Болотные огни [Роман]

Борис долго думал потом над его словами. Морковинская арифметика казалась правильной, и что- то в ней было недопустимо. «Ведь это почти тот самый вопрос, который задавал Ряба, — вспомнил он, — если для счастья человечества нужно пролить кровь трехлетнего ребенка…»

— Чего раздумывать! — воскликнул Ряба, когда он поведал ему о своих сомнениях. — Пошли, спросим у Дениса Петровича.

Борис медлил, ему не хотелось идти к Берестову, однако Ряба самым решительным образом направился к кабинету начальника.

Берестов разговаривал с Водовозовым, который, как обычно, стоял у окна. Борису казалось, что он не видел обоих несколько лет.

— Денис Петрович, — сказал Ряба, беря быка за рога, — можно для блага тысячи людей расстрелять одного?

Борис покраснел. Ведь никому из них и в голову не могло прийти, что поводом для этого разговора был предполагаемый расстрел самого Дениса Петровича. Он чувствовал себя так, словно действительно совершил какое-то предательство.

— Для блага тысячи расстрелять одного? — повторил Берестов. — Одного невиновного?

— Ну пусть даже и так.

— Так вообще и вопрос поставить нельзя.

— Но ведь у Горького Данко вырвал свое сердце, чтобы осветить путь людям! — пылко воскликнул Ряба.

— Так свое же, а не чужое, — откликнулся от окна Водовозов.

— Ну со своим сердцем тоже следует быть осторожнее, — искоса взглянув на него, промолвил Денис Петрович, — а в общем Павел прав: странно было бы, если бы Данко осветил дорогу с помощью сердца, вырванного у соседа.

Но Ряба, как всегда, остался недоволен:

— Вы вот шутите, Денис Петрович…

— Вовсе нет, — серьезно ответил Берестов, — и вопрос этот не шуточный. Но он конкретный, понимаешь, а не общий. Я не могу тебе дать такой, ну, что ли, арифметический рецепт. Дело это страшное, и оно заключается в том, кого и ради чего. Бывали случаи — не дай бог вам этого видеть, — приходилось, но тогда мы знали, кого и ради чего. Но были у нас такие резвые мальчики — во имя революции, ради счастья человечества, ура! И «получалось, что человечество-то вообще, а пуля попадает в живого.

Берестов и Водовозов остались одни.

— Ради счастья человечества, — одного невиновного, — задумчиво качая головой, повторял Денис Петрович. — Неважное же это человечество, которое согласилось бы получить счастье на этих условиях. Но вернемся к нашим делам. У меня такой план. Я решил искать грабителей среди тех, кому выгодно уничтожить кооперацию.

— Быть посему, — ответил Водовозов.

Он сидел напротив Берестова, положив руки на стол, и Денис Петрович по привычке сейчас же уставился на эти руки.

И замер.

На правой руке чуть повыше кисти были видны следы зубов — два ясных полукружия, светлые на темном фоне.

Этот след, который он так часто мечтал увидеть, теперь словно заворожил Дениса Петровича, он не мог от него оторваться, а когда с трудом поднял глаза на Водовозова, тот тоже смотрел на свои неподвижные руки. Потом стал медленно розоветь, вскинул взгляд на Берестова, и взгляд этот разгорался каким-то странным огнем.

— Ну, — сказал он, — может быть, наложим слепок?

— Может быть, — неестественно веселым, самому себе противным голосом ответил Денис Петрович и открыл стол. В голове его как-то все сдвинулось, ему хотелось сказать: „Пашка, проследи, чтобы этот мерзавец со шрамом от нас не ушел“.

— Давай, — не спуская с него все так же нестерпимо сияющего взгляда, Водовозов слегка придвинул свою большую руку.

Как ненавидел Денис Петрович в этот миг свой проклятый слепок! Он вынул его дрожащей рукой и ничего сказать, хотя бы для приличия, уже не мог.

— Давай, — повторил Водовозов и ближе подвинул руку.

Однако не нужно было даже и прикладывать этот слепок, чтобы убедиться, что он совершенно не подходит. Просто не имеет ничего общего.

— Да, это кусали совсем не те зубы, — медленно сказал Павел Михайлович.

Берестов швырнул слепок об пол и быстро вышел из комнаты.

Он не мог заснуть всю ночь. „Помрачение! — думал он. — Как я мог! По первому же дурацкому стечению обстоятельств… Как мне ему теперь в глаза глядеть!“

Утром, чтобы не идти в розыск, не встречаться с Водовозовым, Денис Петрович пошел в уком, а потом в Совет, однако рано или поздно им все равно нужно было встретиться, поэтому во второй половине дня он — решительно направился к розыску.

В кабинете у него сидел Водовозов.

— А я уже заждался, даже вздремнул, — сказал он, — однако у меня к тебе два дела.

