Всемирный следопыт, 1927 № 09

И тут же почувствовал, что отделился от судна и медленно поплыл вверх.

Очень труден был подъем на лестницу. В воздухе сказалась вся тяжесть снаряжения и мешков с золотом. И только исключительная сила Незамая вывезла. Он схватил Резцова за плечи и втащил его в лодку.

Стояла густая тьма. Огней нельзя было зажигать, чтобы не привлечь внимания с берега. Но и в темноте Незамай понял, что Резцов нашел что-то ценное. Мешки упали с глухим звоном.

Матрос быстро освободил Резцова от шлема, и когда тот отдышался, топотом, волнуясь, спросил его:

— Нашли клад?

Резцов молча кивнул головой и прохрипел:

— Дай отлежусь немного… Потом стану у насоса — полезай теперь ты…

Он был под водой двадцать минут, но устал так, словно пробыл там много часов. Сдерживаемое волнение отняло много сил, да и глубина была большая.

Для скорости решили водолазных костюмов не снимать. Шестипудовый груз давил даже этих исключительно сильных людей. Так велико было их волнение, которое они скрывали друг от друга, что говорить они могли только отрывистыми фразами, почти шопотом…

Чередуясь друг с другом, четыре раза спускались они на дно и через три часа девятнадцать мешков с золотом лежали на борту лодки. Остался один, последний, который лопнул и высыпал из своих недр золото. Надо было и его подобрать.

Оба почти выбились из сил. Частое опускание на большую глубину, даже при всех принятых мерах предосторожности, утомило почти до дурноты. Резцов достал флягу с коньяком и передал Незамаю:

— Выпей…

И сам отхлебнул почти половину. Стало немного легче. Потом вручил Незамаю крепкий кожаный мешок, куда прятал обычно инструменты.

— Ну, теперь спустись в последний раз. На сегодня довольно будет.

Незамай спросил хриплым шопотом:

— А куда же мы все это спрячем?

Резцов, которому коньяк вернул бодрость, усмехнулся. Но усмешки этой Незамай за темнотой не увидал.

— Вот вылезешь, так узнаешь. Спрячем так, что никто не найдет, — сказал он.

Когда Резцов остался один на борт лодки, накачивая насос и следя за сигнальной веревкой, он услышал вдруг, среди ночной тишины, сквозь глухой рокот прибоя волн об утесы, жалобный крик совы. Резцов вздрогнул и тут же крепко выругался:

«Кричи на свою голову, проклятая!».

Но тут же услышал сквозь глухой шум прибоя тонкий протяжный свист, который шел уже, видимо, с моря.

«Точно иволга кричит», — угрюмо подумал Резцов. И тут же забыл об этих звуках, увлеченный совершенно другими мыслями. Машинально качая воздушный насос, думал:

«Пожалуй, больше и не возьмешь оттуда ничего. Еще два сундука осталось… Больно трудно достается… Довольно, будет и этого. Сколько тут золота? На всю жизнь хватит с избытком. Надо спрятать понадежнее. Да, что еще нужно сделать? От Незамая избавиться…»

Лавина бурных хаотических мыслей быстро промчалась в голове Резцова. Он почти не заметил, как задергалась сигнальная веревка, требуя подъема.

«Никто из команды не знает, что мы выехали сюда… Свидетелей нет… Об исчезновении Незамая можно будет сообщить рапортом. Да и кто будет заботиться о простом матросе?!.»

Сигнальная веревка задергалась очень часто и резко — водолаз требовал немедленного подъема.

«Связать себя свидетелем на всю жизнь… Нет! Нет!..»

Резцов стиснул зубы и решительным движением вынул нож. Ощупью нашел трубку, подававшую воздух, и… перерезал ее.

Сигнальная веревка, намотанная на локоть Резцова, бурно задергалась. Уже спокойным движением Резцов обрезал и ее, и глубоко вздохнул — точно сбросил с плеч тяжелый груз:　

«Концы в воду!..»　

