Почему я верю. Простые ответы на сложные вопросы

В конце концов, человек без веры действует по очень ограниченным векторам движения. Основных вектора три. Во-первых, это самолюбие, желание выделиться и прославиться, иметь повод сказать: «Я — лучше всех!» Затем — сребролюбие: «Хочу иметь все!» (человеку всегда и всего мало). И наконец, сластолюбие, желание удовольствий. Трудно выдумать что-нибудь новое для того, кто действует в жизни без веры.

Кстати, к славолюбию и некой жадности — впечатлительной, интеллектуальной жадности — может относиться, например, стремление как можно больше увидеть, узнать, когда человек, скажем, ставит себе целью объехать все страны мира и собрать в своем паспорте штампы всех таможен. Есть такие люди, это факт. Что здесь? Безусловно, жажда впечатлений, жажда приобщиться к богатствам и царствам всего мира, и некое тщеславие, повод похвалиться, превознести себя на фоне тех, кто нигде не был, либо был, но не везде. И человек этим может плениться, и тогда начинается гонка — за восточными сладостями, персидскими коврами, чикагскими небоскребами, африканскими саваннами, таиландскими удовольствиями… Это, по сути, и есть та похоть очей, которой лукавый соблазнял Иисуса Христа на горе искушений, показав Ему все царства мира во мгновение ока…

Добрые дела учат смирению

— Отец Андрей, но ведь не всякая активность нечестива и вредна — мы видим вокруг массу добрых начинаний. Неужели и эта активность верующему возбраняется?

— Не думаю. На самом деле миру очень нужны «мирские» подвижники.

Можно с уверенностью сказать, что праведники локализованы не только в пустынях, в горах и пропастях земных, в монастырях. Они могут быть щедрой рукой «рассыпаны» по медучреждениям, по юридическим консультациям, по домам престарелых и детским приютам. Есть ряд священных профессий, которые могут сделать из человека некоего подвижника, в случае самоотдачи и внутренней христианской веры, живущей в нем. Например, если верующий прокурор или верующий адвокат отдает себя работе и пропускает через себя человеческие страдания и жизненные перипетии с желанием не навредить, но помочь, — он совершает очень важную оздоровительную работу в обществе. Так же поступает врач, который трепетно относится к своей работе, не только как к средству зарабатывания денег, а как к средству помощи больным. Так же может поступать и учитель.

И добрая активность есть. Например, «научный эрос» ученого, который влюблен в свою науку и в сам процесс познания, в чем-то очень близок к христианскому подвижничеству. Верующий художник, живописец, поэт, драматург, который «сжигает» себя в работе, в творчестве, при этом соблюдая некий нравственный код христианских ценностей, тоже в своем роде будет мирским подвижником. В разных местах могут быть праведные люди, которые веруют и реализуют свою веру через дела. И напряженности, с какой они работают, удивится любой «активный гражданин».

Но это будет специфическая активность, сопряженная, опять же, со знанием границы собственных способностей: верующий человек знает, что он не может исцелить и исправить мир. Как бы он этого ни хотел.

Ведь чему учат человека добрые дела? Такой, казалось бы, простой вопрос ставит один святой. И отвечая на него, говорит: «Делание добрых дел научает его смирению». Почему? Потому, что человек, творящий доброе дело, постоянно ощущает свою немощь и недостаточность. Человек чувствует, что он посреди творения добрых дел оскверняет себя действием страстей, например завидует или раздражается. Он видит, что добро, сделанное им, несовершенно, в нем есть червоточины и недоделки. И он смиряется, понимая, что добрые дела делать надо, но гордиться ими нельзя. Не получается ими гордиться!

Болезни мира не исцеляются человеческими руками — это очень важный кирпичик адекватной картины мира. А уверенность в том, что мир может быть радикально и качественно изменен человеческими усилиями, — это глубокое заблуждение, граничащее с отвержением веры в Бога, веры в грехопадение и искупление человека. Мир будет радикально обновлен и переменен только во втором пришествии Христа.