— Какие? — спросил Берестов, не глядя на него.

— Одно вчера пришло, я не успел тебе его передать. В монастыре за рекой Ершей праздновали престол, а у них там в пасху, в рождество Христово, в духов день, да вот еще в престол из старой мортиры палят.

Берестов взглянул ему в лицо. Павел Михайлович смотрел на него насмешливо и весело и еще как- то, отчего у Дениса Петровича сразу стало легко на душе. „Друг ты мой дорогой“, — подумал он и сказал улыбаясь:

— Ну и что же мортира?

— Дак разнесло же ее к чертовой матери, — так же смеясь глазами, сказал Водовозов, — и одному послушнику грехом ступню отхватило.

— Тут и разбирать нечего. Отдай милиции.

— Ладно, — охотно согласился Водовозов, — это одно. А второе… — он встал и слегка расправил плечи, — … второе это то, что слепок твой со следа подошел.

— Кому?! — заорал Берестов, вскакивая.

— Титовскому приказчику, или как он там, половому из чайной.

— Но как же ты до него допер?

— Сам же ты велел за ними следить. Я взял сперва самого Титова, потом его челядь. Знаешь, Прохоров — паскудный такой парень. А кроме того…. — Водовозов искоса посмотрел на него, — …на руке у него следы зубов… более похожие… и красивее… Правда, еле заметные.

Некоторое время они смотрели друг на друга, а потом расхохотались.

— Пиши ордер на арест, — сказал Берестов, — и уведомление в суд: арестован такой-то. Чем мы не красные детективы?

Теперь они снова были неразлучны. Дурацкий эпизод с „зубами“, как ни странно, уничтожил ту напряженность, которая возникла в их отношениях после несчастья с Ленкой. Теперь они снова могли разговаривать друг с другом, как прежде, или часами, каждый за своим делом, сидеть вместе, не произнося ни слова. Только о Ленке они никогда не говорили — это была запретная зона.

— Ну как тебе у Рябы? — опросил как-то Водовозов.

— Лучше не надо. Клавдия Степановна — сама доброта. Только все стесняется своей необразованности и спрашивает все: „А это по вашим законам можно, а это дозволено?“ Робкая женщина. А в общем хорошо, никто не шмыгает кругом, все надежно — Рябин дом.

— То-то, — назидательно сказал Водовозов. Он сидел за столом, разбирая папку со старыми делами. Денис Петрович сидел, курил и присматривался к своему сапогу, который требовал починки.

— Что-то Бориса не видать, — сказал Павел Михайлович, — мелькнет, доложится — и нет его. Мрачный, в глаза не глядит.

— Зато ты веселый, — насмешливо заметил Денис Петрович.

Они замолчали: это была запретная тема. И все- таки спустя некоторое время Водовозов продолжил разговор.

— Я — это немного другое дело.

— Почему это?

Вдруг Водовозов поднялся, подошел сзади к Денису Петровичу, обнял его за плечи и сказал с нежностью и весело:

— Потому что помру я скоро.

Берестов хотел было вскочить, но Водовозов крепко держал его за плечи.

— Сиди, сиди, — сказал он смеясь. — Сиди.

— Ты что, — испуганно опросил у него Берестов, наконец поворачиваясь, — предчувствие у тебя такое, что ли?

Водовозов вернулся на свое место. Лицо его было каким-то особенно светлым. Берестов испугался еще больше.

— Пашка!

Водовозов с удовольствием потянулся, прищурился и сказал:

— Да не принимай ты всерьез всего, что я сбрехну. Поживем еще, старый друг. А за руку меня тогда, между прочим, пьяная самогонщица укусила, когда я у нее аппарат отнимал.

Берестов буро покраснел.

— Ничего, — сказал Водовозов, — все мы немного здесь рехнулись. Постой, еще и не то будет.

Титовский приказчик оказался парнем неразговорчивым и не пожелал даже сказать, откуда он родом.

Скоро обнаружилось, что он имел все основания скрывать место своего рождения. Он был из Дроздовки — его опознал волостной милиционер. Берестову это название не говорило ничего, зато Водовозову оно говорило многое. Два года назад здесь восстали дезертиры. Они разгромили волостные учреждения, в том числе и военкомат, захватили оружие и расстреляли всех местных советских работников. Водовозов с отрядом комсомольцев, вооруженных берданками „времен турецкой кампании“, ездил тогда в Дроздовку, вступил в бой с бандитами, в результате которого потерял двоих ребят, сам едва не погиб, но советскую власть восстановил. Банда бежала в лес. Часть из них позже перешла к Сычову, а часть… Возможно, что истоки Левкиной банды следовало искать в Дроздовке.