ХV. Последняя ночь.

В каменной стене скалы виднелось небольшое, полукруглое отверстие. Это был вход в пещеру с подземным озером.

В темноте нелегко было найти пещеру. Ослепительные лучи прожекторов со сторожевой вышки обшаривали море, а этот уголок прибрежной полосы оставался в полной тьме.

Резцов осторожно греб, нащупывая время от времени концом багра каменную стену. Поставил лодку перпендикулярно к узкому проходу в пещеру, нагнулся — и сильным движением багра вогнал нос лодки во входное отверстие. Потом, хватаясь руками за выступы каменных стен, быстро продвинул лодку вперед.

Через минуту проход расширился. Резцов зажег электрический фонарик. Высокие своды осветились мягким, голубоватым светом. Это был отраженный свет от тихих вод озерка.

Резцов действовал спокойно и уверенно. О погибшем Незамае он совершенно не думал. Все его внимание было занято драгоценными мешками с золотом. Внимательным взглядом он еще раз оглядел пещеру. Своды ее уходили ввысь и здесь закруглялись в форме купола. Гладкие стены из темно-красного гранита выступали местами отрогами. В неверном свете фонаря эти выступы казались фантастическими чудовищами, прицепившимися к стенам.

Резцов взглянул на часы:

«Два часа… До рассвета еще долго… Все успею сделать и вернусь так, что никто не увидит…»

Он отвел лодку багром вглубь пещеры, в намеченное ранее место. Укрепил канат за выступ и принялся за работу. Надо было затопить мешки на дне озера. Резцов осторожно зацепил багром первый мешок и стал опускать его на дно…

…………………..

Тем временем у входа в пещеру колыхалась на волнах лодка контрабандистов. Христо шопотом давал последние инструкции двум молодцам с темными лицами, в рваных рубахах. По сигналу все легли на дно, и лодка проскользнула в пещеру, где находился Резцов.

…………………..

Резцов был так погружен в выгрузку мешков, что не заметил, как скользнула лодка. Он услышал звук выстрела и почувствовал резкую боль в спине. Хотел закричать — и выплюнул густую струю крови. Пуля Христо пробила ему легкие. Он вскочил и, задыхаясь, выплевывая кровь, схватил револьвер.

_{Резцов был так погружен в выгрузку мешков, что не заметил, как скользнула лодка. Он услышал звук выстрела и почувствовал резкую боль в спине…}

По узкому берегу к нему бежал полуголый, мускулистый человек с ножом в зубах. Ослабевшей рукой Резцов нажал спуск… Гулкий выстрел… промахнулся…

В эту же минуту со звериным воем бросились на него двое оборванцев, свалили на дно лодки и крепко прижали к оставшимся мешкам.

Христо, скрипя зубами, нагнулся к Резцову и вонзил ему в сердце изогнутый турецкий кинжал, повернул его и держал до тех пор, пока не увидел, что Резцов перестал дышать…

…………………..

…Когда выглянул бледный рассвет — сильно засвежело…

По темно-зеленому морю с бесконечными белыми гребешками промчались мелкие барашки. Прибрежная полоса закипела яростным прибоем, и когда солнце преодолело темные тучи и выкатилось над горизонтом — казалось, чье-то могучее дыхание пронеслось над морем.

Грозно загудел ветер. Пробежав по воде, он точно гигантским стальным плугом пропахал море. Заходили большие волны. Сталкиваясь рядами, они боролись друг с другом, как взбесившиеся косматые звери.

Заревел шторм. Стаей испуганных птиц бросились рыбачьи шхуны, спасаясь от урагана…

…………………..

… Отчаянно боролась со штормом большая, черная турецкая фелюга с темными, просмолеными парусами.

Старый Абдулла, опытный моряк, десятки лет возивший контрабанду, не боялся бурь. В такую «свежую погоду» легче избежать преследования. Он стоял на корме фелюги, как бронзовое изваяние. Рука точно приросла к рулю, твердо направляя судно, которое то ныряло в водную пропасть, то взбиралось на водяную гору. Абдулла давно уже шел на одном штормовом кливере[10]). Все другие паруса были убраны.