Зная все это, верующий будет активен, но — смиренно, ограниченно активен. Ведь только гордый всегда старается взять на себя больше, чем может понести, и приписывает себе большую значимость, чем имеет на самом деле.

— Как раз гордого-то деятельность и может смирить, разве нет?

— Гордого деятельность может скорее поломать, чем смирить. Поломать и оставить лежащим на обочине. А вот отстранение от деятельности может помочь смириться. Как помогает осознать свою недостаточность невероятной красоты пейзаж, на фоне которого ты очень-очень мал.

Представим, например, что голливудский актер, получивший премию «Оскар», ослепленный вспышками фотоаппаратов, уставший от раздачи автографов, опьяненный всеобщим вниманием, вдруг попадает на неделю в какую-нибудь деревянную хижину, одиноко стоящую на горном плато. И — ни одного репортера, никого, кому он был бы нужен. Телефон сел — не с кем поговорить. И при этом каждое утро и каждый вечер — удивительной красоты восход и закат. В первый день он, вероятно, будет отдыхать от всего и наслаждаться одиночеством, во второй — одиночество станет ему уже в тягость, в третий — он понемногу успокоится, а через неделю — забудет о том, что он голливудский актер, получивший «Оскар», и начнет понимать, что он просто букашка на спине огромного кита, который плывет в Мировом океане.

Влезть в гущу очень часто значит впоследствии — сломаться, а устраниться — значит спастись. Смиряться лучше от маленьких неудач. Например, от больного зуба. От потекшего крана.

Благословенный труд

— Возвращаясь к вопросу о деятельности и жизненной активности… Христос ставит нам в пример птиц небесных, которые не сеют, не жнут, но которых питает их Небесный Отец[22]. Но ведь современники Христа, слышавшие эти слова, были не менее наблюдательны, чем режиссеры каналов Discovery или Animal Planet, — они понимали, что птицы вовсе не сидят на месте. Еще солнце не рассвело, а птицы уже начинают чирикать, свистеть, летать туда-сюда, ища себе пропитание и материал для гнезд. Потом в гнездах появляются птенцы, и их тоже надо кормить и растить…

Птицы небесные находятся в постоянном движении. Они трудятся, и еще как! И Христос указывает на птиц небесных, как на пример для нас. Это вовсе не призыв к бездеятельности. Надо понять, что есть нормативная трудовая активность, понятная любому человеку самой простой профессии — гончару, бочкарю, таксисту, — та активность, которая позволяет кормить себя и свою семью и еще кому-то при этом помогать. А есть активность, имеющая другие цели: например стать финансово успешным — в бизнесе, или стать самым известным — в творческой профессии, или самым влиятельным — в политике. И тут если человек ставит себе цели в превосходной степени — «хочу, чтоб мое имя было на Аллее славы!», или «хочу, чтобы обо мне писал Forbes!», или «хочу войти в историю как второй Уинстон Черчилль!», — то, конечно, такая активность должна настораживать и пугать верующего человека. Он должен по нюху ощущать здесь запах серы.

Часть II

Созерцание и действие

— Есть в миропонимании верующего человека категория, незнакомая неверующему. Это воля Божия. И часто верующих обвиняют в том, что они, вместо того чтобы «заняться делом», медлят, ища воли Божией на то или другое в своей жизни.

Так вот как совместить, с одной стороны, такую хорошую активность, а с другой стороны, созерцание, слушание — то есть попытку услышать, что я должен делать?

— Сочетание созерцания и действия — это нормальная практика любого человека. Независимо от веры, люди пытаются оценить результаты своего труда и понять, куда им двигаться дальше. Неверующие летчики проводят разбор полетов. Менеджеры и аналитики рисуют какие-то графики, строят прогнозы. Анализ прошлого, планирование будущего — это тоже своего рода созерцание.

Созерцание — это вовсе не бездействие. Как живет любой организм? Он чередует труд и отдых. Никакой человек не может быть активен 24 часа в сутки, сон необходим ему точно так же, как бодрствование. И ведь во время сна человек на самом деле не совсем бездействует — его мозг обрабатывает информацию, полученную задень, отбрасывает ненужное. Происходит своеобразная «промывка» душевных окон. Это и есть своего рода созерцательная работа.

И невозможно одновременно и действовать, и созерцать, необходимо менять режимы действования. Скажем, если человек занимается не тем, чем нужно, как он поймет это, находясь в безостановочном беге? Действующий может видеть только то, что находится перед его носом, а созерцающий пытается подняться над ситуацией, посмотреть шире: вдаль, назад, направо, налево.

Другое дело, что неверующим исключено присутствие Божие в жизни. Если верующий, зная свою ограниченность и зная, что Господь — Вседержитель, может обращаться к Нему, спрашивая: «А что Ты ждешь от меня? Что я должен делать, куда благословишь меня двигаться?», то у неверующего этого нет. Он не спрашивает и не ждет ответа, но, где на эмоциях, где на интуиции, пытается двигаться туда, куда, как ему кажется, двигаться правильно.

Как больная собака нюхает траву, пока не найдет нужную, лечебную для нее. Как рыба, идущая на нерест, выбирает речные пути. Человек совершенно точно так же может интуитивно делать правильные вещи. Но в любом случае его тревожит: правильно ли я делаю? правильно ли то, чем я занимаюсь? Ведь когда человек делает совершенно не то, к чему призван, он разрушается, он чувствует себя выпавшим из правильного потока жизни и лежащим на обочине или идущим куда-то в ложном направлении.

Тонкая грань ложного упования

— Впрочем, для верующего человека есть вторая опасность — он может слишком много полагаться на Бога.

У Лескова описывается такой анекдотический случай: какие-то фуражиры в кавалерийских войсках не обеспечили нормальной пищи коням. И вот начинается поиск виновных: инспектирующий генерал кричит на полковника, полковник — на подполковника, подполковник сваливает все на капитана, капитан — на интенданта, интендант — на фуражиров, фуражиры — на Господа Бога, а Господь Бог — «не конюх, чтобы ваших лошадей кормить!»

И действительно, тут надо вовремя оборвать эту цепочку, чтобы не сваливать на Бога свои неисправности, не говорить «так Богу угодно!», тогда как исправление ситуации было в наших силах.

Бог не все устраивает без нас. Какие-то вещи Он действительно делает Сам, Своей силой, а какие-то — с нами, и только после того, как мы начинаем действовать. И халатное, небрежное отношение к жизни может быть следствием такого неправильного упования на милость Божию — преступного упования на самом деле. Например, такого: «Буду грешить, ведь Бог милостив! Что Он, не простит меня, что ли? Простил ведь Христос блудницу, простил мытаря, простил разбойника, и меня простит, ничего страшного!» И так же в деятельности человеческой: «Бог даст. Коль не даст, то не даст!» А грань-то очень тонкая.

Если от неверующего требуется созерцательность, размышление и постепенный приход к мысли о существовании Творца, к Которому надо обращаться за благословением и помощью, то от верующего требуется иногда большая степень активности в принятии решений. Следует сдержать его в иной раз чрезмерных упованиях на то, что Бог и без него все сделает и устроит.

— Вы сказали, что между «правильным» и «неправильным» упованием — очень тонкая грань. Как Вам кажется, как понять, где пролегает эта грань? Когда слова «я полагаюсь на волю Божию» будут добродетельны, мужественны и правдивы, а когда они все-таки будут лукавством, попыткой устраниться от деятельности?

— Мне кажется, это очень тонкий внутренний вопрос, который каждый человек должен решать внутри своего сердечного святилища. Это вопрос честности и самопознания.

Человек может по видимости бездействовать, говоря: «Я не пойду туда или я не займусь этим (не поступлю работать в этот коллектив, и не подпишу этот контракт, и не буду дружить с этим человеком и т. д.), потому что я знаю, чем все закончится: это бесперспективно, гибельно и вредно для всех, и для меня в том числе». Это одно дело, здесь отказ от деятельности основан на предвидении ее гибельных плодов. Здесь есть честная нравственная позиция и ответственность.

Но бывают случаи, когда человек не действует, например, из страха или лени. Не устраивается на работу, говоря: «Работы нет, Бог не дал!» (на самом деле он ленится что-либо предпринять, чтобы найти работу). Или мужчина не женился до 45, мотивируя это тем, что не было хорошей девушки и вообще «как-то так получилось», а на самом деле он боялся женщин или страшился ответственности, не хотел себя связывать столь серьезными обязательствами. Или человек мечтает научиться молиться, или избавиться от какой-то страсти, ничего для этого не делая. Понятно, что это неправильный образ мысли.

Страх и лень — это главные мотивы преступной бездеятельности.

Впрочем, готовых ответов здесь быть не может: слишком много людей, разных жизненных ситуаций, масса условностей. Могут быть только общие рекомендации. Более-менее точный, «аптекарски» точный ответ на то, с чем мы имеем дело, — или с преступной ленью, или с преступным страхом, или с разумным уклонением от деятельности ввиду ее бесполезности или опасности, — возможен уже только в духовнической беседе, в диалоге духовника и вверившегося ему человека.

Время бежать и время стоять

— Есть времена для всего: есть время строить и время разрушать, время сшивать и время раздирать. Есть время смеяться и время плакать.

И для бездействия в том числе есть свое время. Например, у пророков написано, что бывают злые времена, когда праведник молчит, «ибо это злое время»[23]. Пророк Иеремия пишет об этом беспросветном времени: князья развратились, народ обезумел, священники поддерживают говорящих неправду и дающих взятки — всех ожидает конец, но никто никого не обличает, никто ни на кого не показывает пальцем, потому что виноваты все.

Бывает время, когда Бог говорит праведнику: «Сиди тихо, молчи, не высовывайся». Так при пророке Илие было семь тысяч мужей, сохранивших веру, но скрывшихся, — никто не мог их распознать как верных Единому Богу, внешне они никак не проявляли своей веры. Они не ходили на демонстрации с лозунгами: «Хватит кланяться Ваалу! Вернемся все к Богу Истинному!» — Они знали, что это не только бесполезно, но и губительно: они будут тут же убиты, а их семьи оставлены без кормильцев. И эти люди жили незаметно, хранили верность Богу и избегали идолослужений (у Исаии есть такое выражение: «…сила их — сидеть спокойно»[24]).

Но мы говорим о времени, когда человеку благословляется бездействовать. В том-то и дело, что тут главное — не перепутать. И если Господь вдруг скажет: «Иди!», — надо встать и пойти.

— В таком случае главный вопрос заключается в том, чтобы понять, какое сейчас время…

— Да. Для честного верующего (а верующий должен быть честным, чтобы не оправдывать Божиими словами свои страх и лень) в этом главный вопрос: вовремя услышать, что говорит тебе Бог.

Я сам не прыгал с парашютом, но видел много раз съемки того, как совершаются эти прыжки. Инструктор не просто кричит очередному парашютисту: «Пошел!», он вместе с этой командой несколько подталкивает его. Так и Господь. Он не просто говорит: «Иди!», а как бы еще мягко подталкивает одновременно со словами. И важно этот толчок ощутить, потому что многие трагедии происходят тогда, когда человек бездействует в то время, когда нужно действовать, или действует тогда, когда уже поздно или нельзя действовать.

Когда евреи подошли к границам Земли обетованной, Господь повелел им: «Заходите и завоевывайте!» Они ответили: «Но там же такие исполины ходят, мы перед ними, как саранча!» — «Идите, Я буду с вами!» — «Нет, мы боимся, они же нас всех перебьют!» — «Боитесь? Тогда возвращайтесь обратно в пустыню. Если вы не решились идти туда, куда Я посылал вас, то будете ходить по пустыне много лет!» Говорят: «Нет, раз так, то мы все-таки пойдем воевать!» — «Нет, теперь уже поздно». Но они все-таки пошли и были жестоко биты — как пчелы гонят человека, залезшего в улей, так и жители филистимской земли били евреев, гнали их обратно в пустыню.

Подобные трагедии нередко случались в человеческой истории. Вспомним две знаменитые ветхозаветные стройки: Ноев ковчег и Вавилонскую башню. Когда Ной строил ковчег, ему нужно было помогать, чтобы потом в этот ковчег войти вместе с ним и спастись, а не просто смотреть на его труды, приговаривая: «Что это он здесь делает? Вдалеке от воды строит какой-то огромный деревянный ящик!» (ведь Ной, на взгляд своих соплеменников, занимался абсолютно абсурдной деятельностью!). Когда же строили Вавилонскую башню, нужно было, наоборот, смотреть со стороны и не лепить кирпичей…

По сути, нам очень часто бывает нужен Божий совет, Божия помощь, чтобы разобраться: что я должен делать и когда? Когда я должен говорить, а когда молчать? Когда я должен убегать, а когда — оставаться на месте перед лицом опасности? Ведь покорность Богу может проявляться как в действии, так и в бездействии в нужное время. Я «иду на баррикады», потому что я послушен Богу, или я не «иду на баррикады», потому что я послушен Богу. И то и другое возможно.

Ведь там, где Господь говорит «не делай», дьявол говорит «делай». Где Господь говорит: «Ешьте!», дьявол говорит: «Не ешьте!» И наоборот. Говорил Бог в Раю: «Не ешьте от Древа познания добра и зла»[25], а дьявол сказал: «Ешьте!» Съели… Господь сегодня на каждой литургии говорит: «Приидите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое!», а лукавый человека отговаривает: «Не надо тебе этого, ты недостоин! Причащайся раз в год, и хватит с тебя!»

Там, где нужно действовать, нас останавливает собственное малодушие и лукавые помыслы. Там, где нужно оставаться на месте, нам не дают сидеть на месте наше беспокойное сердце и лукавые помыслы.

— Как же понять, когда нужно действовать, а когда — покориться обстоятельствам? Молиться, просить о помощи и опираться на здравый смысл?

— Как говорится в Писании, «…тяжелый труд дал Господь сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нем» — труд понять, что им делать и когда им это делать.

Надо и молиться, и просить о помощи, и прислушиваться к собственному здравому смыслу. Но до этого человеку необходимо осознать, с чем он имеет дело. Ведь труд поиска правильного пути и решения — это не просто мое личное временное затруднение, с этим выбором сталкивается каждый человек. И проблема выбора очень серьезна, ошибки в этих вопросах очень дорого стоят.

О паиньках и о святых

— Отец Андрей, есть такое выражение: «В монашество не прячутся, как в нору, а к нему карабкаются, как на скалу». Мне кажется, это выражение можно применить не только к монашеству, а гораздо шире. Как человеку понять, когда ему пора «выходить из норы» и «карабкаться в гору», а когда все-таки стоит повременить и дождаться внутренней ясности, того самого «толчка», о котором Вы сказали?

— Понять, думаю, можно. Вообще это очень правильные слова, их стоит запомнить. Совершенно верно: надо лезть в гору, а не прятаться в нору. Это касается не только монашества, а и всего остального. Дерзай! Христос нередко произносил это слово: «Дерзай, дочь, и будь цела от раны твоей!»[26]; «дерзайте: Аз есмь, не бойтеся!»[27]; «Господи! Если это Ты, повели мне прийти к Тебе по водам». — «Иди»[28]. Это дерзание, дерзновение, конечно, больше соответствует духу христианства.

Может создаться иллюзия, что христианство ставит своей целью воспитать каких-то бесцветных людей — пушистых и приятных во всех отношениях. Но это совсем не так. Человек-паинька, который начальству мил, с родителями покладист, со всех сторон хорош, слова дурного не скажет, мягок, приятен и… никаков — вовсе не идеал верующего человека. Напротив, мне кажется, такие люди с трудом приживаются в христианстве и с точки зрения христианского благочестия менее успешны.

— Но при чтении «Житий святых» может сложиться как раз обратное впечатление… Почему?

— Есть стилистические особенности жития как жанра, сложившегося в течение многих столетий. Часто, например, оно представляет святых чуть ли не с детства преподобными, опуская, сглаживая многие драматические моменты их жизни. Но на самом деле истории одной Марии Египетской[29] хватит, чтобы понять, насколько это неверно.

В ближайшем приближении мы видим святых очень неординарными людьми. Читая «Жития святых» постоянно сталкиваешься с неким дерзновением, смелостью, с полным выпадением из привычных шаблонов.

Святые вообще, по-моему, ни в какие шаблоны не вписываются. Они могли смириться перед тем, перед кем никто не смиряется, но при этом противостоять тому, перед кем все трепещут, — как Николай Чудотворец, который мог явиться на место казни невинно осужденных и вырвать меч из рук палача. Или как святитель Лука Крымский — ведь в его жизни нет ничего, что напоминало бы «лакированный» образ святости.

В мирской жизни есть хулиганство, дерзость, в христианстве же есть дерзновение. Дерзновение и дерзость внешне очень схожи, но только внешне: они имеют совершенно разное наполнение. Дерзость — это неоправданное хамство и наглость, а дерзновение — это смелость оправданная. Это купленное право быть смелым. Святые покупали себе право быть смелыми с людьми и даже с Богом. Они покупали себе это право, оплачивая его чем-то очень личным и большим. Дерзновение возникает тогда, когда у человека очень личные отношения с Господом Богом.

— К слову, о дерзновении: это именно религиозное понятие? Дерзновенной может быть только верующая душа?

— Да, дерзновение имеется в виду только по отношению к Богу, и оно касается только верующего человека. И не просто верующего, а еще и приносящего Богу какую-то жертву.

Мученики — дерзновенные ходатаи за нас. Ведь мы недаром поем о святых: «…дерзновение имуще ко Спасу… мир испросите душам нашим»[30]. Причину этого дерзновения можно понять, например, из богослужебных текстов, посвященных мученикам. Там в их уста вкладываются такие слова: «Ты, Господи, стал человеком ради нас, Ты пролил за нас Свою кровь, Ты позволил Себя растерзать, убить, распять… И мы ради Тебя тоже готовы пролить кровь, готовы к тому, чтоб нас резали на части, изуродовали, раздробили наши кости! Мы не жалеем себя ради Тебя, потому что Ты не пожалел Себя ради нас. Ты нам отдал всего Себя, и мы себя отдаем Тебе всецело!» И дальше они попадают в эти камеры пыток, в костедробильные аппараты и машины, их мучают, терзают, они страдают, терпят и продолжают хвалить Бога, пока, наконец, не совершается триумф веры — они уходят душой в Небесный Иерусалим, к вечной небесной литургии.

Кровью мучеников Церковь одевается, как в царские одежды, как в багряницы и порфиры.

Эти страдальцы (а их в Христовой Церкви было очень много во все времена) являются «гвардией» Иисуса Христа, как самые приближенные к Небесному Царю. Почему? Потому, что они отдали Христу все, что только можно было отдать, и отдали с высшей степенью самопожертвования. И потому Христос говорит им: «Просите у меня все, что хотите!» Так мученик за Христа становится открытой дверью милости Божией: ты можешь просить его молитв. Это — купленное дерзновение.

Имея разную степень дерзновения, каждый из нас приближается к Богу, чем-то поступаясь. Кто-то терпеливо несет болезнь или лишение богатства, другой безропотно сносит потерю любви или предательство и взамен потерянного обретает внутреннюю силу и большую любовь к Господу Богу. Молитва такого человека превращается из воздуха в хлеб, то есть становится действенной, живой.

Святые — вовсе не «паиньки», в них есть какой-то смелый, дерзновенный дух… Они же необязательно являются исцеляя и утешая, иногда они приходят и с грозной речью, наказывая или обличая: «До каких пор ты будешь грешить, прогневляя Бога и обижая людей?» Например, Спиридон Тримифунтский мог помолиться, чтобы Бог лишил голоса дьякона, который славился голосовыми данными и тщеславился этим.

Иногда святых просили о заступничестве жители какого-нибудь осажденного города, и они, являясь на помощь, топили целые флотилии вражеских кораблей…

Среди святых нет никого, похожего на Чичикова в молодые годы: мол на службу не напрашивайся, от службы не отказывайся (хотя само по себе правило это хорошее, кстати), аккуратно причесывайся, следи за платьем…

Смирение и терпение: о смысле слов

— Тогда такой вопрос: церковная проповедь часто говорит о необходимости кротости, смирения и терпения. И эти слова зачастую воспринимаются как призыв быть как раз тем «паинькой», о котором Вы говорите.

Почему так происходит и почему мы так редко слышим призыв к дерзновению?

— Помните такую детскую игру, когда мы какое-нибудь словечко много раз повторяем, например «палка-палка-палка»… и через некоторое время становится непонятно, что ты говоришь: «копал» или «палка»?

Повторение одних и тех же слов в течение очень долгого времени может сыграть с человеком злую шутку: он рискует утратить глубинный смысл этих слов и связать их с какой-то сугубо внешней моделью поведения. Когда ты постоянно говоришь только о смирении и терпении, о смирении и терпении, не стараясь раскрыть их смысл, то, во-первых, привыкает ухо слушающего и его ум перестает различать смыслы, во-вторых, вязнет язык говорящего…

Ведь смирение не имеет точного определения, его суть крайне сложно выразить в словах. Это «риза Божества». Это одно из имен Божиих. Иметь смирение — значит иметь Бога в себе (или рядом с собой хотя бы) — примерно так говорится у Лествичника[31]. Мы же, говоря о смирении, можем путать или смешивать его с массой совершенно иных вещей. Например, с бытовой покорностью. Или еще с чем-то. Мы можем прилагать его ко всем жизненным ситуациям, не очень рассуждая, действительно ли это смирение? Например, если муж бьет жену, можно ли сказать жене: «Смиряйся»? И как долго бедной женщине «смиряться» — пока муж не переломает ей все ребра? Может, ей пора уже не «смиряться», а реагировать как-то иначе?

Настоящего смирения мы видели очень мало или не видели вовсе, зато слова о нем произносятся часто и легко. И поэтому здесь существует реальная опасность возможного перекоса и потери смыслов.

Поэтому стоит поискать, например, другие словесные выражения для того же самого. Допустим, у человека умер кто-то из родственников. Говорить ему: «Смиряйся!», когда у него душа порвана и кричит от боли? Нет, но можно попробовать сказать иначе: «Попробуй примириться с ситуацией. Ты не исправишь ее, но попробуй примириться и молиться Богу, чтобы там было хорошо тому, которого ты любишь. Пусть любовь останется, но действие любви пусть выразится в молитве о любимом человеке, который ушел». Из этого родилась, например, святость блаженной Ксении. Если помните, у нее скоропостижно умер любимый муж и она стала молиться за него одного. И молитва за любимого человека выросла до пламенной молитвы за всю вселенную. А началось все с супружеской любви, с безвременной потери, с наигранного безумия и с молитвы только за него одного: чтобы ему было хорошо там.

За каждым словом должна стоять реальность. Нельзя одно и то же слово «лепить» на все жизненные ситуации: тогда оно перестает действовать и люди не чувствуют за ним реальности. Надо обязательно докопаться до его смысла.

Моисей и Акакий Акакиевич

— Можете ли Вы привести пример по-настоящему кроткого человека?

— В Пятикнижии, например, сказано, что Моисей был самым кротким из всех жителей Земли. Но… если мы посмотрим на жизнь Моисея, то это же настоящий приключенческий детектив, не меньше. Его усыновляет дочь египетского фараона, он вырастает, потом убивает египтянина, зарывает его в песок, бежит из царского дворца, женится на язычнице, живет 40 лет в пустыне простым пастухом… Потом возвращается в Египет, чтобы увести оттуда целый народ — Израиль. Он общается с Богом устами к устам, как тайнозритель, совершает чудеса и предсказывает будущее; берет в руки оружие, проявляет себя как полководец; становится судьей народа, вершит казни. Жизни этого человека хватило бы на миллионы других жизней! И при этом он — кроткий человек…

Хотя бытовое понимание кротости совсем иное. Кроткий человек в нашем понимании — это человек незаметный, такой «Акакий Акакиевич», который говорит: «Зачем вы меня обижаете?» Можно ли представить себе, что Акакий Акакиевич вдруг расправляет плечи, вступается за кого-то (кроткий, скорее всего, за себя не будет вступаться, он перетерпит) и дает пощечину обидчику со словами: «Не смейте обижать человека, он брат наш!» Этого совершенно невозможно себе представить! У Достоевского в «Кроткой», если помните, главная героиня, прижимая к груди икону, бросается из окна на мостовую и погибает. Можно ли сказать, что это — кротость? Вряд ли, скорее — надломленность, смирение в плохом смысле слова, отказ от борьбы… Так что здесь вопрос словоупотребления очень важен.

Неправильное употребление слов портит разум, а попытка правильно пользоваться словами рождает любовь к слову и потом — к Богу.

— Значит, призывая христианина быть кротким и смиренным, Церковь имеет в виду что-то принципиально иное, а вовсе не «смирение» Акакия Акакиевича?

— Чтобы попробовать понять, насколько христианское смирение и кротость не похожи на «смирение» Акакия Акакиевича, можно, например, обратить свой взор к такому издревле существующему институту Церкви, как монашество. Монашество — дерзновенная форма протеста против всех видов мирской несвободы. Живущий в миру человек задавлен жаждой денег, страхом перед начальством, страхом безработицы, страхом одиночества, жаждой удовольствий и многими другими вещами. Он словно закован в цепи. Монашество — это радикальный бунт против мирского рабства. По идее, монах презрел, оставил позади все эти мирские цепи. И тот, кто, однажды оставив все, сохранил верность этому дерзновенному шагу на всю жизнь — самый свободный человек в мире. Это человек, в котором должен быть пламенеющий дух. Это тот самый Моисей, пренебрегший египетским богатством ради того, чтобы быть свободным.

И, помимо монашества, внутри Церкви всегда было множество людей, которые тяготели к странничеству, юродству и прочим не менее радикальным, но менее заметным и менее понятым формам протеста против мирского диктата.

Но и в миру Церковь не призывает быть «Акакием Акакиевичем». Если православный христианин оказался на какой-то очень важной государственной должности, Церковь вправе сказать ему: «Ты раньше делал карьеру для того, чтобы прославиться и превознестись, теперь, как верующий человек на ответственном посту, ты должен будешь отдавать себя своему делу и быть готовым положить свои кости ради того, чтобы жить в стране стало легче и лучше. Забудь про спокойную жизнь, оставь позади тщеславие, приготовься иметь много врагов и делай то, что нужно». И такой человек вовсе не будет паинькой, склонным подписывать все приносимые ему бумаги. В любом случае Церковь зовет человека к служению.

Бездерзновенная инерция веков

— Почему же подлинного дерзновения так мало в сегодняшней церковной жизни?

— Видимо, психология церковного человека несет в себе следы прежних эпох.