Загадка воскресшей царевны

После того как фотографии «фройляйн Унбекант» в течение некоторого времени напрасно украшали стены полицейских участков Веймарской республики, руководство Элизабет-кранкенхауза, совершенно отчаявшись проникнуть в тайну ее заболевания, приняло решение перевести неизвестную девушку в Дальдорф. Так обычно называли Государственный институт здравоохранения и опеки, расположенный в районе Виттенау на северо-западе Берлина. Эта больница была гораздо больше Элизабет-кранкенхауза, но главное, там работали лучшие специалисты по нервным и душевным заболеваниям.

Врачи в Дальдорфе отнюдь не пришли в восторг при встрече с новой пациенткой. Она точно так же не желала вступать с ними в разговоры, как не желала разговаривать с врачами Элизабет-кранкенхауза, и ее замкнутое молчание было воспринято как проявление высокомерия, тем более что она имела обыкновение частенько вздергивать голову и смотреть на окружающих как бы свысока, хотя и была гораздо ниже их ростом.

Врачи подвергли ее обычному профессиональному допросу: слышит ли она странные голоса? Видит ли некие картины? Короче говоря, бывают ли у нее галлюцинации?

Пациентка ответила с иронией:

– О, я уверена, что вы в этом деле преуспели гораздо больше, чем я, доктор.

Доктор Винике, проводивший первое обследование, потом возмущенно рассказывал коллегам:

– Она ясно дала понять, что считает сумасшедшим меня!

«Фройляйн Унбекант» не отрицала, что пыталась совершить самоубийство, но не пожелала объяснить, почему это сделала. В конце концов ей поставили предварительный диагноз «психическое заболевание депрессивного типа» и отправили в отделение Б, где находились еще четырнадцать других пациентов, которые считались не склонными к проявлению агрессии и не представляли опасности ни для персонала, ни для больных. Некоторые из них даже дружили между собой. Однако «фройляйн Унбекант» держалась от всех в стороне, отмалчивалась и по-прежнему ничего не говорила о себе.

Пациенты Дальдорфа должны были трудиться на пользу лечебницы: мыть посуду, убирать в палатах и в парке, чинить белье. Но «фройляйн Унбекант» ничего подобного почти никогда не желала делать, а если начинала, то вскоре бросала с выражением крайнего отвращения к любой черной работе, и демонстративно, с укоряющим выражением, рассматривала свои испачканные, мокрые и «испорченные», как она говорила, руки.

Однако медицинские и государственные порядки все же требовали установления ее личности. Были приглашены эксперты – прежде всего, знатоки различных языков. Они сочли, что произношение «фройляйн Унбекант» имеет некоторые признаки славянского акцента. Девушка была представлена нескольким польским семействам, которые ранее заявляли о своих пропавших родственниках, но это тоже не дало результата.

Неопределенное положение начало всех раздражать, и именно в это время на службу в Дальдорф была принята медицинская сестра Теа Малиновская. В число ее обязанностей входило приносить пациентам библиотечные книги и журналы.

А надо сказать, что «фройляйн Унбекант» очень любила читать. Теа Малиновская доставляла ей иллюстрированные журналы и газеты – их «фройляйн Унбекант» просматривала с огромным интересом, причем не только немецкие, но и французские и английские. Она также свободно читала книги на иностранных языках, и когда однажды Малиновская – по заданию доктора Винике, который не терял надежды установить личность пациентки, – принесла ей газету «Руль» – самую читаемую и популярную газету среди русских эмигрантов – «фройляйн Унбекант» охотно взяла ее и долго водила глазами по строчкам.

Доктор Винике решил выяснить, в самом ли деле она читает или только делает вид. По его просьбе Теа Малиновская – полька, недурно знавшая русский язык, – спросила у пациентки, что написано в такой-то статье. Девушка ответила, что это сообщение о выходе в Берлине книги русского поэта Владислава Ходасевича, недавно приехавшего из Советской России через Ригу. Книга называлась «Тяжёлая лира», и пациентка потребовала принести ей этот сборник стихов.

Теа Малиновская с сомнением покачала головой: вряд ли в библиотеке психиатрической лечебницы окажется сборник стихов русского поэта, пусть даже изданный в Берлине. Однако доктор Винике, который очень заинтересовался этой просьбой, добился от главного врача разрешения выписать книгу для библиотеки. В самом деле, число русских эмигрантов в Берлине уже перевалило за двести тысяч, и вполне можно было ожидать их появления среди пациентов Дальдорфа.

Наконец стихи подали «фройляйн Унбекант». Она торопливо перелистала страницы и равнодушно отложила книгу. Потом снова взяла, снова перелистала, какое-то стихотворение прочла внимательно, слабо улыбнулась, отчеркнула ногтем какую-то строчку и попросила вернуть эту скучную книгу в библиотеку, а ей принести какой-нибудь роман.

Теа Малиновская вышла из палаты и, конечно, сунула нос в книгу, отыскивая отчеркнутое место. Нашла она его довольно скоро и прочитала:

Старым снам затерян сонник.Все равно – сбылись иль нет[53].

Строка показалась Малиновской довольно бессмысленной, но она все же продемонстрировала ее доктору Винике и по мере сил перевела на немецкий язык. К сожалению, это нимало не помогло установлению личности «фройляйн Унбекант». Ну, читает она по-русски, ну и что? Она читала также и по-немецки, по-французски, по-английски… Неизвестная оставалась неизвестной!

Правда, вскоре после этого сестра Бухгольц, жившая некогда в Петрограде, начала уверять, будто «фройляйн Унбекант» свободно говорила с ней по-русски.

Потом пациентка в присутствии доктора обронила такую фразу: «Если бы люди знали, кто я, меня бы здесь не было!»

– Но кто же вы? – едва ли не взмолился доктор Винике.

«Фройляйн Унбекант» покачала головой с самым загадочным видом:

– Здесь слишком много русских шпионов. Клиника – лучшее убежище для меня. Если бы в России не произошла революция, все было бы по-другому.

– Так вы русская?! – предположил Винике.

Она прошептала:

– Я не могу ответить. Я боюсь преследования!

Поскольку «фройляйн Унбекант» и прежде морочила всем головы недомолвками, это сочли одной из ее мистификаций, да и забыли.

Однако вскоре пришлось об этом вспомнить, потому что личность «фройляйн Унбекант» начала проясняться.

Произошло вот что.

Пациенты часто гуляли в больничном саду. «Фройляйн Унбекант», которая в Элизабет-кранкенхаузе избегала прогулок, здесь, в Дальдорфе, тоже начала иногда выходить в сад – особенно в теплую погоду, – и бродила по дорожкам, посыпанным песком, иногда приближаясь к запертым воротам и подолгу стоя перед ними.

К выздоравливающим пропускали родственников и разрешали им гулять вместе с пациентами. В Дальдорфе считали, что общение со здоровыми людьми, особенно близкими, благотворно влияет на состояние больных. Уходя, какой-то посетитель оставил на скамье выпуск «Berliner Illustrirte Zeitung»[54]. На первой странице была помещена большая фотография четырех девушек – русских великих княжон Ольги Николаевны, Татьяны Николаевны, Марии Николаевны и Анастасии Николаевны.

Собственно, о жестоком уничтожении семьи русского императора писали довольно часто, однако ни одна статья не была еще снабжена таким интригующим заголовком: «Lebt eine Zarentochter?» – «Одна из дочерей царя жива?» В статье, помещенной в журнале, в очередной раз говорилось об аресте царской семьи и ее казни в Екатеринбурге, однако заканчивалась статья словами, которые прежде никогда и никем не были написаны или сказаны: «До сего дня не существует возможности установить наверняка, не случилось ли так, что в ходе той бойни одна из великих княжон, а именно Анастасия, была просто ранена и что она осталась жива».

«Фройляйн Унбекант» взяла этот журнал и унесла к себе в палату.

Никто не обратил на это внимания. Да если бы и обратил – что же в этом такого? Ну унесла да унесла, ну журнал да журнал…

Однако это был не просто журнал, а знак, который Сергей Дмитриевич Боткин подал наконец своей протеже!

Петроград, 1917–1918 годы

В феврале 17-го, после того как Николай II отрекся от престола, Петр Бойцов понял, что действовать теперь придется по другим правилам. Он и раньше держал в строгой тайне свою работу в особом подразделении Отдельного корпуса жандармов, а теперь ее следовало скрывать еще тщательней. Бойцов успел раздобыть надежные документы и для себя, и для жены (с первой супругой он расстался еще до войны, а в 1916 году обвенчался со своей агенткой Елизаветой Буториной). Отныне их звали Петр и Елизавета Верховцевы. Тогда же они перебрались на другую квартиру и отчасти изменили внешность: Петр Константинович стал брить бороду и голову, и теперь его круглое, смуглое, скуластое лицо, сросшиеся на переносице брови и узкие, восточные, черные глаза делали его похожим на татарина. Елизавета Ивановна, раньше носившая длинную косу, остригла ее, благодаря этому переменилась до неузнаваемости и стала напоминать знаменитую киноактрису Веру Холодную – только со светлыми волосами и глазами. Теперь тот, кто решился бы опознать в Верховцевых Петра и Елизавету Бойцовых, трижды призадумался бы: да они ли это на самом деле? Впрочем, Верховцевы полностью прекратили общение с прежними знакомыми, которые могли бы их опознать, однако часто, хотя и тайно виделись с Филатовыми.

Те тоже получили новые документы, сменили фамилию и имена, не появлялись больше в Териоках и затерялись в Петрограде, разделившись и поселившись отдельно в трех квартирах: Надежда Юрьевна с Сережей (дублером цесаревича Алексея), Федор Степанович с Ириной (Марией) и Анной (Анастасией); старшие девушки – Лариса (Ольга) и Евдокия (Татьяна) – жили вместе. Теперь Филатовы тщательно скрывали свое сходство с императорской семьей, однако Верховцев не сомневался, что им еще придется сыграть свои роли. И Филатовы были к этому готовы.

Тем временем семья Романовых оказалась заточена в Александровском дворце в Царском Селе. Решения относительно судьбы свергнутого государя принимались самые противоречивые – точнее сказать, никто не знал, что с ними теперь делать.

С одной стороны, звучали яростные, иногда исступленные требования сотен всяческих делегаций и депутаций, являвшихся к Временному правительству: дескать, настоятельно необходимо казнить бывшего императора и отправить его семью из Александровского дворца в Петропавловскую крепость или Кронштадт. С другой стороны, во Временном правительстве понимали: воюющим между собой России и Германии в равной степени необходим мир. Казалось бы, что может быть естественней, чем обменять мирный договор на жизнь бывшего русского государя, который был женат на немке, да и сам являлся в некоторой степени немцем – если вспомнить, сколько раз его предки брали в жены германских принцесс. Император Вильгельм соглашался взять на себя заботу о родственниках, но взамен выставлял такие грабительские территориальные претензии, что, узнав о них, бывший русский государь отказался подписать письмо к германскому «брату». Впрочем, после Октябрьской революции был подписан не менее грабительский и оскорбительный Брестский мир, а Романовых из Тобольска, куда они были отправлены еще Временным правительством, перевезли в Екатеринбург.

И здесь ситуация накалилась до предела.

Большевистская организация Уральской области[55] была куда более агрессивной, чем, например, в Тобольске. На Урале находились мощные промышленные предприятия с большим количеством рабочих, и партийная ячейка крупнейшего из них – Сысертского завода[56] – имела огромный авторитет в области. Ненависть здешних большевиков к свергнутому императору доходила до неистовства.

На своих собраниях и митингах рабочие прямо говорили:

– Чегой-то вы, большевики, с Николаем нянчитесь? Пора кончать! А не то разнесем ваш Совет по щепочкам!

Угроза расправы была нешуточной: у вооруженных рабочих слово с делом не расходилось. Анархисты и эсеры, также входившие в Уральский Совет, подливали масла в огонь этого неистовства. Они придерживались крайне левых взглядов и настаивали на скорейшем расстреле Романовых, обвиняя большевиков в непоследовательности. Чуть ли не каждое партийное собрание заканчивалось требованиями отправить обращения к Советскому правительству, лично к Ленину, Свердлову и Троцкому: как можно скорей уничтожить угнетателя народов, свергнутого императора Николая Кровавого.

Большевики, члены Совета, были целиком согласны с такими требованиями, однако им была необходима официальная санкция правительства.

Несколько монархических офицерских организаций к тому времени уже всерьез разрабатывали планы освобождения царской семьи. К несчастью, они действовали разрозненно и никак не могли сговориться между собой, согласовать свои планы. Кроме того, усилия в том же направлении прилагали то Германия, то Великобритания, то Испания, причем эти усилия странным образом только ссорили заговорщиков: каждый желал сыграть решающую роль в деле спасения венценосцев, недооценивая те трудности, с которыми это дело может быть связано.

Немало навредил делу провокатор Борис Соловьев, зять Распутина, вкравшийся в доверие к монархистам. Именно из-за него было упущено время, наиболее благоприятное для похищения семьи: когда она относительно благополучно, под еще не слишком строгой охраной жила в Тобольске. В конце концов охрану резко усилили, семью на время разлучили, отправив в Екатеринбург государя, императрицу и великую княжну Марию, потом перевезли в Екатеринбург остальных, – и именно тогда Петр Константинович Верховцев начал сотрудничать с подпольной офицерской организацией генерала Маркова.

Генерал Марков отправил в Екатеринбург на разведку капитана Малиновского и еще одного человека, который был известен под фамилией Иванов, приказав им разузнать все, что можно, о том, как и где содержится семья бывшего императора и что следует предпринять для ее освобождения. Постепенно заговорщики собрали достаточно информации, чтобы начать разрабатывать планы спасения венценосных узников.

Ситуация на Урале и в Сибири между тем обострилась и начала складываться не слишком благоприятно для большевиков. Малиновский предложил два варианта: либо захватить дом при подходе чехословацких войск и удерживать его до их вступления в город, либо дерзким нападением выкрасть государя и его близких и увезти их из города. Но когда к городу приблизились белые и чехи, в ЧК что-то пронюхали об этом плане, начались аресты, и Малиновскому пришлось бежать.

Иванов остался, потому что был не только агентом генерала Маркова, но и доверенным лицом Верховцева. Их познакомил генерал Шульгин, глава тайной организации, планировавшей свержение большевистского режима.

Верховцев понимал, что Иванов – не настоящая фамилия этого человека. Да и имя-отчество его, конечно, было не Иван Иванович. Впрочем, он называл себя то Ивановым, то Сидоровым, то Штабсом, то еще как-то. Он умел виртуозно менять внешность, и если сегодня можно было принять его за вспыльчивого, яростно сверкающего черными глазами уроженца Кавказа, то завтра никто не усомнился бы, что перед вами расчетливый купец – из тех, кто предпочитает называть себя на западный лад буржуа, а послезавтра – замкнутый и высокомерный германец. Его настоящее имя было Василий Георгиевич Билиходзе, однако узнать об этом Верховцеву предстояло еще не скоро[57].

Он не представлял, где Иванов затаился в Екатеринбурге, как ему удается работать, не привлекая внимания местных чекистов, однако иногда получал от него короткие отчеты с нарочными, а потом и шифрованные телеграммы, которые тот отправлял с помощью подкупленного телеграфиста. У Верховцева был верный человек на телеграфе в Петрограде, который, рискуя жизнью, принимал и передавал ему эти сведения.

Иванов сообщал, что большевики все настойчивее требуют от правительства расправиться с Романовыми. Копии протоколов собраний Уральского Совета и его посланий в Москву ужасали своей свирепостью и кровожадностью, направленной не только против бывшего императора, что еще как-то можно было понять, не только против императрицы, которую многие считали германской шпионкой, но и против их детей. Для уральских большевиков эта семья была единым враждебным существом, которое необходимо было уничтожить.

В одном из донесений Иванов так описывал сложившуюся ситуацию:

«Уральский Совет отправлял в Москву Ф. Голощёкина (его настоящее имя Шая Ицикович)[58] за санкцией Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета на расстрел семьи государя. Получить эту санкцию не удалось. Голощёкин обратился лично к Свердлову. Тот советовался с Лениным, но тот высказывался за привоз царской семьи в Москву и открытый суд над императорской супружеской парой: Ленин не сомневается, что ее предательское сотрудничество с германцами во время войны дорого обошлось России.

Свердлов пытался приводить доводы Голощёкина об опасностях провоза царской семьи поездом через Россию, где то и дело вспыхивали контрреволюционные восстания в городах, о тяжелом положении на фронтах под Екатеринбургом, но Ленин стоял на своем.

Однако это не успокоило членов Совета и еще больше озлобило рабочих. Для большевиков откладывать дальше решение участи Романовых в военной обстановке означает подрывать доверие народа к их партии. Поэтому решить наконец участь царской семьи в Екатеринбурге, Перми и Алапаевске (где находятся некоторые великие князья) собралась именно большевистская часть областного Совета Урала. От их решения зависело, кто встанет во главе обороны города Екатеринбурга в случае наступления наших войск: большевики или анархисты и левые эсеры.

Следует ожидать самых решительных мер. Я буду действовать по обстановке».

Вслед за этим Верховцев получил еще одно донесение от Иванова: «По сообщению моего источника, отряд красногвардейцев, выполняя распоряжение местного совдепа, отправился в бывший губернаторский дом, где жила семья государя, и предложил всем одеться и собраться в путь. Был подан специальный поезд в составе трех вагонов. Красноармейцы усадили арестованных в вагон, а сами разместились на площадках. По дороге будто бы император вступил в пререкание с красноармейцами и начал протестовать, что его увозят в неизвестном направлении. После этой перебранки красноармейцы якобы закололи Николая Романова. Тот же источник передает, что великие княжны и бывшая императрица остались живы и увезены в безопасное место. Что же касается бывшего наследника, то он тоже увезен, отдельно от остальных членов семьи.

Сейчас я занят тем, что пытаюсь проверить эти сведения и выяснить, куда отправлены члены царской семьи и в самом ли деле убит государь».

Иванову удалось получить копию телеграммы, которая была отправлена исполкомом Уралоблсовета Ленину и Свердлову 17 июля 1918 года. Она гласила:

«Ввиду приближения неприятеля к Екатеринбургу и раскрытия Чрезвычайной комиссией большого белогвардейского заговора, имевшего целью похищение бывшего царя и его семьи. Документы в наших руках. По постановлению президиума областного Совета в ночь на 16 июля 1918 г. расстрелян Николай Романов. Семья его эвакуирована в надежное место. По этому поводу нами выпускается следующее извещение: „Ввиду приближения контрреволюционных банд к красной столице Урала и возможности того, что коронованный палач избежит народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев, пытавшихся похитить его и его семью, и найденные компрометирующие документы будут опубликованы), президиум областного Совета, исполняя волю революции, постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова в ночь на 16 июля 1918 года. Приговор этот приведен в исполнение. Семья Романова, содержавшаяся вместе с ним под стражей, в интересах охраны общественной безопасности эвакуирована из города Екатеринбурга. Президиум областного Совета“».

Войска чехословаков в самом деле подступали к Екатеринбургу, однако белогвардейский заговор был циничной выдумкой, с помощью которой большевики пытались оправдать свои действия перед Совнаркомом.

Впрочем, эти действия были им одобрены – независимо от того, поверили члены Совнаркома в миф о заговоре или нет.

Сразу после получения Верховцевым последнего донесения от Иванова по Петербургу разошлась весть о расстреле императорской семьи в доме Ипатьева, а там появилось и официальное сообщение об этом.

Все, мечтавшие об освобождении государя, государыни и их детей, опустили руки… все, кроме Верховцева, которому Иванов сообщил: расстреляны только сам Николай, его сын, доктор Боткин и несколько слуг, а остальные члены царской семьи тайно вывезены в Пермь.

Косвенно подтверждалось это и информацией одного из агентов Верховцева, который работал в Петроградском Совете: Глеб Зиновьев[59] срочно командировал в Пермь своего личного секретаря и доверенное лицо Анну Костину. Ходили слухи, что Костина едет в Пермь, чтобы навестить своего жениха Владимира Мутных, однако поверить в то, что в разгар гражданской войны кто бы то ни было, пусть даже секретарь самого Зиновьева, отправится литерным поездом[60] в Пермь на свидание с любовником, мог только самый наивный из людей. Верховцев к их числу не принадлежал.

Преодолев первый приступ горя и негодования оттого, что мертв не только государь, но у кого-то поднялась рука и на четырнадцатилетнего больного мальчика, Верховцев сам отправился в Пермь, где встретился с Ивановым. Скоро план спасения императрицы и великих княжон был готов.

Филатовы еще заранее получили приказ срочно отправиться в Пермь и немедленно выехали туда. Собственно, путь их лежал не в сам город, а в имение Полуденка, которое находилось неподалеку от деревни Нижняя Курья. Принадлежала Полуденка семье Козыревых. Сам Козырев был тайным сотрудником Отдельного жандармского корпуса, еще накануне войны освобожденным от службы из-за тяжелого ранения, но оставшимся верным присяге и долгу. Иванов и Верховцев поселили в Полуденке Филатовых. Именно в ней предстояло найти временный приют и спасшимся от большевиков бывшей императрице и ее дочерям.

Кроме Иванова, Верховцева, Козыревых и Филатовых задействованы были еще несколько человек, но их Верховцев знал хуже, чем своих прежних сотрудников, проверенных еще по работе в Отдельном жандармском корпусе. Он очень жалел, что кто-то из них был уничтожен чекистами, кто-то уехал из России, кто-то умер. Вскоре после Февральской революции Верховцев лишился человека, которому полностью мог доверять и на помощь которого очень рассчитывал, потому что тот полностью был в курсе всех дел, связанных с Филатовыми. Звали его Маврикием Семеновичем Подгорским. Хоть он некогда приятельствовал с Бородаевым, которого Бойцов в свое время выгнал со службы, Подгорский давно прервал с ним все отношения, несмотря на то что дети их продолжали дружить. Маврикий Семенович, к несчастью, умер от внезапно развившейся пневмонии. Перед смертью он просил Бойцова помогать его семье, сыну – может быть, даже взять его на службу. Но Павел Подгорский оказался ни на что не годным бездельником, и Бойцов не смог и не захотел исполнить просьбу его отца. К тому же, в отличие от старшего Подгорского, младший был сторонником Керенского, которого Бойцов ненавидел и считал предателем и одним из заклятых врагов России.

Впрочем, это все осталось в прошлом. Сейчас Бойцову-Верховцеву ничего не оставалось, как действовать теми силами, которые имелись в его распоряжении.

Берлин, 1920 год

До дома, в котором жил Клаус, Анатолий добрался, почти теряя сознание от усталости и голода. На счастье, еще не во всем Берлине были убраны уличные водокачки, и ему порою удавалось утолить жажду.

И вот наконец впереди появилась каменная коробка, которая раньше вызывала у Анатолия брезгливую ненависть, но сейчас показалась ему ну просто-таки землей обетованной!

Лифт не работал. Анатолий кое-как поднялся на третий этаж и постоял перед дверью, набираясь сил. Потом прижал палец к звонку. И внезапно из-за этой запертой двери ему в лицо словно бы бросилось все то неприятное, оскорбительное, порою гнусное, что было для него связано с Клаусом, и он с ужасом спросил себя, зачем притащился сюда – неужели для того, чтобы испытать новые унижения?! – и не лучше ли повернуть назад, пока не поздно?!

Кто знает, может быть, он так и сделал бы, спохватившись в этот последний миг, даже если бы ему пришлось катиться по лестнице кубарем, а потом упасть перед домом в голодный обморок, однако в этот момент за дверью послышались шлепающие шаги, словно приближалась утка, и юношеский высокий голос спросил:

– Кто там?

В первую минуту Анатолий решил, что ошибся адресом, но нет – это была та же знакомая ему дверь. Потом мелькнула мысль, что Клаус за это время мог переменить квартиру. А если так, надо узнать, куда же он переехал.

– Мне нужен герр Краузе, – сказал Анатолий.

– А зачем? – спросил голос за дверью.

– По делу, – буркнул Анатолий, начиная злиться.

Повернулся ключ в замке, звякнула цепочка, дверь открылась, и Анатолий увидел юнца лет шестнадцати, не больше, – худенького, невысокого, с по-девичьи смазливым личиком и одетого как девочка: в розовые шелковые пижамные штанишки, украшенные кружевцами, и короткую, до пояса, рубашонку на бретельках. Спереди рубашонка имела круженную вставку, открывавшую взору тощую и плоскую грудь юнца.

В первое мгновение Анатолий не разобрался, какого пола стоящее перед ним создание, но это, конечно, был мальчишка: торчащий кадык и явственно выступающий возбужденный членик (именно с уменьшительным суффиксом!) – выдавали пол переодетого. Да еще и ступни у него были как у мальчишки-подростка – большие, плоские, неуклюжие, – вот и шлепал он ими по-утиному.

– Кто это там, мой сукапупс? – донесся из глубины квартиры мурлыкающий голос Клауса, и Анатолий, как ни был потрясен неожиданной встречей, не смог удержаться от смеха. Клаус назвал мальчишку Zuckerpups – сахарный пупсик, но звучало это слово именно как «сукапупс»!

Ух ты… Клаус завел любовничка, нового любовничка! Сукапупсика! Вот уморушка-то!

Заслышав смех, Клаус проворно выскочил в прихожую, кутаясь в шелковый китайский халат с драконами, и Анатолий расхохотался еще пуще. Клаус совершенно не оправдывал своей фамилии – Краузе, что значило – кудрявый. Он был лысый – лысый как бильярдный шар, но в сочетании с деловым серым костюмом, соломенной шляпой и бамбуковой тросточкой под мышкой лысина придавала ему даже некую солидность, а в этом нелепом халате до колен, из-под которого торчали толстые кривоватые ноги, пузатый, с блестящим от пота черепом, он выглядел не просто комично – он выглядел комично и гнусно, особенно если представить, чем он только что занимался со своим сукапупсиком.

– Зачем ты открыл дверь, дурак?! – взвизгнул Клаус, отвесив шлепок любовнику и опасливо уставившись на Анатолия. – Кто это?!

– Он сказал, что по делу, – испуганно проблеял сукапупсик, пытаясь исправить оплошность и прикрыть дверь, но было поздно – Анатолий держал створку крепко.

– Ты что, Клаус? – удивленно спросил он. – Не узнаешь меня, что ли? Это же я, Анатолий! Анатолий Башилов!

Клаус всмотрелся, близоруко моргая голубыми глазами, обрамленными такими светлыми ресницами, что казалось, будто их и вовсе нет.

– Анатолий? – повторил Клаус изумленно, снова хлопнув глазами. – Это ты?! Я и правда не узнал тебя… Где ты был все это время?!

– В больнице, – хрипло ответил Анатолий, не понимая, какую игру ведет Клаус и зачем принимает этот дурацкий обалделый вид. – В Элизабет-кранкенхаузе.

– В больнице? – повторил Клаус, и его толстощекое лицо побагровело от ярости. – Что?! В больнице?! Что у тебя было? От чего ты лечился? От сифилиса?

Теперь пришла очередь Анатолию изумляться.

– Да ты с ума сошел?! – воскликнул он возмущенно. – С чего ты взял?! Меня избили, я без сознания лежал…

Но Клаус не слушал его оправданий и вопил:

– Да как ты смел сюда явиться? Сифилитик проклятый!