Везли ценный груз. Христо с двумя своими людьми глубоко запрятал мешки с золотом в трюм. И теперь все трое бесстрашно помогали турку бороться с ураганом…

Бешеным взрывом ветра изорвало последний кливерный парус. Руль вышибло из рук турка и бросило его на борт. Он упал с криком.

Христо, как зверь, бросился к рулю, но не успел добежать, как фелюгу положило на бок и залило.

Новый бешеный порыв перевернул фелюгу, как скорлупу, и она исчезла в кипящей пене моря…

ОБСЕРВАТОРИЯ В СНЕГАХ

Приключения метеорологов на Яйле

Рассказ В. Белоусова

Рисунки К. Елисеева

От редакции

Ай-петринская метеорологическая станция в Крыму основана около трех десятков лет назад. Первым трем ее заведующим не повезло: один из них повесился, другой — спился, а третий — просто не вынес и покинул ее. Да и немудрено.

Плоскогорье Яйла, где находится станция, бывает, вследствие заноса путей, отрезано от всего мира примерно на четыре-пять месяцев в году.

Первоначально в задачи ай-петринской станции входило лишь изучение климата Яйлы и распределения некоторых метеорологических элементов по вертикали.

Сейчас задачи станции значительно расширены — в частности, ее исследовательская работа по изучению климата и почвы Яйлы, представляющая чрезвычайно большой интерес с теоретической и практической стороны. Только тщательное изучение станцией режима осадков, силы и направления ветров, температуры и влажности воздуха выяснило полную возможность произрастания леса на плоскогорье Яйле. Опытное лесонасаждение (175 десятин), посевы кормовых трав на опытно луговом участке — дают превосходные результаты.

Но этого мало. Разрешением вопросов облесения и луговодства не исчерпывается полностью задача хозяйственного использования Яйлы. Крымводхозом, при ближайшем участии станции, организованы снегомерные экспедиции на Яйлу для полного учета запасов снега, а с лета прошлого года были поставлены наблюдения над влажностью почвы и над проникновением влаги в почву. Вопрос питания влагой подземных органов растения в крымских условиях приобретает особенно острый характер.

Расположенная на высоте 1.200 метров над уровнем моря, ай-петринская станция имеет возможность проследить изменение состояния облака с момента его возникновения. Работы, относящиеся к изучению элементов облака, организованы на ай-петринской станции государственным научно мелиорационным институтом для выяснения интереснейшего вопроса — возможности создания искусственного дождя путем сообщения воздуху сильного электрического заряда. Далее, работы ай-петринской станции имеют совершенно исключительное значение при разрешении проблемы борьбы с оползневыми явлениями в Крыму. Наконец, значение ее состоит в предупреждении других черноморских станций об ожидаемой погоде.

Редакция «Следопыта» считает необходимым добавить, что под выводимыми в печатаемом рассказе лицами ни в коем случае не следует подразумевать нынешний персонал ай-петринской метеорологической станции.

_____

I. Снежный буран на Яйле.

За стенами обсерватории надрывно гудел резкий северный ветер. Он грохотал по крыше, озорно швырялся пригоршнями снега в окна, всякими свистами свистел в трубе и заставлял содрогаться все крепкое здание обсерватории.

Профессор Кондрашев только что проснулся, и с кровати прислушивался к вою метели. Прежде, когда профессор был молод, когда он впервые поселился в этой маленькой метеорологической обсерватории, так смело прилипшей к самому обрыву плоскогорья, — вой и гул метели рождали в нем бодрое чувство. Кондрашев сознавал тогда свою силу, сознавал, что «ж не отступит перед натиском разбушевавшейся природы, и ему хотелось тогда выскочить на крыльцо, встать под хлест сухого, как песок, снега и среди свиста и гула бури громко и вызывающе крикнуть:

— О-го! О-го-го-го!

