Тарих-и Салими [Источник по истории Бухарского эмирата]

ТЕПЕРЬ СЛУШАЙТЕ О ДВАДЦАТИ ДВУХ БОЛЬШЕВИКАХ, ПРИБЫВШИХ ПОСЛАНЦАМИ И ПОПАВШИХ В ПЛЕН, ОБМАНЩИКАХ

Для мусульман они рыли яму, но сами попали в эту яму. Слово [Аллаха] всевышнего: «И хитрили они, и хитрил Аллах, а Аллах лучший из хитрецов». Те двадцать два [реформатора] большевика, опоясавшиеся поясом вражды, чтобы захватить Бухару, с множеством извинений поднялись в высочайший Арк. Главу их Уткина, который по злодейству и [гадкости] не имел равного, считали одним из отважных большевиков. Когда /170/ он, вооруженный, зашел в [приемную] его величества, главный казий, раис, я и слуги высочайшего двора, чуть не потеряли сознание. Истинный хранитель [Аллах] защитил здоровье государя ислама. Пробыв около четверти часа [на приеме], он вышел. Его с большими почестями провели во двор кошбеги и к его друзьям. Там имелся телефон, по которому он на армянском языке сообщил в Каган: «Прибыв сюда, мы сами оказались в положении побежденных» 308[417]. Еще не успев осуществить свои порочные намерения, они, по милости Аллаха /154б/, оказались похороненными. Со стороны его милостивого величества последовало воззвание, призывающее схватить неверующих большевиков. Ворота двора кошбеги сразу же закрыли. [Большевики] удивленно спросили о причине закрытия ворот. Служащие [эмира] ответили: «Вы являетесь уважаемыми гостями его величества. Внизу [под Арком] без высочайшего соизволения происходит восстание подданных. Как бы они не одержали верх и, ворвавшись [в Арк], не проявили к вам свое неуважение. Исходя из этого, мы заперли ворота, если вы намерены покинуть эту комнату и укрыться в другой. Лучше было бы вам свое оружие сдать нам. После признания победы народа в полночь, надев на вас чалмы и халаты, мы выбросили бы ваше оружие на улицу и дали бы вам проводника, который доставил бы вас вместе с оружием [вашим] в Каган. Они с радостью одобрили эти советы и собирались было сдать свое оружие и винтовки, [если бы не] неблагодарный Хаджи Зикрия, который подмигнув глазом, намекнул им не сдавать оружия. [Чиновникам и нукерам] дали знак, чтобы их подняли в балахану. Большевики не сдали своего оружия и поднялись на балахану. Волей-неволей им там поднесли кушанье. Несколько человек из слуг опоры справедливости /155а/ зашли к [большевикам] и в /171/ теплых словах, с извинениями, их с балаханы опустили вниз и сказали, что отсюда ход в высочайшую канцелярию, завели в каменный подвал 309[418]. Несмотря на все теплые слова, трое из [большевиков] выскочили и успели залезть на крышу. Они вели перестрелку до полуночи и убили двух воинов высочайшего [двора], а двух или трех ранили. Воины высочайшего двора тоже, в свою очередь, двух обратили в бегство, а третьего схватили и, отобрав у него оружие, бросили в каменный подвал. На протяжении всей ночи ни у кого не было покоя. Двери упомянутого подвала не удалось закрыть. Все, которые стояли при каждом [большевике], выскочили наружу. Большое количество солдат окружило этот подвал. Все они с оружием в руках стояли наготове. Способ закрыть вход в упомянутый подвал придумали такой: при помощи веревок на вход натянули большие ковры, размером десять на двадцать газов и завладели входом. Таким образом, настелив друг на друга несколько ковров, поверх их набросали земли и крепко закрыли вход. Изнутри [большевики] начали стрелять. [Нукеры] просверлив потолок подвала над ними, спустили туда, смешав с землею, около трехсот бурдюков воды. Притащили и вылили [туда же около десяти пудов «царской водки» 310[419]. /155б/ Прошло девять дней. Все полагали, что они под землею и [холодной] водой померли, от кислоты разложились. Через девять дней подняли ковры и вытащили их поганые трупы. Трое из [большевиков] были еще живы. Одного ударили [прикладом] винтовки и убили. Другие оказались [тяжело] раненными. Их пристрелили и отправили в ад. Гадкие трупы их вынесли и выбросили за ворота [города].

В тот же день, когда большевиков завели в каменный подвал, его величеству стало известно предательство и злонамеренность Хаджи Зикрия туксабы, /172/ носителя золотого пояса, подлого и неблагодарного. Согласно приказу [его величества] его в высочайшем Арке мечом разрубили на куски. Так он получил по заслугам за свою неблагодарность и подлость и получил возмездие.

Теперь вернемся к упомянутому сражению.

Итак, на третий день [военных действий], в среду, втащили пушки на холм Ширбудун и все стали следить за неприятелем. Рассматривали через бинокль. Никакого следа противника не оказалось. С возгласом «Мы надеемся на тебя, Алий Аллаха!» открыли огонь по дороге на Каган, проходящей близ холма, и заняли дорогу. Все солдаты, нукеры и газии, пешие и конные, направились [по этой дороге] и дошли до местности Абришим, где в первый день [военных действий] был убит амарат-пащх Шамсаддин бий /156а/ и были оставлены пушки, и откуда отступили назад. Мы прибыли на это место, разместились до предвечернего намаза и установили вокруг наблюдение. Со стороны врага никакого действия не предпринималось. После заката солнца, мы забрали свои пушки и вместе с войском прибыли в Бухару. Пушки вкатили в город и установили у ворот. При них находились солдаты. Ночь провели спокойно. В четверг опять взяли с собой пушки и с солдатами и нукермаи взошли на [холм] Ширбудун. Находившиеся здесь авангардные отряды мы сняли, а большую часть подданных, прибывших из туманов, назначили для разрушения железнодорожной линии. Затем направились в Каган.