Нужно было отправлять туда кого-то из розыска, однако денег на это решительно не было. Стали собирать кто что может: кто по рублю, кто облигации; напекли булок из шефской муки и снарядили Рябу в путь.

Результаты были неожиданно удачны. Ряба узнал, что из Дроздовки несколько месяцев тому назад скрылось трое парней — сразу же после ограбления сельской кооперации. Все они оказались в этом уездном городе, одним из них и был Прохоров, титовский приказчик. Остальных решено было пока не брать.

Это и была та удача, о которой мечтал Берестов: он начал вплотную подходить к банде.

Ты знаешь, дорогая, я думал, они меня уволят, просто выгонят из розыска — так уж все сложилось. Но они этого не сделали. И все-таки я чувствую стену, которая нас разделяет. И пока не явлюсь к ним с точными доказательствами, я не успокоюсь. Я их тоже понимаю: после всего, что случилось, они не могут мне полностью доверять.

Из-за этого всего получается как-то странно — я веду „частный сыск“. Прямо с ног сбиваюсь, нужно поспеть и тут и там. Не знаю почему, ко мне обратилась одна женщина. Обратилась — это не то слово.

Она подбежала ко мне в сумерках, когда я шел из розыска, и сказала дрожащим голосом: „Скажи начальнику, чтобы проследил за своей хозяйкой“. Речь идет, конечно, об этой лошадиной челюсти, у которой Денис Петрович недавно жил. Я решил проверить это дело сам и кое-что уже понял.

Сегодня шел по улице, луна светила, та самая, большая, белая, скользящая за деревьями. Я шел и думал: теперь это ко мне не относится. Это больше не имеет ко мне никакого отношения. Она светит не только в парке на старую скамейку, она светит и на кладбище.

Я все думал: неужто так несчастливо сложилась твоя судьба, что лучший друг твой предал тебя на смерть. Ты писала девочке, а письмо попало к злой и жестокой бабе, низкой бандитской марухе. Ты прости меня, но здесь я буду беспощаден: я не знаю, быть может, ты бы и простила — я не прощу никогда. Я до нее доберусь. Не сердись.

Ты знаешь, все последнее время я чувствую себя в розыске чужим, да и не только в розыске, мне кажется порою, что я теперь чужой во всем мире. Ведь никто, даже Ряба, даже друг мой Костя — никто не знает, как мне худо.

Вообще неладное со мной творится. Я не могу слышать имени Левки. Стоит мне услышать это слово— а его повсюду произносят теперь довольно часто, — как словно бы ток проходит через мое сердце, мгновенный удар. И ночью, не успею я заснуть, какой-то голос, всегда один и тот же, говорит вдруг: „Левка!“, за этим следует толчок, удар, взрыв, черт знает что — и я вскакиваю. Это так неприятно, что порою я боюсь засыпать, иначе проклятое слово может застать меня врасплох.

Левка! Мы встретимся, мы непременно встретимся, иначе и быть не может. Говорят, он силен, безумно храбр и осторожен, как лесной зверь. Ничего.

Когда Борис приехал в поселок, он не подозревал, конечно, какое волнение вызовет его приезд в душе одного из поселковых ребят.

Сережа не знал, что ему предпринять. Ему необходимо было поговорить с Федоровым, и притом немедленно, но вчера он встретил на улице Семку Петухова, и тот назвал его „сыном спеца недорезанного“. Сережа не мог этого забыть. А вдруг и Федоров откажется с ним разговаривать и назовет его „сыном спеца недорезанного“? Ведь Борис комсомолец, и Семка говорит, что он комсомолец, только слышно: „Мы, комса, то, мы, комса, это“. Однако Сережа не очень-то ему верил.

Словом, поговорить с Федоровым ему было необходимо. Да и очень хотелось.

Как-то утром Борис вышел во двор за водой. Был он босиком я оттого показался Сереже милее и проще. Вот он остановился, рассматривая что-то на земле, а потом потрогал это что-то большим пальцем ноги. Жука, что ли. Сережа решился и вошел. Борис доставал воду из колодца, а Сережа стоял, раздумывая, как его назвать. Отчества он не знал, сказать „товарищ Федоров“ ему очень хотелось, но он не отважился. Борис сам почувствовал его взгляд и повернул голову.

Перед ним стоял ушастый паренек и смотрел на него живыми темными глазами.

— Чего тебе?

— Мне… — Сережа судорожно глотнул, — мне необходимо с вами поговорить.

Борис удивленно поднял брови, поставил ведро на землю и сказал:

— Ну давай.

Сережа давно приготовил свою речь.

— Вчера вечером я пробрался к тети Пашиной даче, в самые кусты под окном, и подслушал разговор Люськина с Николаем. Сегодня ночью у них свидание с кем-то в сторожке лесника.

— А кто ты такой?

— Я Сережа Дохтуров.

— Сын инженера Дохтурова?