Теперь не то. Теперь этот заунывный вой, доносившийся снаружи, навевал тягучую, сверлящую тоску. Метель опротивела, и от тоски иногда хотелось подвывать ей по-звериному.

Кондрашев устал. Двадцать лет жизни на Яйле, двадцать лет ожесточенной борьбы с дикой и злой природой плоскогорья надломили его крепкий организм. Предшественники Кондрашева не выдерживали больше двух-трех лет. А это были люди с крепкой волей и большими надеждами.

Почему уходили они отсюда? Что побеждало их волю, ум, желание работать и бороться? Кондрашев теперь это знал. Их побеждал, их гнал отсюда дикий, неестественный контраст между горячим зеленым берегом моря и суровым плоскогорьем, нависшим над ним.

Как раз там, где стоит обсерватория, над обрывом Яйлы, стыком сошлись две жизни, две природы. В то время, как здесь только ранней весной зеленеет сочная пахучая трава, которая через месяц вся иссыхает и сгорает под солнцем, в то время, когда здесь всю зиму гудит неистовая пурга и снег по крышу засыпает обсерваторию, — в это время внизу, у моря — горячая, влажная зелень, теплое безветрие, радостная природа. И достаточно сделать пятнадцать шагов от обсерватории, чтобы эту другую жизнь, другую природу увидеть сверху, у своих ног. Яйла по климату — побережье Ледовитого океана, а в семи километрах от нее внизу — теплый субтропический курорт…

Вставать было еще рано. Кондрашев перевернулся на другой бок и задремал. В полудремоте метель звучала для него гласом каких-то огромных, невиданных труб, захлебывавшихся в своем реве.

Вдруг, также сквозь сон, в шуме метели Кондрашев уловил какие-то новые тона. Глухой наростающий гул придвигался все ближе и ближе, и вдруг сразу разросся до ужасающего грохота. В следующий момент страшный лязгающий удар в крышу потряс все здание обсерватории.

Кондрашев в ужасе вскочил на кровати. Гул, затихая, пронесся дальше, к обрыву.

— Что это такое? — растерянно спросил себя Кондрашев, и огляделся по сторонам.

В комнате, где он находился, было темно. Через занесенные снегом окна снаружи не пробивалось никакого света. Тусклые, колеблющиеся блики бросала маленькая керосиновая лампа, висевшая на стене. В углу тонул в тени большой шкаф с каким-то чучелом наверху.

Внезапно жуткая догадка заставила Кондрашева вздрогнуть. Он быстро нащупал ногами туфли, накинул халат и торопливо пошел к двери.

В коридоре он столкнулся со своим помощником, наблюдателем Лебедевым, и кинулся к нему.

— Вы слышали? Что случилось? Да говорите же! Что это такое? — Профессор схватил Лебедева за плечо и тряс его.

Лебедев знал не больше Кондрашева, и не меньше, чем он, был напуган этим грохотом, нежданно обрушившимся на обсерваторию. Он вырвался из рук профессора и, застегивая на ходу кожаную куртку, побежал к лестнице, ведшей на чердак.

Когда он пробегал через кухню, за полуотворенной дверью справа раздался громкий храп.

— Ибрагим! — крикнул на ходу метеоролог служителю-татарину. Но ответа не получил.

Еще на узкой и скрипящей чердачной лестнице Лебедева захватил порыв ветра. Он дохнул на него сверху, от крыши.

Высунув голову сквозь люк на чердак и подняв повыше лампу, пламя которой вдруг забесновалось, Лебедев убедился в том, что какие-то предметы, брошенные ветром в крышу, пробили в ней большую дыру; через дыру сыпался снег, засыпая ящик со старыми журналами и кучу железа, сложенного в углу. На чердаке стоял страшный грохот, как от десятка поездов, идущих по мосту. Оторванный железный лист жестко рвался и лязгал.