Когда мы прошли через кишлак Абришим и приблизились к Старому Кагану, откуда до станицы было около четверти фарсанга, неприятель, взобравшись со своей пушкой и пулеметом на холм, открыл непрерывный огонь. С нашей стороны артиллеристы государства тоже открыли огонь из пушек. С обеих сторон было /173/ произведено сорок-пятьдесят выстрелов из пушек. Прибежище власти, хаджи Абдасаттар-бек бий дадхо топчи-баши с двумя пушками, солдатами и нукерами на северной стороне Кагана занял дорогу в Каган и стал стрелять из пушек по станции. Прибежище власти Хаджи-кулбек бий, предводитель Кубанского 311[420] отряда, на южной стороне Кагана по другой дороге предпринял наступление на станцию [Каган] и открыл огонь из пушек. /156б/ Неприятель растерялся и покинул холм Старого Кагана, отступая на станцию [Каган]. Организовав здесь военную позицию, [неприятель] открыл стрельбу из пушек и пулеметов. Но, хотя снаряды сыпались градом, они пролетали над нами и по милости Аллаха ни в кого не попадали. А летящие с трех сторон города наши снаряды производили серьезные беспорядки у большевиков. Они в тревоге открыли огонь из пушек. Перестрелка из пушек и пулеметов продолжалась до предвечернего намаза. Затем опять мы забрали свои пушки и вместе с главным казием и раис-садром начали отходить в город [Бухару]. Возле [чарбага] Ширбудун нас насилу догнал Мирза Ахмад-бек караул-беги бекча у станции Амира-бад 312[421], расположенной на дороге в Карши, и вручил главному казию три письма, сказав: «Большевики с самого начала военных действий задержали всех, кто ехал со стороны вилайата Карши: сановников и махрамов, возвращавшихся по выполнении порученных им дел, направлявшихся [в Бухару] от каждого кургана докладчиков, Бальджуанского казия Муллу Абдалхаким Саулат Кази, сборщиков заката Нижнего и Верхнего [дворов], схватывали всех и имеющихся при них вещи отбирали. В числе них арестовали и меня. От сегодняшнего вашего сражения большевики пришли в полный беспорядок. Русские, которые с давних пор проживают в Кагане, собрались, пришли к Колесову /157а/ и посоветовали /174/ ему заключить мир. Их совет был принят. Хайдар Ходжа и Введенский 313[422] были уполномочены на ведение мирных переговоров, они и вручили мне эти письма и направили [сюда, сказав]: «Получи ответ и скорей доставь нам, чтобы мы затем пошли к его величеству и заключили мир». Я заметил, что одно из писем было его величеству, другое — главному казию, третье — на имя купцов. Мы все три письма отправили сначала к его величеству, а вслед за ним поднялись в [Арк]. Его величество, оказав милость, пригласил к себе главного казия, садр-и раиса, меня и прибежища власти Абдуррауф-бия 314[423] карван-баши и любезно [сказал]: «Как мы ответим на эти письма?» Карван-баши ответил: «Наше ответное письмо я бы изложил так: «Вот уже более пятидесяти лет, как мы с Российским государством заключили договор о дружбе и до сего времени нами он не был нарушен. Вы поступили так, что волей-неволей мы для самозащиты оказали вам сопротивление. Если вы хотите заключить мир опять на прежних основах, то будем укреплять узы дружественных отношений». Его величество одобрил слова [Абдуррауфа] и счел целесообразным так написать [ответное] письмо. Я встал со своего места и спросил [эмира]: «Такой ответ с извинением для нас обида. В чем мы зависим от большевиков, чтобы у них просить извинения?». Его величество ради здесь присутствующих /157б/ ничего мне не ответил, так как главный казий и раис тоже были единогласными со словами караван-баши. Мы вышли [из приемной эмира] и зашли в удайчи-хана, которая с самого начала военных действий была местом ежедневного пребывания до десяти часов вечера упомянутых трех-четырех человек. Исходя из сказанного, караван-баши, составил ответное письмо. Оно было скреплено печатями главного /175/ казия и раиса и отправлено к вазарат-панаху Усман-бек бию парваначи, чтобы и он скрепил его своей печатью. Упомянутый кошбеги явился к нам и сказал: «Я скреплю своей печатью это письмо, но не советую посылать письма, потому что на такие письма нет надобности отвечать». Одобрив его слова, я, придя, ответное письмо задержал. Все мы разошлись по своим домам. На следующий день, мы, как обычно, взяв пушки, вместе с солдатами и нукерами, находившимися у [чарбага] Ширбудун и муллами — сторонниками священной войны, а также многочисленными подданными, положившись на [милость] Аллаха, направились в Каган. Прибежище власти [Абдассаттар-бек бий дадхо] топчи-баши и Хаджикул-бек бий, перекатив пушки с северной стороны на южную сторону станции [Каган], стали стрелять по неприятелю. Мы открыли огонь со стороны Старого Кагана из четырех пушек, окружив врага с трех сторон. Большевики увидели, что дело удалилось от примирения. Целый день они, пробравшись на нашу сторону Кагана, ни на минуту не переставая, вели огонь из имевшихся у них пушек и пулеметов. Пушечные снаряды и [пули] пулеметов и винтовок падали на нас градом и пролетали над нами. Мы тоже, не переставая, вели огонь из /158а/ пушек. У Хаджикул-бек бия снаряды для пушек кончились, и он присоединился к нам. Он находился возле пушек. Вдруг ему в живот попала и вышла сбоку пуля пулемета. Он упал с лошади. Двух-трех артиллеристов также настигнули пули пулемета и [тяжело] ранили. Так мы до часа предвечернего намаза вели бой, а потом увезли пушки обратно в город [Бухару]. Тюркские шейхи говорят: «Йау тилини йау билмас» — «Враг не знает языка своего врага», что соответствовало поступкам большевиков. Вечером они собрали свои пожитки, в полночь погрузились в вагоны и уехали в /176/ сторону Куюк-Мазара и Кызыл-типпа. Они покинули станцию Каган. Из девяносто двух упомянутых арестованных они вывели и растреляли шестерых мулл и нескольких других лиц, а остальных оставили [в Кагане] в заключении. На следующий день, в воскресенье, мы побывали [в Арке], а затем, как обычно, забрали пушки и собирались направиться в Каган. Тут от Хайдар-ходжи и Введенского получили известие о бегстве и отступлении большевиков и джадидов.

Хайдар-ходжа был одним из сыновей Исмаил-ходжи, бухарского богача. Он с малых лет ушел служить к русским. И вот уже тридцать-сорок лет как живет в Кагане. Он поступил на службу к консулам, находившимся в Бухарском эмирате. Несколько лет тому назад он ушел от них, стал заниматься купечеством /158б/ и сблизился с высочайшим двором.

Введенский был русским. Он работал заместителем прежнего консула. Хорошо знал язык фарси. Когда русский император был низложен и [государственные] дела перешли в руки большевиков, ушел и консул. Введенский позднее ушел с работы и считал себя одним из служащих высочайшей канцелярии.

Вышеупомянутые лица сообщили нам [о положении у большевиков].

Его величество, эмир всех правоверных, вознес благодарность Аллаху за его заботу. Для охраны имущества жителей станции Каган он выделил шесть предводителей с отрядами и одну сотню кубанских солдат и приказали им пойти [на станцию Каган] и стать там для охраны. Еще до того, как они выехали [из Бухары], стоявшие лагерем в [чарбаге] Ширбудун воины и нукеры поспешили [на станцию Каган] и предали смерти большевиков из русских, армян и персов и наполнили улицы их трупами. Вышеупомянутые предводители: /177/ прибежище власти Мулла Азадбий инак Бухари, Paxманкул-бий дадхо, Аманулла-бек бий катаган, Назрулла-бек бий мангыт, Аллайар-бек-бий калмак, Абдалкадыр-бек бий инак Бухари, Шахмардан-кулбек бий инак, сын хисарского кошбеги вместе со своими отрядами прибыли и занялись наведением порядка и мерами обороны Кагана.

В борьбе за веру участвовали и двести афганцев благородной Бухары, которые жили в нищете и работали чернорабочими и наемными рабочими. /159а/ [Его величество] дал им коней, ружья и самые лучшие пятизарядные и заряжающиеся с дула винтовки. Одну сотню их в сопровождении прибежище власти Абдасаттар-бек бия дадхо, топчи-баши, и Джахангир-бек бия инака, которые были из гуламов высочайшей канцелярии, вместе с четырьмя пушками и артиллеристами направили по дороге в Куюк-Мазар за отступавшими большевиками. Поступил высочайший указ, чтобы Хаджи Расул туксаба Каршинский, предводитель сарбазов и борец Мухаммад Мурад туксаба байкенди с двумя пушками [охраняли] дорогу в Каракуль, по которой большевики могли наступать со стороны Чарджуя. Они выступили и уехали выполнять свои обязанности.

Хаджи Расул-кул туксаба был сыном купца и, с малых лет став бачей, слышал ласковое обращение, держал он себя степенно.

Упомянутый Мухаммад Мурад туксаба, [по прозвищу] Мурад лазутчик, был злой человек с широким ртом, и взяточник. Он занимался борьбой и был знаменит этим искусством, всегда участвовал в состязаниях по борьбе и славился. А на улице держал себя так скромно, как не держал себя даже его дед и предки.

