик Пахом, нащупал дубинку покрепче, прицелился так, чтоб двинуть с размаху, и ждет.
Ближе, ближе; прямо на кустик несется… слышно, пыхтит… бац!!.
— Вот тебе, мерзкая рожа!.. запомни Пахома!!
— Ой! Светы мои! чур меня! Батько! Петро! — завопил повалившийся на землю леший.
— Что за оказия? Голос-то словно бы Ванькин! Или опять меня леший морочит! Слышь, Ванька, ты это, что ли?..
— Чур меня! чур меня! сгинь! провались!..
— Вишь ты, паршивый свиненок! что ты тут бегаешь?
— Батько! Никак, это ты?!..
— Я.
— Ой, батько родимый! как меня леший сейчас саданул по затылку — думал, что жив не останусь!
— Гм… а где же Петро?
— Ой, батько, не знаю, — мы с ним разошлись; я все валежник искал, да не мог ничего отыскать…
— Вишь ты — не стало по лесу валежни!
— Право, не видел, должно быть мне леший глаза отводил. Я все иду дальше, да дальше, только смотрю: в дебрю такую забрел, что ни шагу вперед! Лес — что стена, пни да колоды вокруг, а трава через голову смотрит. Вернулся назад — выхода как не бывало! Лес, да трава, да колоды; струсил, пустился бежать, а сам все про лешего думу имею… Глядь! а он уже тут: длинный такой, повесился вниз головой на сучке у сосны и так-то ли дюже ругается, — видимо, спать я ему помешал.
— А все-таки, где же Петро-то?
— Не знаю! Должно быть, далеко завел его леший.
— Надо покликать… Петро!! Петро!!
— Петро!! Петро!! — откликнулся кто-то из лесу.
— Петро… Петро… — послышалось за Енисеем.
— О — о!.. О — о!.. — раздалось в далеких горах.
— Тьфу! вишь, ухает сила нечистая! Ванька, бери дробовик, да пойдем, окрестившись, поищем.
Пошли. А в тайге тишина, как в могиле: ни листок, ни трава не шелохнется. Теметь сырая лежит под навесом столетних деревьев, а трава будто нарочно в плетень заплетается, словно как сеть по земле расстилается, словно змея между пней извивается, — вязнет и тонет нога.
— Батько! Смотри-ка, смотри-ка — вон леший-то!
— Где?
— Да вон, на сосне-то повис… вон, влево.
— Вижу, вижу! ага! погоди ж, богомерзкая тварь!
— Слышь, батько… Храпит!
Поделиться книгой: