Всемирный следопыт, 1930 № 03

Через несколько мгновений два всадника вылетели из лабиринта кишлачных построек и дувалов в степь на вспыхивающие огоньки выстрелов. Две-три свинцово-никелевые шальные осы с визгов пролетели в темной выси, и в ответ им нервно расширили размах бега скачущие кони.

Пробовали ли вы лететь темной ночью по степи? Незабываемые ощущения! Земля смутной темной манерой скользит внизу. Ветер ласкает ездока, и в воздухе растворяется материя и тело. Ничего нет. Одно лишь сознание мчится куда-то во мрак, в необъятное. Изредка с коварной усмешкой подползет змеиная мысль: «А если скакун споткнется?» — и пропадает перед резонерски безразличным: «Тогда только голову сломаешь!»

Канонада прекратилась так же неожиданно, как и началась. Четкий ритм полевого галопа успокаивал взбудораженные внезапностью тревоги нервы. Где-то в степи должны быть палатки В темноте трудно ориентироваться — и тогда нужно довериться коню. Конь чует и знает то, что человеческим чувствам не под силу. Умный конь — лучший проводник. Невидимому, эти истины хорошо знали скачущие, так как поводья свободно болтались по бокам потных конских шей.

Через четверть часа напряженно дрожащий оклик метнулся навстречу:

— Стой! Кто?

— Свои, свои!

И опять уже облеченно отозвался окликнувший:

— Это вы, товарищ Вагин?

— Да. Что у вас тут за переполох?

— Ерундовина какая-то, товарищ командир. По степи кто-то с огнем ездит. Окликали — не отзывается. Мы подумали — басмачи, и давай стрелять.

— Ну, и что же?

— Ничего. Пропал куда-то.

— Где остальные?

— В палатки пошли.

— Каптилов где?

— Там же, — и, не дожидаясь, крикнул во мрак: — Ка-аптилов! Товарищ командир зовет!

Через минуту к Ватину подбежал приземистый курсант в шлеме на боку, с болтавшейся на ремне винтовкой. Его рапорт немногим отличался от торопких ответов часового. Ездит кто-то с огнем. Стреляли. Исчез.

— Что за бестолковщина! — Вагин начинал возмущаться. — Ну, ладно, в следующий раз не стреляйте, а потихоньку сообщите мне.

* * *

Здесь придется немного отступить от хода событий и познакомить читателя с теми целями, ради которых писался этот рассказ, а заодно коснуться времени и места, где происходили описываемые факты. Именно факты, так как вымысел здесь совершенно отсутствует, и я рассказываю лишь то, что видел своими глазами.

В 1922 году я был командирован N-скими кавкурсами на заготовку фуража в тогдашний Джизакский уезд. Время было смутное. Вместе с наступавшей весной, на ряду со всякой спавшей зимой тварью, оживали и бандитские шайки басмачей. Понукаемый английским золотом, на афганской границе энергично сколачивал отряды Энвер-паша. Готовилась интервенция Советского Туркестана. Перестрелки в роде описанной далеко не всегда кончались мирно. Отправили с простреленным басмаческой пулей бедром весельчака Панарина. В степи засвежели два глинистых холмика-могилки над трупами убитых. Немудрено поэтому, что нервы у нас были натянуты, и стрельбу по бродячему огню никак нельзя было назвать бессмысленной. Правда, позже мы познакомились с десятками таких огней, но научное объяснение этого явления мне до сих пор не известно, и, публикуя эти записки, я преследую две цели: во-первых, получить исчерпывающее объяснение, а, во-вторых, возможно, данные сведения принесут некоторую пользу в смысле открытия новых богатств в недрах земли.

Однако, вернемся к рассказу.

* * *

Станция Ломакина, Средне-Азиатской железной дороги, и кишлаки Каштал и Арават, соединенные на карте прямыми линиями, образ, от прямоугольный треугольник, смотрящий ломакинским острым углом на север. Волнистая степь вплотную подходит к южному катету Каштал — Арават, и сейчас же за ним резко вздымается вверх хаосом предгорий Тянь-Шянь.

Сегодня в Аравате базар. С раннего утра чадят жаровни с шашлыком. Тонкими голубыми струйками вьются дымки из огромных самоваров в чай-хане. На сухом пригорке расположились торговцы специями: перец черный и красный, купорос, золотистый ждан, краски, мотки шелка и ваты… Вокруг пригорков море цветистых халатов, белых, серых, зеленых, полосатые чалмы, конские головы, ишаки. Невдалеке, дежа_$ смакуют жвачку горбатые верблюды.

Базар в восточном захолустье — это клуб. Едва ли десятая часть толпы намерена что-либо купить. Остальные смотрят, пьют, едят и разговаривают. Разговор — это главное. На восточном базаре вы узнаете тысячи новостей: вам расскажут, что делается в далеком Хороге, отрезанном снеговыми перевалами, вы познакомитесь с подноготной всех окрестных кишлаков, даже из таинственной Мачи — горного кольца, занятого бандитами, — донесется до вас свежая весть.

Уже темнело, когда из чайханы вышел Вагин. Только что он законтрактовал обоз для перевозки сена. Завтра чуть свет прессованные тюки заколышутся на высоких арбах по дороге на станцию; оттуда по рельсам покатятся в Самарканд.

Вагин не без труда отыскал в гуще базара свою лошадь, осторожно выбрался «из людского водоворота и облегченно вздохнул, миновав последние кишлачные постройки. Солнце село, и необыкновенно теплый и тихий весенний вечер нежил всадника. Вагин пустил коня рысью. Слева, из-за далеких холмов донесся свисток поезда.

От Аравата до Каштана около шести километров. На середине пути совсем стемнело, и контуры гор слились с окружающим мраком. Вагин заметил огонь «справа. Не колыхаясь, он плыл шагах в тридцати около дороги, не отставал и не перегонял всадника. Вагин перевел коня о рыси на шаг. Огонь также замедлил бег, равняясь по лошади. Он горел ярко, как уличный керосиновый фонарь. Навязчиво напрашивалось предположение, что кто-то едет по дороге с фонарем. Вагин приготовился было сбросить карабин с плеча, но уши коня успокоили его.

В степи, полной неожиданных опасностей, лошадь — лучший советник. Чувства у животного развиты острее, чем у человека. О всем враждебном конь сигнализирует ушами. Нужно уметь читать эту грамоту. Если путь свободен, уши спокойны; они лишь попеременно «оглядываются» назад и слушают — все ли в порядке. Но вот на дороге что-то есть. Уши дернулись вперед и напряженно застыли. Теперь смотри, всадник! Может быть пугливо шарахнется в сторону жалкий шакал, а может быть хлеснет навстречу огненной струей смерти двуногий волк-басмач.

Но сейчас конь спокойно водил ушами, и рука Вагина, тянувшаяся к карабину, тихо опустилась на бедро. Чувство осторожности уступило место любопытству. Вагин начал внимательно присматриваться к странному явлению природы. «Как есть керосиновая лампа горит. А ну, попробуем обогнать эту диковину!» Удар нагайки заставил коня вытянуться в струну, и четкая дробь полевого галопа сменила ритмичное шлепанье копыт на шагу. Огонь в свою очередь ожил и понесся. На перекрестке дорог, в низине, под дикий хохот-вой-плач шакалов родились еще два новых огня; немного позже — четвертый. Это была веселая игра. Огни бежали, отставали, заскакивали вперед, кружились, одинаковые, как братья, горящие ровным ярким сиянием. Ватину порой становилось жутко от этих непрошенных попутчиков, но в то же время он не мог ими не любоваться. Для пробы задерживал коня — огни уменьшали свой бег, пускал лошадь карьером — огни также мчались. Попробовал свернуть с дороги прямо на огонь — тот дипломатично уклонился, а затем внезапно затух. Ближе 25–30 шагов огни не подпускали к себе.

_{Удар нагайки заставил коня вытянуться в струнку.}　

Показался кишлак. Дружным хором отозвались собаки на конский топот.

Вагин расседлал вспотевшего скакуна, дал ему сена и взобрался на плоскую крышу своей кибитки. Под ним расстилалась во тьме необъятная степь, и десятками светлых точек горели на ней огни. Степь спала, чудно иллюминованная неведомым явлением природы.

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКЦИИ. Явление, описываемое тов. Великановым, не принадлежит к. числу неведомых, как это замечает автор. Наука дает следующие объяснения «блуждающим огням». В некоторых местах под земной поверхностью имеются большие скопления веществ, содержащих углеводороды (различные соединения углерода с водородом). К таким веществам относятся, например, нефть, некоторые сорта углей, продукты гниения организмов. В том случае, если почва легко проницаема для газов (песок, болото, наличие трещин), летучие составные части углеводородов выходят на поверхность и, соединяясь, воспламеняются. Будучи очень легкими, эти горючие газы легко переносятся с места на место малейшими движениями воздуха. Ток воздуха, получающийся за скачущей лошадью, вполне достаточен, чтобы заставить такой «блуждающий огонь» неотступно сопровождать всадника.

ПУТИ «СЛЕДОПЫТА»

Статья А. В. Луначарского

Журнал «Всемирный Следопыт» выполняет чрезвычайно важную и ответственную миссию: дать материал для чтения той огромной читательской массе, которая жаждет чтения интересного и поучительного одновременно.

Подавляющее большинство нашей читательской массы не избаловано свободным временем. Очень многие читают для того, чтобы отдохнуть, развлечься. Отсюда — стремление к чтению УВЛЕКАТЕЛЬНОМУ; читатель жаждет «печатной забавы»; он хочет, отдыхая и увлекаясь, без особого напряжения впитать в свой мозг максимум ценного и полезного.

Две основные линии, по которым «Следопыт» должен итти, можно охарактеризовать так: линия насыщенного подлинным образовательным содержанием политического авантюрного романа и линия романа научно-фантастического, также насыщенного знанием.

Оба эти жанра — давние; изобрела их буржуазия.

ПЕРВЫЙ ЖАНР — АВАНТЮРНЫЙ — вырос на одном из существеннейших корней капитализма. Капитализм, особенно в эпоху его зарождения, шел от авантюрной торговли, колониальных завоеваний, прокладки путей сообщения и т. д. Мореход, пионер всякого рода дебрей, исследователь и завоеватель населения добываемых земель, — вот каких людей жаждала воспитать быстро растущая Англия, последовавшие за ней в своем колониальном развитии Франция и Германия, да и все остальные молодые капиталистические державы.

Авантюрно-следопытческий роман был выражением этого огромного подъема завоевательно-колонизаторской энергии буржуазии. Очень характерно, что художественное запечатление этого подъема развернулось, главным образом, по линии литературы для юношества. Этим самым буржуазия способствовала процессу отрывания от мирной тепличной жизни у домашнего очага возможно большего количества молодежи, которую можно было бросить в ряды командного состава флота и колониальных армий и в разного рода псевдо-научные экспедиции и путешествия, которые все, в конце концов, имели одну и ту же цель — всемерно расширить круг эксплоатируемых крупным капиталом земель и народов.

Буржуазия, в особенности в то время, не любила ходить без маски. Поэтому колониальная авантюра, жадная, презиравшая культурно ниже стоящего человека, беспощадная в своей пропаганде храбрости, жестокости и находчивости, подслащивала свою деятельность то христиански-миссионерским гнусавым сюсюканием, то ссылкой на врачебную помощь и всякие другие «культурные услуги» туземцам, то интересами так называемой «чистой науки».

Спору нет: среди великих следопытов буржуазии находились иногда искренние друзья человечества и служители науки. Тем не менее, вред, приносившийся ими, во много раз превосходил объективную пользу, которая получалась от из деятельности.

Отмирает ли для нас этот авантюрный следопытческий роман? Нисколько и никак. Вслед за Лениным мы научились тому, что великая революция, в которой мы так кровно заинтересованы и в которой мы играем такую существенную роль, произойдет благодаря слиянию двух гигантских факторов: пролетарской революции в наиболее цивилизованных капиталистических странах Запада и могучего, часто очень разнородного, в отсталых формах протекающего восстания колониальных и полуколониальных народов.

Здесь-то и открывается перед нами гигантская перспектива. Нам нужно изучать — по возможности путем прямых путешествий или, на худой конец, путем штудирования очень хороших книг — действительное состояние общества в самых различных местах земного шара. Не только там, где мы уже знаем о наличии революционных движений (Индия, Египет, Ява, раздираемый и потрясаемый политическими бурями Китай), но и там, откуда доносятся к нам лишь самые смутные, темные слухи (Индо-Китай, Мадагаскар и другие страны). Вообще вся карта мира, куда бы мы ни ткнули пальцем, зовет к исследованию того, как мучатся там многочисленные рабы своих или европейских владык, как закипает в них мысль о восстании. Дошла ли до них весть о Ленине и Октябре? В каких условиях начинается или уже растет революционная мысль?

Какую из колониальных стран мы ни возьмем, везде встретится приблизительно одинаковая расстановка движущих социальных сил (изменяющаяся, конечно, в зависимости от социально-экономического развития в данной стране). Осевым стержнем, бродильным ферментом служит начинающееся, иногда малозначительное движение слоев, наиболее соответствующих пролетариату его предшественников, — бедняков-скотоводов, земледельцев, рабов и полурабов, иногда зачаточного фабричного пролетариата. На ряду с этим — борьба местной аристократии за самостоятельность с лозунгами: «такая-то земля для такого-то народа», что в переводе на практический язык означает: «для ГОСПОДСТВУЮЩИХ КЛАССОВ этого народа». Нередко при этом выделяется буржуазия, которая, начиная расти, остро ненавидит конкурентов-иностранцев, вступает иногда в конфликт со своим собственным феодалом и стремится втянуть в борьбу трудящихся, чтобы обмануть их потом.

Маневрировать среди всех этих сил — задача чрезвычайно сложная. Не всегда можно отказывать в симпатии движению национально-революционного характера только потому, что оно не проникнуто пролетарскими началами. Но и никогда нельзя полностью ему доверяться.

А над всем этим царит мир интригующих европейских дипломатов, капиталистических агентов и т. д. Здесь идет взаимное подсиживание, огромная, сложная, ни перед чем не останавливающаяся игра, в которую втянуты и местные аристократы и — сознательно или бессознательно для них — вожди масс и представители всевозможных держав, то заключающих между собой коварные союзы, то подводящих друг под друга мины.

Даже буржуазный политический роман, какая-нибудь жалкая литстряпня писателя в роде Пьера Бенуа, который переносит нас, допустим, в Сирию, оплетенную липкой паутиной капиталистической интриги, — даже ТАКОЙ роман дает нам почувствовать всю сложность ситуации, всю неизмеримую бездну человеческой подлости, которая проявляется туземными иностранными политиканами правящих классов. У господина Бенуа отсутствует, конечно, художественное отображение страданий и силы растущего гнева «черни», Бенуа обходит молчанием процесс роста организационных навыков борющихся угнетенных масс. Именно эти моменты должны занимать одно из первых мест в советском авантюрно-политическом романе.

Писательская работа в этой области требует очень хорошей марксистской выучки. Писатель должен проштудировать все материалы, которые дает по этому поводу Коминтерн, прибавить к этому изрядное количество и наших, и буржуазных книг и суметь по-марксистски в них разобраться. Он должен вместе с тем прекрасно знать географию, флору, фауну, быт, экономику, политический строй данной страны, ее этнографические типы и манеры выражать свои мысли. Все это необходимо не только для придания естественного «колорита местности» рассказу, но и для того, чтобы насытить читателя подлинным научным знанием, чтобы дать любознательному пожилому человеку или развертывающемуся юноше возможно яркое представление о той стране, по которой его ведет автор.

Вот куда должны быть устремлены силы писательского актива «Следопыта» по линии постройки авантюрно-политического романа. Задача стопроцентно благодарная: она может открыть удавшемуся роману широчайший доступ в слои пролетарской и крестьянской молодежи всего мира.

Жанр НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКИЙ развернут был буржуазией, как отражение ее инженерной сущности; корни его питаются стремлением воспитывать любовь к науке, технике и изобретательности у молодежи.

Нечего и говорить, что этот жанр тематически для нас совершенно неиссякаем. Более того: хороший советский научно-фантастический роман есть в самом лучшем смысле слова роман утопический. В самом лучшем смысле слова — ибо утопия в смысле какого-то пассивного мечтания о том, чего никогда не будет или что будет через тысячу лет, для нас, практических строителей социализма, не представляет ничего заманчивого. Зато нам нужен, так сказать, плановый роман. Нам дозарезу нужно изображение того, как будет через десять лет жить человек в тех самых социалистических городах, которые мы строим. Мы начинаем мучительно работать над вопросами того быта, который будет вытекать из технических наших завоеваний, который без технической базы не может быть осуществлен.

Писатель-беллетрист найдет здесь обширное поле для развертывания своей творческой фантазии. Может быть, взлетая на крылья художественного воображения, он наделает ошибок.

Не беда! Подчас даже неверное действует так возбуждающе, создает вокруг нас ту атмосферу РЕАЛЬНОЙ МЕЧТЫ, о которой с таким уважением и симпатией говорил наш великий учитель.

Мы начинаем планирование новых индустриальных и аграрных городов. Мы начинаем пересоздание всего нашего быта. Мы хотим, чтобы те армии, которые отрядит на все это наша партия, наша страна, были бы особым отрядом легкой кавалерии или авиаторами марксистской мечты, которые, легко поднимаясь над действительностью, постарались бы заглянуть в будущее, каким бы туманом оно ни было закрыто.

Советская утопия, советский научно-фантастический роман должен сделать упор на технику. Рационализация нашей техники, новые могучие изобретения, на пороге которых стоит наука, вопросы социалистической конкуренции, состязаний, своеобразных подвигов в области индустрии и агрокультуры, вторжение машины в самые дебри СССР и перевороты, которые оно там производит, — все это мы уже видим, но многое еще — дело завтрашнего и послезавтрашнего дня. А этот завтрашний и послезавтрашний день нам хотелось бы видеть уже сегодня. Мы жаждем заглянуть за грани текущего момента.

Оба эти пути — роман авантюрный и роман научно-фантастический — представляют широчайшие и плодотворнейшие возможности и для писательского актива «Следопыта», и для подрастающего писательского пролетарского молодняка.

ИЗ ВЕЛИКОЙ КНИГИ ПРИРОДЫ

РАСТЕНИЯ-ЧАСЫ

Смена дня и ночи, привлечение насекомых, помогающих опылению, — все это выработало у растений в борьбе за существование всевозможные усовершенствования и специальные защитные приспособления Стремление к свету, называемое в биологии гелиотропизмом, у некоторых растений выражается в любопытной периодичности.

Немалый интерес представляют цветы обыкновенных водяных лилий (кувшинок), у которых очень сильно выражен гелиотропизм. Если просидеть несколько часов у пруда, заросшего цветами кувшинок, то удастся обнаружить любопытные особенности в движении их лепестков. Цветок кувшинки раскрывается в полдень и закрывается с заходом солнца. В 9 часов утра лепестки венчиков лишь слегка приоткрываются. В 12 часов дня цветок бывает уже более заметно раскрыт Полного раскрытия он достигает в 4 часа пополудни, но в 6 часов 30 минут вечера лепестки снова закрываются и остаются забытыми до утра.

У одуванчиков соцветия-корзинки раскрываются в 6 часов утра и закрываются при хорошей погоде около 10 часов утра. Не менее оригинальны голубые цветы близкого родственника одуванчика — дикого цикория (семейства сложноцветных). Цикорий, зацветающий во второй половине лета, открывает свои прекрасные цветы только по утрам и вечерам, избегая дневной жары и ночного понижения температуры.

Нарядные цветы подсолнечника всегда бывают обращены в сторону восходящего солнца. Лимонно-желтые корзинки соцветий козлобородника неизменно поворачиваются, следуя движению солнца по небесному своду. Если проходить по лугу лицом к солнцу, то, пожалуй, не удастся заметить цветов этого растения. Однако стоит повернуться спиной к солнцу, как луг покажется золотистым от множества цветов козлобородника. Эти своеобразные цветы распускаются на рассвете, в 3–5 часов, и нередко закрываются к 9—10 часам утра.

Днем за солнцем тянутся скромные венчики шиповника, желтые цветы огурцов и тыквы, воронковидные белые венчики дурмана, трехцветные анютины глазки, «крученый паныч»; на ночь эти цветы всегда закрываются (защита от потери тепла). По сырым и тенистым еловым лесам цветы обыкновенной кислицы[8]) раскрываются в полуденные часы, когда их охотно посещают мухи и жуки, но к вечеру цветы и листья поникают. Возможно искусственно вызвать складывание листьев кислицы, если днем накрыть растение шляпой. Любителями сильного зноя являются разводимые в цветниках разноцветные портулаки. Красивые ярко окрашенные венчики портулаков бывают раскрыты исключительно в солнечную погоду. Также любят солнечный свет разнообразные вьюнки, оплетающие те или иные растения.

В наших парках и садах разводятся различные виды декоративных Табаков, цветы которых раскрываются с наступлением сумерек для привлечения насекомых, помогающих опылению. Цветы «зорьки», как показывает название, раскрываются по утренним и вечерним зорям. Общеизвестны также цветы ночного левкоя с характерным запахом, разносящимся с наступлением вечера. Из диких растений, регулярно распускающих венчики под покровом темноты, можно назвать белые звездчатые цветы мыльнянки лекарственной, розовую степную гвоздику и многие другие.

В южной части Советского Союза, по степям Украины, в Крыму и на Северном Кавказе растут красивые крупные цветы крокусов (шафранов) и некоторые виды тюльпанов, которые?то вечерам и в сырую погоду закрываются под действием низкой температуры. Красные лесные горицветы, растущие на сырых лугах и в рощах северной лесной полосы, очень восприимчивы к ночному, понижению температуры и складывают на ночь лепестки. По берегам речек в Приазовских степях до поздней осени встречаются заросли сиреневых цветов мелколепестника. Подобно горицветам, цветущий днем мелколепестник очень чувствителен к ночному похолоданию. Да это и понятно. Легко ли собрать драгоценное тепло за короткий осенний день и сохранить его для борьбы с заморозками в холодные осенние ночи!

Имея список таких «растений-часов», свойственных той или другой местности, можно по ним сравнительно точно определять время. Для этого необходимо лишь знать час распускания или закрывания цветов. Люди, умеющие читать великую книгу природы, — опытные путешественники, кочевники, охотники, трапперы и следопыты всех стран — могут по окружающему растительному миру ориентироваться в незнакомой местности. Они умеют не только находить север благодаря растениям-тенелюбам, открывать присутствие воды по зарослям влаголюбивых растений или предсказывать погоду по расположению цветка и листьев, но и мастерски пользоваться местными «цветочными часами».

И. Брудин

СКАФИРИНХУС.

Около Чарджуя мало хороших мест для ловли рыбы бреднем или удочкой. Аму — огромная, но весьма несуразная река. Дикое течение, вода коричневая, как кофе со сливками, и мели, мели на каждом шагу, вдобавок меняющиеся чуть ли не каждый день, — вот основные черты ее ехидного характера. Чистое наказание рыбачить в Амударье!

Маленькую «охотницкую» лодку-байдарку кружит в «вертунцах», большой же каюк то и дело зарывается в илистое дно на перекатах; бредень или сеть скручивают бешеные струи и водоворотики, и нередко так, что распутать их на берегу можно только пользуясь ассортиментом хороших проклятий. Ловить на удочку тоже не лучше — крючок с приманкой очень скоро, во всяком случае раньше рыбы, съедает вязкое илистое дно. К тому же около Чарджуя по берегу на несколько километров тянутся пристани — сотни каюков загромождают воду, а на них от зари до зари суетливо копошатся грузчики и лоцманы…

Но в составе нашей экспедиции были слишком яростные любители рыбачить, и поэтому, несмотря на все контробстоятельства, однажды мы раздобыли бредень и рано утром, когда солнце еще сидело где-то за Черными песками, отправились на нижнюю пристань. Здесь последнее время производилась мойка шкурок каракуля, вынутых из дубки, и мы знали по рассказам рыбаков-специалистов, что лещи-чебаки и сазаны очень любят вертеться тут же, у самого берега, подбирая всякую дрянь, выполаскиваемую из меха.

Выбрав место, где около берега меньше бунтовали водовороты и тянулась илистая отмель, поросшая редкими водяными травами, мы живо раскинули бредень и зашагали, по колена увязая в тине.

Первый завод прошел неудачно. Сеть принесла нам, как в сказке, только клубок водорослей и несколько кустиков ряски. Не унывая, второй раз провели мы бреднем вдоль берега несколько десятков шагов, и тоже пустой пришла мотня.

Лица — прекрасный барометр настроения — сразу же показали плохую погоду, а тут еще, как на грех, Ваня Попов рассадил ногу о старый якорь и, морщась от боли, стал уговаривать нас подарить все рыбьи души аллаху, а самим наплевать на Амударью и итти в общежитие пить кок-чай с дынями.

Все же большинством голосов решили провести еще раз. Раскинули снасть и, забравшись в реку по горло, пробрели этак метров двести. Затем, стремительно выбежав на пологий берег, выволокли мотню. Там опять ничего не было. Сухая камышинка запуталась в ячеях сети, и только.

Ваня Попов торжествовал, а нам больше ничего не оставалось, как смотать бредень и шагать домой не солоно хлебавши.

Я поднял мотню, выпутывая камышинку и… тут-то увидел скафиринхуса!

Читатель, ориентируясь на диковинное имя, наверное подумает: «Ну, напоролись ребята на какое-то чудище. Сейчас, как полагается, в дело пойдут ножи и револьверы». Но, увы! читателя придется разочаровать: замеченное мною животное было всего сантиметров пятнадцати длиной и принадлежало к классу рыб. Вид этой рыбки к тому же был сонный и абсолютно безобидный, хотя и не совсем обычный. Голова широкая, приплюснутая сверху, оканчивалась носом-лопатой[9]), занимающим большую ее половину. Глазки маленькие, черные, направленные кверху. Рот в виде плоской воронки расположился на груди. На спине и по бокам жесткие лапчатые чешуйки с шипами-крючками уселись правильными рядами. Хвост — тонкий короткий шнурочек. Цвет — серый. На первый взгляд — стерлядь-уродец, и только, а на самом деле замечательное животное — скафиринхус — это все мы знали по наслышке.

Но один из нас, биолог, знал, чем знаменита эта рыбка, и, уступив нашим просьбам, тут же, на берегу, прочел перед голой аудиторией маленькую лекцию.

— Много миллионов лет назад, когда на земле не было ни человека, ни вообще млекопитающих, ни птиц, водной стихией владели вместе с рептилиями ганоидные рыбы, прямые предки белуги, осетра, стерляди. Воды всего мира были населены ганоидами, нередко достигавшими чудовищных размеров.

Прошли миллионы лет. Изменился лик земли. Вымерли огромные ящеры-плезиозавры, мегозавры, птеродактили, гигантские акулы и рыбы-змеи. Более совершенные животные заполонили воду и сушу.

И лишь немногие потомки допотопных чудовищ, в частности уродливых и хищных ганоидов, остались жить в воде, почти не измененные эволюцией. И среди них наш аму-дарьинский скафиринхус. для ученого, да и для любого мыслящего человека, эта несуразная рыба — документ из истории животного мира. Живой кусочек природы седой-седой древности. «Реликт», как принято говорить в науке.