Он забрал с собой пушки высочайшего двора, десять /178/ сотен сарбазов, одну сотню арабских воинов и прибыл в Каракуль. [Мухаммад Мурад туксаба], властвуя над жителями Каракуля, убивал местных русских на станции Каракуль — владельцев лавок, /159б/ железнодорожных служащих, нищих и непричастных русских вместе с их женами и детьми. Сжег их дома и упомянутую станцию. Затем он, приказывая подданным, стал разрушать железнодорожную линию. Но тут в нескольких вагонах, поездом со стороны Чарджуя, напали большевики вместе с многочисленными туркменами [из племени] текке. Они внезапно взяли [эмирское войско] под обстрел пушек, пулеметов и винтовок и предали смерти множество солдат и подданных, разбили [эмирские] пушки и отошли к селению Якка-тут. О подробностях этого события осведомили его величество. Я получил высочайший приказ его величества: «Поезжайте на станцию Каган и трех предводителей с их отрядами нукеров пошлите в сторону Куюк-мазара и Кызыл-типпа, одного офицера с нукерами оставьте для обороны Кагана. С собой возьмите двух предводителей с их отрядами, туркменских нукеров из вилайата Бурдалик, двух каршинских предводителей, четыре пушки с восемью-десятью афганских газиями и поезжайте в Каракуль, чтобы преградить дорогу неприятелю». Я согласно достойного одобрения высочайшего приказа сразу же выехал на станцию Каган, куда доставил высочайший приказ. Амарат-панахов Шахмардан-кулбий инака, Абдал-кадыр-бий инака и Нарзулла-бек бия вместе с их отрядами я отправил по самаркандской дороге в Куюк-мазар. /160а/ Амарат-панаха Рахманкул-бек бия дадха с его отрядом оставил для защиты станции Каган; амарат-панахов Муллу Азад инака и Аманулла-бек бия привел с собой в город [Бухару]. Затем я взял с собой четрые /179/ пушки у [начальника] артиллерии Шахабаддин мирахура, сотника, сорок артиллеристов, тридцать терских солдат, двадцать кубанских солдат, сотника Шахмарданкула караул-беги, Усман-бека ишик-ага-баши, Абдасаттар-бека туксабу — предводителя Каршинского вилайата вместе с его нукерами, двести туркменов из вилайата Бурдалик, восемьдесят афганцев и направился в Каракуль. Когда я был еще в пути, то удостоился чести получить высочайшую грамоту, [где было написано]: «Арестуйте амлакдара Каракуля, свяжите его и отправьте к высочайшему двору».

Был конец года змеи, месяц хут. Мы достигли местности Якка-тут, [которая находится] на полпути в Каракуль, и остановились. Тут мы услышали, что большевики вместе с туркменами [из племени] текке из окрестностей вилайата Чарджуй напали на Каракуль, сожгли всю крепость Каракуль, [перебили] воинов, разграбили сараи и деревни, расположенные по обеим сторонам железнодорожной линии и убили множество подданных, причинив различного рода насилия и притеснения. Восстанавливая разрушенную железнодорожную линию, /160б/ они добрались поездом до Пайкенда, расположенного в одном фарсахе от [села] Якка-тут. Жители Каракуля вместе с женами и детьми, как могли, бежали в глубь песков и в далекие селения, расположенные вдали от [железной дороги].

Несмотря на то, что до нового года оставалось только два-три дня, выпал снег и шел дождь. Поверхность земли замерзла. Стоял суровый холод. Хаджи-Расулкул туксаба и упомянутый Мухаммад Мурад Пахлаван туксаба, оставив свои пушки неприятелю, бежали и прибыли в Якка-тут. Они были здесь и стояли возле меня. Считая нецелесообразным дальнейшее продвижение от Якка-тута, мы оставались там и стали ждать /180/ появления врага. Согласно милостивого [веления] его величества начали искать Каракульского амлакдара. Упомянутый Мухаммад Мурад туксаба сказал: «Как мне передали, он со своей женой и детьми ушел вглубь песков Мохон» 315[424]. Согласно словам этого злоумышленника я своего человека, Бабабека туксабу, с пятью-шестью моими учениками и нукерами послал на поиски [каракульского амлакдара]. Они проехали в глубь песков целые сутки и прибыли ни с чем. Некий человек подошел и сказал мне: «Упомянутый амлакдар находится в селении Пайкенд. Мурад Пахлаван вас обманул». По его словам я послал человека, он там нашел упомянутого амлакдара и привел. /161а/ Я [амлакдара] в сопровождении проводника послал к высочайшему двору. Прибежище власти Аманулла-бека офицера, прикрепив к нему своих писцов и других людей, по другой дороге послал в Каракуль, чтобы они нашли реестры и другое имущество амлакдара. Упомянутый офицер из-за присутствия большевиков и [туркменов] текке не смог попасть в крепость Каракуль. Но остановившись на северной окраине Каракуля, при обыске во дворе некоего Нияз-Амина обнаружил несколько штук йахданов, китайские ящики, полные товаров и денег, ковров и паласов. Он нанял верблюда и по пустыне отправил [эти вещи] ко мне в Якка-тут, я, выражая преданность, послал их к высочайшему двору. [Аманулла-бек бий] снова произвел обыски, в местности Кара улан во дворе Берди-Амина он нашел десять-двенадцать сундуков, один ящик и два хурджина, все полные товаров, дюжину ватных одеял и одеяльцев и прислал [в мое распоряжение]. Это [имущество] я тоже отправил к высочайшему двору. Сам я ночами не спал, не отдыхал и днем, а заботился о войске, о солдатах. По ночам для чиндаула подобрал [людей] из отрядов солдат и нукеров из [181] туркмен и афганцев и поочередно выставлял чиндаул и присматривал за ними; с каждым обращался вежливо. Я стоял во главе высочайшей артиллерии и вокруг пушек поставил караул из упомянутых нукеров /161б/. Я проявлял и заботу о продуктах, кухне и люцерне [для нужд] войск. Нарбек караулбеги был человеком кошбеги и уполномачивался обеспечивать нас всем необходимым. Ввиду морозной погоды и наготы некоторых нукеров, я доложил высочайшему двору, чтобы прислали четыреста грубых ватных чекменов 316[425]. Я их раздал нуждающимся раздетым воинам и нукерам, за что получил благословение в адрес его величества.

К этому времени случилось нечто особенное. Во время борьбы против большевиков Кагана в целях разрушения железнодорожных линий были разосланы люди в стороны вилайатов Карши, Хузар, Шахрисабз, Ширабад, по поводу чего правителям этих вилайатов был послан [соответствующий] высочайший указ. Такой же указ был направлен правителю Чарджуйского вилайата прибежищу власти Мухаммад Юнус-бию афганцу, который был воспитанником его светлости покойного [эмира Абдулахад-хана], чье место в раю. После смерти его светлости покойного [эмира], его величество, убежище халифского достоинства, [Саййид Алимхан] воспитывал его и назначил правителем вилайата Чарджуй. За семь лет [Мухаммад Юнус-бия] от чина бия возвысили до почетного чина диванбеги, который является конечным чином для слуг опоры справедливости двора благородной Бухары. Вдобавок к этому его отличили степенью вазирства. При обсуждении большинства мероприятий государства считали необходимым и его присутствие, [посылая ему] благословенную записку. Он стал доверенным человеком в высоком государстве. Ему тоже [182] о разрушении упомянутой [железной] дороги была послана высочайшая грамота. /162а/ Вследствии ли милостивого отношения к нему падишаха или по другому соображению, он к разрушению железной дороги отнесся с пренебрежением. Из мест [проявления] другого его коварства к его величеству поступила жалоба. Как говорится, всякому совершенству есть конец. Вечность присуща только безгрешному всемогущему [Аллаху]. От подобных проступков упомянутого правителя государь пришел в гнев и для снятия с поста [Мухаммад Юнус бия] он уполномочил прибежище власти Барат-бек дадхо удайчи. Вазират-панаху Низамаддин-ходжа бию кошбеги [эмир] приказал разрушить мост через Амударью и разобрать железнодорожную линию на Чарджуй. Высокодостойного Муллу Мир Кирамаддин судура, чарджуйского казия, [эмир] уполномочил организовать борьбу против большевиков, [ожидаемых] со стороны области Мерва. В распоряжение этого казия дали две пушки, артиллеристов, воинов и нукеров упомянутого вилайата. Согласно высочайшему милостивому [приказу] упомянутые [Низамаддин-ходжа бий] кошбеги и прибежище власти [Барат-бек бий дадхо] выехали к месту назначения в Чарджуй, сняли с поста правителя, а снаряжение и прочее вооружение — пушки и нукеров его передали упомянутому казию [Мулле Мир Кирамиддину]. Но еще до того, как они намеревались разрушить мост через реку, разобрать железную дорогу и привести в порядок хозяйство и имущество упомянутого правителя, большевики со станции Дивана-баг 317[426] Чарджуй[ского вилайата] сразу же предприняли наступление, открыв огонь из пушек и винтовок. Из рук ишан-казия, предводителя отряда /162б/ Чарджуя, они захватили пушки. Было убито множество людей. /183/ Упомянутый казий бежал в неизвестном направлении. Разбежались и все нукеры. [Стих]: «Торговцу инжиром — лучше торговать инжиром». В связи с назначением казия командующим войсками мне вспомнился рассказ. Когда какой-то уголок постройки мусаллы 318[427] в Герате был разрушен, гератский государь Бадиаззаман 319[428] велел его отремонтировать. Ловкие мастера, очистив [развалившийся угол здания], обнаружили бычий рог. Он с обеих сторон был заткнут. Рог поднесли государю. Что содержится в роге? По этому поводу всякий высказывал свои догадки. Один человек сказал, что в нем жемчуг, оставшийся от расходов на постройку. Другие говорили, что там драгоценная жемчужина. Так каждый высказал свое предположение. Наконец бычий рог вскрыли. Изнутри выпал сверток бумаги. На бумаге сплошь были написаны слова: «вор-вор» 320[429]. Все удивились. Государь спросил о тайне этих [слов]. Некоторые сказали, что это дело сумасшедшего. Другая группа людей говорила: «Это — дело шута». Третья группа сказала, что «это письмо — упражнение детей». Государь сказал: «Это дело ни рук безумца, ни шута и ни детей, это — дело разумного человека». В конце-концов пригласили из Индии одного мудреца и показали ему [бумагу]. Ученый мыслитель, как только увидел [написанное], рассмеялся и сказал: «Из-за этого вы позвали меня? /163а/ Это письмо, действительно, полно смысла. То есть каждый поступает по мере своей степени, «вор-вор»: государь — подобно государю, воин — подобно воину, улемы — подобно улему, подданные — подобно подданным. Каждый человек — знаток своей специальности». Возьмем командование армией. Представьте себе: [военное искусство] и казийство, разве они совместимы.

Большевики предприняли наступление прямо на крепость Чарджуя и овладели крепостью и [накопленным] /184/ в течение многих лет имуществом и богатством упомянутого правителя. Те, которые находились в крепости, были перебиты. Крепость была сожжена дотла. [Здания] базарной площади и дома всех жителей тоже были преданы пожару. Благоустроенную крепость превратили в развалину. Упомянутые кошбеги и правитель еще до этого происшествия пошли к берегу и не добились цели, [пройдя] немного вверх по реке, на лодках переправились [на другую сторону] и прибыли в Бухару. В то время, когда я направлялся в Якка-тут, то по дороге их встретил и справился о здоровье. После того, как упомянутый правитель был смещен, он вместе с несколькими человеками покинул Чарджуй; свою домашнюю утварь он спрятал в одном из амлаков Чарджуя. Сам [Мухаммад Юнус бий диванбеги], положившись на милость государя, напротив города Наразим 321[430] переправился через реку [Амударью] и прибыл в Бухару. Давно предопределено, что [стих:] «Разум и богатство родственны», поэтому, [если человек] лишается богатства, уходит и разум. Он направился прямо к /163б/ нашим войскам. По правде говоря, [дело было] нечисто. [Правитель Чарджуя] ехал не обычной дорогой, по каким-то соображениям он ехал вдоль железной дороги и проезжал примерно в двух тысячах шагов от Якка-тута. Случайно той ночью было темно, шел дождь. Мне сообщили: вдоль железной дороги едет множество конных в сторону Бухары. Их преследуют также сто туркменов текке. Услышав эту весть, я немедленно двадцати афганцам и двадцати туркменам из Бурдалыка велел зарядить пушки и поднял на ноги нукеров войска. Они стали готовые [к встрече с врагом]. Тут ушедшие вперед туркмены и афганцы задержали и привели чарджуйского правителя Мухаммад Юнус-бия диванбеги вместе [185] с его восемнадцатью спутниками, в жалком состоянии. Мы их спешили. Безжалостные афганцы, крича: «Он джадид, убью!» — собирались стрелять. Я их остановил. Упомянутого [диванбеги] вместе с его людьми, связав, бросили в сенях. До рассвета их сторожили сами афганцы. Так как кошбеги и удайчи сообщили его величеству, что [Мухаммад Юнус-бий] дал слово большевикам, я не старался вмешиваться в дела афганцев.

Короче говоря, мы нашли его полную денег переметную сумку /164а/ и вместе с деньгами его людей сосчитали в присутствии предводителя и афганцев. Выяснили, что всего имелось: семьдесят два рубля деньгами, одно большое бриллиантовое кольцо и два золотых [украшения], доставшиеся ему от высочайшего двора, восемнадцать лошадей. Их посадили на арбу с двумя сопровождающими и я, выражая покорность [его величеству], отправил их ко двору, в убежище справедливости. Как только моя докладная была получена, [эмир] упомянутого правителя с его людьми передал моему сыну, чтобы их отвели в нижний двор и держали под арестом.

Ушедшие в Каюк-Мазар и Кызыл-типпа топчи-баши и предводители [сражались] несколько дней с большевиками, отступавшими от Кагана, и [после долгих] перестрелок из пушек и винтовок губернатор большевиков Колесов прислал письмо 322[431]: «Я хочу заключить мир. Мы пошлем письмо, которое свезут в Чарджуй и большевики Чарджуя, Мерва и Ашхабада тоже остановят боевые действия». Это письмо отправили его величеству. Согласно высочайшему приказу люди вазарат-панаха верхнего [кошбеги то письмо] доставили мне. Я через своего человека отправил в Чарджуй. Поступили также еще три-четыре письма, которые я одно за другим со своими проводниками отправлял в Чарджуй. Но истинное положение дел было неизвестно. От людей, /186/ уносивших записки, никаких вестей не было. /164б/ Несмотря на то, что в начале письма было слово о мире, находящиеся в Каракуле большевики совместно с туркменами текке, ежедневно устраивали набеги, сяшгали{1} и грабили окрестные селения Каракуля и Пайкенда; отбирали и уносили имущество подданных и бедных.

Однажды из Бухары нам сообщили, что прибудет гость. Двое русских в коляске в сопровождении двух-трех человек из людей кошбеги прибыли в Якка-тут. Я встретил их и, пригласив [к себе] в комнату, справился об их здоровье. Один сказал: «Моя фамилия Гальперин 323[432]. Я являюсь начальником станции Каган. Все эти проявления неуважения к высочайшему двору дело рук большевиков и жителей станции Каган. Мы с давних пор в государстве его величества жили в спокойствии. Я очень смущен. Поэтому нас несколько человек ездили в местность Кызыл-типпа, встретившись с Колесовым; рассказали ему о доброте и помощи государства благородной Бухары и уговорил его заключить мирный договор. Мы отправили несколько писем на имя руководителей большевиков Чарджуя, Мерва и Ашхабада. Теперь я сам поеду в Чарджуй и сообщу [про договоренность] о мире, чтобы они с сего дня больше не посягали [на жизнь] подданных высочайшего государства». С подобными речами они просидели около часа и уехали. Я дал им проводника. Они направились в Чарджуй. /165а/ Через два дня упомянутый начальник [Гальперин] привел с собой двух комиссаров, то есть руководителей большевиков Мерва и Ашхабада. Они остановились у меня в селении Якка-тут. Я принял их; заказал для них обед и чай и беседовал с ними около часа. Во время беседы я рассказал им о прежних взаимоотношениях и дружеских связях [между эмиратом и Россией]. Говорил о /187/ грубых злостных поступках туркменов текке, о сожжении имущества несчастных подданных. Один из комиссаров ответил: «Грабежи и поджоги туркмен текке вызваны и поступками ваших подданных. Разве вы не знаете, что прибыв в Каракуль, они увидели своими глазами, что [ваши люди] растерзали сто человек русских подданных — женщин и детей. Если провинились мужчины, то чем виноваты женщины и дети?». Таких упреков он сделал множество. Я ответил: «Недальновидность проявляли вы сами. Вот уже пятьдесят пять лет, как мы с русским государством заключили договор о дружбе и в каждом деле мы постоянно оказывали друг другу помощь и поддержку. День ото дня крепость нашей дружбы все увеличивалась. И тогда у обеих государств имелось военное снаряжение: пушки и винтовки. Мы надеялись, что вы тоже будете держаться подобных /165б/ дружественных [отношений]. Вы поверили неизвестным вам джадидам, отцы и дети которых вели нищенскую жизнь и не касались отношений двух государств. Вы обманулись и уничтожили многолетний дружественный союз». Комиссары одобрили эти мои слова и сказали: «В своих взаимоотношениях государства то воюют, то живут мирно. Ныне мы стоим перед проблемой мира. Впредь мы сделаем все, чтобы укрепить дружбу двух государств». Так они, пробыв около двух часов, выехали в Бухару.

Короче говоря, я двенадцать дней находился вместе с войском в местности Якка-тут. Днем и ночью я наблюдал за высочайшей артиллерией. В полночь я имел честь получить от его величества благословенное высочайшее распоряжение: «Приведите войска с артиллерией в Бухару и распределите их по воротам города, чтобы они наблюдали за ними». Случайно той ночью было очень темно: шел дождь и дороги были грязными. Согласно высочайшей милости, я сразу позвал всех /188/ предводителей и сотников, при свете факелов и фонарей приготовили к движению четыре пушки и поставили во главе колонны, войско шло за ними. В предполуденное время мы подъехали /166а/ к воротам города [Бухары]. Здесь же я распределил пушки на пять ворот города. Одного предводителя [с его отрядом] поставил у ворот Каракуль, двух каршинских предводителей — у Каршинских ворот. У ворот Шейх-Джалал [поставил] прибежище власти Амкнулла-бек бия [с его отрядом]; у ворот Намазгах — прибежище власти — Муллу Азад-бий инака, а Муллу Шараф-бия [назначил] к воротам Саллах-хана. Охрану ворот Кавала я поручил туркменам из Бурдалика. Вернувшись [домой], я благословил его величество. По ночам я вместе с несколькими своими людьми наблюдал за городскими воротами. До полуночи объезжал крепость внутри города, затем приходил отдохнуть во дворик возле ворот Кавала. Днем я поднимался в Арк и отдыхал там, [ожидая], что вдруг дадут какое-нибудь поручение.

После поражения большевиков на станции Каган, они об этом сообщили в Ташкент и Самарканд и оттуда по железной дороге в многочисленных вагонах прибыли большевики, которых было больше, чем муравьев и саранчи. [Они напали] на город Зийауддин, убили [многих] подданных, ограбили их 324[433]. Отсюда через реку [Кара-Дарья] переправились они в Хатырчи. Правитель последнего, вазарат-панах Астанакул-бий кошбеги не сумел оказать им сопротивления, бросил свое имение, домашнюю утварь, принадлежности, добро и бежал вместе с женой и детьми. Они явились в Янгикурган. В течение нескольких дней большевики /166б/ в вилайате Хатырчи чинили различного рода жестокости и насилия: жгли, грабили, убивали попадавшихся подданных и совершали другие беззакония. Отсюда [большевики] перебросились в вилайат /189/ Кермине, правителем которого был прибежище власти Саййид-бек бий дадхо, дядя с материнской стороны его величества [Саййид-Алим-хана]. Он не решился принять необходимые меры для борьбы с большевиками и выехал им навстречу. Вследствие этого поступка упомянутого правителя большевики не предприняли боевых действий и ни к чему не притронулись. Они того правителя вместе с его пятьюдесятью-шестьюдесятью приближенными взяли в плен и привели в Кермине.

Правитель Нуратинского вилайата, прибежище власти Аулийа-кул-бек бий диванбеги, узнав о приходе большевиков, взял с собой тамошних нукеров и немедля прибыл в город Кермине. Он собрал здешних жителей и подготовил [к бою] находившиеся здесь две пушки. [Аулийа-кул-бек бий диванбеги], выйдя из упомянутого города в сторону, навел пушки и пулеметы на станцию [Кермине] и открыл огонь. Между обеими сторонами произошло крупное сражение. По воле Аллаха большевики одержали победу. Упомянутый диванбеги, бросив пушки, [отступил]. Погибло множество людей из числа мусульман. С несколькими из [своих] приближенных тот покинул поле боя, переправившись через реку, ушел в сторону Янгикургана. Оттуда вместе с вазарат-панахом кошбеги, правителем Хатырчинского вилайата, прибыл в благородную Бухару.

Итак, большевики, оказывая честь столице его светлости покойного эмира /167а/, чье место в раю, не тронули было вилайата Кермине. Но из-за неблагоразумного поступка упомянутого [Аулийакул-бей бия], диванбеги, Кермине было брошено под ноги бедствия времени, и множество людей погибло. Полностью были сожжены и разрушены цитадель Кермине и Арк — местожительство правителя. Был разграблен чарбаг Чармгари 325[434], где /190/ жил в течение двадцати шести лет его светлость [эмир Абдулахад-хан], чье место в раю. За этот срок царствования его светлости покойного эмира [здесь были собраны] все богатства царской казны: наличные деньги, [драгоценные] вещи, всякое добро и ткани, материи. Из резвых коней забрали сто-двести султанских аргамаков. Богатство казны перевозили на станцию несколько дней. Точно так же разграбили имущество подданных внутри и вне цитадели, произведя различного рода беззакония.

Саййид Мир Мансур-хан тура, дядя его величества, несколько лет пробыл в Московской области и после свержения императора России Николая Александровича возвратился вместе с семьей к своему племяннику. Его величество, проявил милосердие, выделив для него великолепный чарбаг в вилайате Кермине и определил ему жалованье. Безбожные большевики убили этого принца вместе с матерью, женой и детьми. /167б/ Предав пожару большую часть имений, они переправились через реку, в сторону высочайших чарбагов Алчин и Сарым-Султан. И здесь, отобрав кое-что, они утвердились на станции Кермине. Отсюда они нападали на Зийауддинский вилайат и местами доезжали до Кызыл-типпа и Куюк-мазара в направлении благородной Бухары. Сожгли селения, расположенные по обеим сторонам железной дороги, ограбили население и совершали другие беззакония. Подданные, вдовы и бедняки, все пришли в расстройство. С одной стороны, они подверглись насилию и притеснениям врагов и лишились своих пожитков и имущества, с другой стороны, они страдали от дороговизны и неурожая. У них ничего не осталось кроме милости и великодушия нынешнего государя. Для защиты жителей благородной Бухары от местности /191/ Куюк-Мазар до Бостан и Хан-Рабат 326[435] выставили пушки [змирской] артиллерии и многочисленное войско [во главе] с несколькими прославленными предводителями. Они превратились в вал Шапура: взяли под обстрел пушки железнодорожного состава неприятеля и повредили и уничтожили несколько вагонов врага. Войска, прибывшие из окраинных вилайатов, были поставлены в авангарде на подступах к благородной Бухаре. В Ширбудуне находились два [предводителя] регулярных войск со своими отрядами. Туда же послали еще несколько предводителей с многочисленными нукерами и пушками. Ширбудун /168а/ был крупным военным лагерем. Начиная от окрестностей благородной Бухары, местность от селения Якка-тут до селений Бостан и Хан-рабата находилась под защитой бухарских войск. На юге от Бухары во власти большевиков находились Каракуль, Чарджуй, на севере от Бухары — вилайаты Кермине, Зийауддин и Хатырчи. По этой причине его величество, лозунгом которого было справедливое царствование с упованием на всевышнего бога, ни на минуту не отрываясь от заботы и любви к своим подданным, вручил дело улучшения положения святому всемилостивому творцу и пригласил всех улемов и шейхов в высочайший Арк, в большую пятничную мечеть. Для избавления от зла врагов они велели читать нараспев преславный Коран и благословлять его святейшество пророка, да приветствует его [Аллах]. Отправили к [гробницам] почтеннейших людей благородной Бухары, пожертвования и обеты, и просили у них помощи. По просьбе слуг и богомольцев, эмир ради [защиты] религии [обратился за помощью] к падишаху Афганистана. Он отправил прибежище власти Мирза Бахрам-бия к наместнику [афганского эмира] в Балке, а Мирзу Фарман-кулбия мунши 327[436] — в Кабул, к эмиру Хабибулла-хану 328[437]. /192/ Несмотря на это, [его величество] надеялся только на бога, [создателя] восемнадцати тысячи миров и не надеялся на помощь чужих. Поэтому он готовился заключить перемирие с местными врагами. Комиссары, которые /168б/ прибыли из Чарджуя для заключения мирного договора вместе с начальником станции Каган Гальпериным, уехали на станцию Кермине. Они там у губернатора большевиков Колесова выяснили причину всех этих страданий и погромов русских, мужчин и женщин, и разрушения железнодорожной линии. Проводив Колесова, они вернулись на станцию Каган. Тогда его величество, услышав об этом, послал главного казия муллу Бурханаддина, Абдурауф-бия Карванбаши и меня на станцию Каган. Мы, слуги-богомольцы, поехали туда и в доме упомянутого Хайдар ходжи, в присутствии упомянутых двух комиссаров и других русских [граждан], подняли вопрос о мире. Один из упомянутых комиссаров около часа рассказывал о происшедших событиях. Стороны обменялись мнениями. Затем [комиссар] сказал: «Поезжайте в Кермине, там вы подпишите мирное соглашение с нашим главою Домогат [ским]. Мы поедем в Чарджуй и Мерв. О чем бы вы ни договорились при заключении мирного договора, с тем и мы согласны». После этого они нас отпустили. Выехав оттуда, мы прибыли к его величеству и доложили ему обо всем, что мы видели и слышали. Он решил отправить в Кермине посланца. [Его величество] выделил полномочным послом от высочайшего двора меня, упомянутого Карванбаши /169а/ и Муллу Мир-баба мирахура. Оказав нам внимание, он предоставил нам дело заключения мирного договора.

18 числа, месяца хамаль, 1336 г. х., года лошади, мы попрощались со своими детьми и семьями и сказали им свое завещание, потому что посланцев, прибывших от /193/ большевиков, мы убили в высочайшем Арке. Жители Бухары ожидали, что подобная участь постигнет и нас. Некоторые доброжелатели даже изъявили нам свое сочувствие.

Короче говоря, мы с Карванбаши и переводчиком Мир-Баба мирахуром выехали на станцию Каган. Оттуда, забрали с собой прибежище власти Махди Ходжа-бия, Хайдар ходжу и упомянутого Введенского и, сев в коляску, по известной дороге приехали в селение Куюк-Мазар. Здесь мы позавтракали, попасли лошадей и, посовещавшись между собой, [пришли к заключению]: сначала мы поедем на станцию Кызыл-типпа. Если застанем поезд, то оставим там свои арбы и поездом поедем в Кермине. Наши лошади будут находиться в Кызыл-типпа и отдыхать. Договорившись об этом, мы выехали из Куюк-Мазара и прибыли в селение Ваганзи 329[438] . От тамошнего амлакдара взяли проводника и, дав ему в руки белые флажки — знак перемирия, пустились в путь. От Ваганзи направились в Кызыл-типпа. /169б/ [По пути] мы заметили, что окрестные селения были сожжены дотла, а их жители — ограблены и бежали в разные стороны. Ни в одном селении мы не обнаружили ни человека, ни животного. Некоторые большие дворы все еще горели. Увидев все это, мы глубоко пожалели и невольно заплакали от подобной участи несчастных людей. Перед закатом солнца мы приехали в Кызыл-типпа и увидели, что [там] стояло несколько рядов поездов, состоявших из, приблизительно, пятисот вагонов. Мы в изумлении стали подходить поближе. Из вагона выскочили многочисленные большевики, словно муравьи и саранча. Они окружили нас. Все они были в золототканных парчовых тюбетейках, в теплых шапках из мерлушки и парчи, раздобытые при ограблении Кермине и Хатырчи. Командующий отрядами Колузаев, 330[439] поджигавший и разграбивший Кермине и Хатырчи, /194/ увидел наши белые флажки и, выйдя из вагона, подошел к нам. Встретивши, он повел нас в вагон, в прямоугольную комнату. Принял нас добродушно и попросил сесть, справился о здоровье. Мы объяснили ему, что едем в Кермине для мирных переговоров. Он сказал: «Все это войско и полные вещами вагоны принадлежат мне. Вопрос мира решает наш глава Домогат [ский]. Он завтра из Кермине приедет сюда. До его приезда /170а/ вы будете моими гостями». Так, три дня он нас держал в Кызыл-типпа. Вечером, в час отхода ко сну, нас шестерых расположили в вагонах по одному. Утром, когда мы встали, нас привели в гостиную, где мы пили чай и завтракали. У нас при себе был хлеб, чай, сахар, вареное мясо. С собой мы взяли и кухонную принадлежность. С нами были и пять-шесть человек моих людей. Они вместе с пятью-шестью кучерами колясок дворца каждый вечер варили плов и приносили нам, затём уходили обратно в сарай. Состоявшие при нас большевики ночью не оставались с нами, а караулили у дверей наших комнат. Я тогда взял с собой своего писца. Написал докладную его величеству о том, что мы прибыли в Кызыл-типпа и, ожидая приезда губернатора большевиков, собирались отправить [докладную] высочайшему двору. Сначала [нам] не разрешили. Мельников 331[440], русский, грязный, потерявший человеческое достоинство, в то время, когда я правил Шахрисабзом, служил там истребителем саранчи. Сейчас он в должности начальника штаба, занимает высокий пост заместителя командующего отрядами. Он узнал меня. Через его посредство мы доложили высочайшей канцелярии о своем приезде [в Кызыл-типпа] для того, чтобы сам упомянутый господин начальник штаба поехал вместе с моим человеком [в Бухару] и, повидавшись с его /195/ величеством, /170б/ приехал обратно. Окончив докладную, я упомянутого Мельникова вместе со своим человеком отправил [в Бухару]. Его величество из ласки к гуламам упомянутому Мельникову пожаловал два комплекта одежды, золотой орден, одного коня и одну тысячу тенег.

Упомянутый [Мельников] вернулся довольным. Он восхвалял его величество за его ласку и внимание и выражал свою благодарность, остальные большевики ему позавидовали.

Упомянутый командующий Колузаев был ташкентским евреем, вот уже девять лет, как он находится на службе. Был у них комиссар по имени Степанов 332[441], командующий отрядом. Он был плотником и в крайней нужде бродил по [улицам] Самарканда и Ташкента.

Шмидт 333[442] отличался от их общества. Два-три года тому назад он торговал кошельками в [куполе] Гаукушан в Бухаре. Потом он поехал в Москву. За то, что он учился в русской школе, его прозвали Данишмандом. Недавно он приехал из Москвы и ныне находится среди этих большевиков как близкий к нам человек. Поэтому большевики его считают своим ученым и считают необходимым оказывать ему почести.

Остальные большевики выглядели приниженней и несчастней их. На их грязных лицах не заметны были человеческие черты; они находились в полном изнеможении, в бедственном состоянии и напоминали скорей животных /171а/.

Наши мимолетные друзья Колузаев, Домогат[ский], Мельников и Степанов каждый день навещали нас, стали нашими собеседниками, вместе кушали и вели оживленные разговоры. Но относительно перемирия они никаких речей не заводили. Считая Домогат[ского] лучше других и толковей, я решил поближе познакомиться с /196/ ним, приглашая к себе и расспрашивая его о истории. Каждый старался доказать свою правоту. Он выражал свою симпатию ко мне и не избегал беседовать [со мной]. Каждый вечер после ужина [приходил] Колузаев и [тоже] свел знакомство с нами. Оаэкая{5} нас рядом с собой на почетное место, он ставил перед нами фарфоровые чашки и тарелки полные кишмиша, награбленные в Хатырчи, подавал шурпу, в которой было много мяса.

Пригласив к обеду Введенского, Мирбаба мирахура, Хайдар-ходжу, мы привели и Тагай-бек бия дадхо, правителя Кермине, попавшего к ним в плен. Поев досыта, каждый из нас опять уходил в свой отдельный вагон. Все вагоны были полны имущества. /171б/ Они переполнили вагоны поезда, разграбив Кермине.

Короче говоря, на третий день они подошли к нам и сообщили: Домогатский выехал из Кермине, он прибудет сюда в десять часов, до ужина. Вследствии того, что на пути паровоз свалился, большевики испытали трудности. В девять часов, после молитвы на сон, упомянутый Домогатский прибыл с несколькими поездными составами, в которых было более двухсот вагонов, несколько паровозов, многочисленные пушки и пулеметы и множество неверующих в бога большевиков, которых было больше, чем муравьев и саранчи. Они с торжеством приехали и расположились в Кызыл-типпа. Для их встречи мы вышли из своих вагонов и стали ожидать. После того, как поезд остановился, упомянутый командующий войсками Колузаев нам сообщил: «Домогатский нездоров и сейчас он принять вас не может». Мы опять зашли в свои вагоны, через час пришел Колузаев и сказал мне: «Вам следовало бы вместе с Карванбаши навестить Домогатского; я вместе [Абдарауфом] Карванбаши вышел из вагона, чтобы повидать того /197/ нечистого. Пройдя пять вагонов, мы зашли в вагон Домогатского. Домогатский, словно покойный, был закутан в постели. Возле двери [его вагона] стоял один служитель. /172а/ Сколько мы не старались дать знать о своем приходе, он не отвечал. Даже не пошевелился. Мы подумали, что он помер. Поблагодарив Аллаха, мы снова вернулись к себе. Упомянутый выше Шмидт, узнав о таком поведении [Домогатского], приветливо обратился ко мне: «Парваначи, если захочет Аллах, ваше посещение ему поможет. Вы предвестники добра. Проблемы мира разрешатся успешно. Я очень опасался приезда Домогатского. Среди большевиков не найти такого злонравного, грубого, воинственного, коварного злодея и колкого негодяя. Встретившись с тобой, я понял тебя, узнал в тебе добродушного, благодарного слугу его величества. Во время твоей беседы с тем коварным Домогат[ским] я расстроился. Слава всевышнему Аллаху, на твое счастье он заболел. Если будет угодно всевышнему Аллаху, мы теперь мирные переговоры завершим успешно». С этими словами он вышел. После вечерней [молитвы] опять явились Колузаев с Шмидтом и упомянутым Степановым. Он сказал: «Мы сегодня вечером вместе с комиссаром войск проведем совещание по вопросу о мирном соглашении. Завтра к девяти часам [утра] мы вас поведем к [Домогатскому] и мирный договор будет заключен. Вы спокойно отдохните в своих обычных помещениях». Я сказал: «Я буду ночевать в помещении, где лежит шеф». Он мне сказал: /172б/ «На упомянутое совещание мы возьмем и Введенского. После окончания совещания он сообщит вам о его результатах». С этими словами он вышел. Поужинав, каждый из нас ушел в свою спальню. Я зашел в упомянутое выше маленькое помещение. Препоручив справедливое разрешение вопросов истинному государю и уповая на беспорочного /198/ Аллаха, я прочитал вечерний намаз и занялся молитвой за его светлость великодушного посланники [Аллаха], да благословит его Аллах и да приветствует. [Затем] я обратился за помощью к почтеннейшим [святым] людям благородной Бухары и предался молитвам. В полночь Колузаев, Шмидт и Введенский подошли к двери моего вагона и позвали громким голосом: «Парваначи!» Я сразу же открыл дверь. Они сказали: «Успокойтесь. Совещание окончили благополучно. Если будет угодно Аллаху, вопрос будет разрешен благополучно. Мы хотели сообщить вам об этом, а теперь мы пойдем». Так они ушли. Ранним утром опять послышались голоса. Зовя «парваначи», они подошли к двери купе. Я открыл дверь. Они радостно сообщили: «На совещании мы успешно завершили переговоры о перемирии. Завтра к девяти часам мы все окончим и вас отпустим. Теперь мы спокойно, будем спать». Они ушли. Я принеся благодарность Аллаху, совершил омовение, прочел утреннюю молитву и стал отдыхать. Тут прибыли товарищи. Мы стали пить чай и повели беседу /173а/ о происшедшем. К девяти часам пришли упомянутые [большевики] и сказали: «Мирные переговоры будет возглавлять Домогат-[ский], а мы четверо будем уполномоченными. Они повели меня вместе с прибежищем власти [Абдаррауф] бий Карван-баши, Махди ходжа бийем, Мулла Мир-баба мирахуром, Хайдар-ходжей и Введенским. Пройдя мимо нескольких поездов и множества вагонов, нас привели в один вагон. Мы зашли в него. Вагон был большой, посередине его были положены доски [для сидения]. На одной стороне досок сидели около тридцати комиссаров-большевиков. Мы шестеро, упомянутые представители от большевиков и один комиссар пониже, который записывал речи сторон, уселись на другой /199/ половине того помещения. Упомянутый Домогат[ский], стоя посредине, начал произносить речи. Он повел речь с самого начала — с заключения договора Российского государства с государством Бухары: «Для этого государи утвердили соглашение между двумя государствами. Прошло пятьдесят лет с того дня, как постепенно укреплялась дружба и оказание друг другу взаимной помощи. Меж обеих сторон не замечались признаки разногласий. Власть перешла к большевикам. Но все же Бухарское государство осталось верным своему договору. Колесов, послушавшись джадидов и не зная положения дел, нарушил многолетнюю дружбу. /173б/ Джадиды явились причиною всех этих беспорядков и кровопролитий, что известно всем. Теперь они стоят за прежние дружественные отношения. Вы, уполномоченные большевиков, если согласны с этим, то поднимите руки». Все тридцать присутствовавших неблагодарных большевиков, вспоминая происшедшие события, заговорили: «Что произошло во время военного столкновения, то прошло. За какие грехи все эти мужчины, женщины и дети ходят в нужде и нищете?» Некоторые, повыся голос, говорили: «У какого народа или какой религией дозволено убивать посланников?» Другая группу говорила: «Зачем вы разрушили железнодорожную линию, сожгли ее шпалы вместе со зданиями станций и помещений дежурного?» Наша сторона отвечала: тоже сожгли селения Керменинского вилайата, до окрестностей Бухары и Каракуля и в сто раз больше причинили нам ущерба». Тогда они хором отвечали: «Поджогам научили нас вы. Если мы жгли, то жгли ваши вилайаты. А вы не раздумывая, постарались еще больше разрушить свои вилайаты и сожгли их. Сначала в Чарджуе сожгли сады джадидов, /174а/ чем и нас научали [поджигать]. Во-вторых, вы разграбили их имущество и /200/ достояние и научили нас грабить. Такие «дружеские упреки» адресуйте к себе».

Подобных споров было много. Весь разговор между сторонами, сидя, записывал комиссар-секретарь. Он поднял голову и сказал: «Братья, перестаньте жаловаться друг на друга. Что было во время военных столкновений, то прошло. Присутствующие приехали исправить допущенные проступки. Думайте о мирном договоре». После этого он продолжал свою работу. Домогат[ский] опять взял слово. Он обратился к нам: «На вчерашнем заседании мы составили [текст] соглашения из нескольких условий. Я их вам зачту». Во-первых, разрушенные железнодорожные линии и постройки вы должны восстановить и сдать нам. Во-вторых, заплатите за пролитую кровь мужчин и детей. В-третьих, выдайте двести вагонов пшеницы. В-четвертых, [число] своих солдат не повышайте против прежнего количества. Пятое, у населения всех вилайатов отберите оружие. Шестое, для покрытия причиненных убытков не облагайте население денежным налогам. Седьмое, найдите и передайте нам жен и детей убитых русских. Восьмое, на станции Каган, как и прежде, будет находиться консул. Согласно прежней договоренности вы обеспечите его содержание. /174б/

Если вы согласны с этими условиями, то стороны подпишут [мирный] договор и наша дружба будет восстановлена. Я ответил: «Мы трое приехали от имени высочайшего двора. Прибежище власти Мирза Махди-ходжабий и Введенский являются нашими помощниками. Мы вместе должны обсудить ваши предложения по договору». Мы тут же посоветовались. Затем я ответил: «Первое условие мы принимаем. Разрушенные железнодорожные линии и постройки будут отремонтированы. Второе условие, относительно смерти русских [201] мужчин и женщин. Если вам платить за пролитую кровь, то жителей бухарского государства убито значительно больше, нужно будет и вам платить за их кровь. Третье условие: вы требуете двести вагонов пшеницы. Вот уже тридцать лет, как в нашей стране господствует дороговизна. В прошлом году, в частности, была засуха. По этой причине урожая зерновых в вилайатах никакого не получили. Засохли даже деревья и не дали плодов. Дороговизна сменилась голодом. Беспомощные подданные пришли в волнение. Благодаря чуткому вниманию и ласке к своим подданным и крестьянам его величества вот уже тридцать лет выдается крестьянам бухарского государства ежедневно хлеб. Особенно, с началом волнений джадидов, /175а/ слугами [эмира] был предпринят принудительный сбор зерновых на территории Бухарского государства силою нукеров, прибывших из каждого вилайата: и это не помогло. В то время Введенский за двенадцать миллионов рублей купил и доставил нам пшеницу из Оренбургской и Самаркандской областей и стран Закавказья. Ее было недостаточно. День ото дня дороговизна и голод все более увеличивается. Четвертое условие по поводу солдат. У нас имеется двенадцать тысяч регулярных войск. [Число] нукеров в остальных вилайатах больше увеличивать не будем. Пятое условие — изъятие у населения оружия. Большая часть населения наших вилайатов обитает в пустыне или живет в предгорьях и степях. Они, страшась врагов и разбойников, для безопасности своего достояния держат при себе пистонные ружья. Уезжающие и приезжающие купцы тоже для самозащиты имеют ружья. Если же мы захотим отобрать у них [ружья], то явится необходимость приставить к каждому из них охрану.

Шестое условие — относительно возмещения /202/ расходов путем обложения подданных. Во-первых, власть над подданными любого государства принадлежит государю. Во-вторых, подданные Бухарского государства не так уж богаты, чтобы от них требовать. Седьмое условие /175б/ — относительно выдачи русских женщин и детей. Это постараемся удовлетворить. Если таковые имеются, то обязательно вернем вам. Восьмое условие — о назначении консула согласно прежней договоренности. Конечно, раз это необходимо для укрепления дружбы, мы не прочь от оказания содействия этому».

Все эти мои ответы слушали большевики и Домогатский. Их глава Домогатский всю дорогу просил моих людей оказывать им помощи. Благодаря милости Аллаха, Домогатский на первых порах встречи проявлял симпатию к нам до такой степени, что какую бы просьбу мы не заявляли, он стоял на нашей позиции и добивался принятия их представителями большевиков.

Короче говоря, Домогатский удовлетворил все наши требования и сказал: «Раз вы требуете плату за пролитую кровь своих подданных, то второе условие, которым была плата за кровь, мы отставим. Не будем требовать друг от друга платы за кровь. Но, что касается двухсот вагонов зерна, то вы доставьте нам хотя бы сто вагонов пшеницы». Я ответил: «Говорить долго не будем, мы доставим вам пять вагонов пшеницы». Но они не соглашались. В конечном счете договорились дать двадцать вагонов, заключить мир и, составив договор из семи упомянутых требований, собралась чтобы его подписать. В четыре часа по полудни для каждой из двух сторон подготовили и вручили текст условий договора. Мы, устроив дружескую встречу с упомянутыми тридцатью комиссарами, вернулись на свои места /176а/ и стали ждать.

В указанный час Домогатский, Колузаев, Степанов /203/ и Мельников принесли нам тексты договоров 334[443]. Мы все трое, скрепив их своими печатями и подписав, вернули им договоры. Они тоже подписались на своем экземпляре договора и вручили нам. Для того, чтобы выразить свои чувства дружбы его величеству, Домогатский, командующий войсками Колузаев и Мельников изъявили свое желание поехать вместе с нами в Бухару. Мы вышли из вагона и увидели возле вагона сборище большевиков. Колузаев сказал: «Мы их собрали, чтобы и им сообщить о заключении перемирия». Он нас повел в круг собравшихся большевиков и, обращаясь к большевикам, [рассказал] о давнишней дружбе благородной Бухары, об интригах джадидов, о бесцельных военных столкновениях, о поступавших жалобах, о Колесове, о [целях] нашего приезда и о том, как, благодаря меня, удачно был заключен мирный договор, об условиях подписанного соглашения, о [своем намерении] отныне стараться укреплять дружбу. В таком роде он говорил около четверти часа и [закончил свою речь] возгласом «Ура!», то есть выразил свою радость. Тогда все большевики громко повторяли «Ура!», «Ура!».

Начальник станции Каган Гальперин тоже приехал вслед за нами в Кызыл-типпа и в деле заключения мира оказал нам содействие. Я сказал ему: «Командующий войсками Колузаев за мой приезд и заключение мирного договора выразил свою благодарность и признательность. Прошу выразить ему /176б/, в свою очередь, от меня мои чувства дружбы и благодарности». Тем временем, по моей просьбе, выдали нам прибежище власти Тагай-бек бия дадхо, который давно у них находился в плену. [Теперь] мы его возьмем с собой. Его чувство благодарности передай от моего имени». Упомянутый Гальперин остался доволен моими словами и, сразу же вскочив со своего места, забрался на [крышу] вагона и /204/ стал говорить речь. Он в течение двадцати минут произносил красноречивую и желанную речь. Он хвалил Шмидта. Упомянутые [солдаты большевиков], довольные его словами, громко кричали: Ура! Ура! Затем начал свою речь Шмидт. Он тоже сказал много добрых слов в мой адрес и громко славил и воздавал мне хвалу. После этих предисловий Колузаев велел играть многочисленным музыкантам, стоявшим в стороне. Большевики сняли свои шапки и наклонили головы. Музыка играла около четверти часа с полной силой, от чего множество большевиков плакало. После окончания музыки Колузаев обратился ко мне: «Я молюсь за души павших в бухарской войне, чтобы впредь не поминать и не скорбить о тех убитых. Вы тоже в собраниях и сходках больше не поминайте погибших в боях. Колузаев, Домогатский, Мельников, Гальперин поехали вместе с нами. /177а/ Мы, шестеро, взяв с собой прибежище власти Саййид-бек бия дадхо и Тагай бек [бия], сели в коляску и выехали из Кызыл-типпа. В очень веселом настроении мы к вечеру прибыли [в Ваганзи] и ночь провели в конторе амлакдара Ваганзи. Оттуда мы выехали на следующее утро. Его величество, проявляя любезность, выслал для гостей в Куюк-мазар особую коляску и двадцать пять солдат из числа стремянных. Гости были рады такой любезности его величества и сели в коляску. Мы приехали в благородную Бухару и поднялись в высочайший Арк. Гости встретились с его величеством и поклонились. Во дворе кошбеги для гостей устроил банкет. Каждому из них было пожаловано по специальному комплекту верхнего платья, золотые ордена и часы. Удовлетворенные гости выразили слова благодарности. Они пожелали ехать на станцию Каган, куда мы их и проводили. /205/

Однако, несмотря на то, что был заключен мирный договор, внешний вид большевиков внушал сомнения. Из предосторожности мы следили за солдатами и нукерами упомянутой станции. Военный лагерь Ширбудуна продолжал существовать. На каждые ворота города Бухары были назначены предводители с их нукерами, воинами и пушками. Улицы Бухары по ночам освещались, жители кварталов поочередно выходили и несли дежурство.

После заключения мирного договора, с разрешения большевиков, для /177б/ поддержания порядка в курганах отправили в Чарджуйский вилайат прибежище власти Хусайн-Али-бия, Мирзу Абдаррауфа туксабу — в Хатырчинский вилайат, Ахмад-бека туксабу шигаула — в вилайат Кермине, Мирзу Акабир-бека туксабу — в Каракуль. Они разъехались по местам и в качестве временных махрамов занялись поддержанием порядка в вилайатах. Тогда же вазарат-панаха Астанакул-бия кошбеги, бежавшего от большевиков, опять назначили правителем вилайатов Хатырчи и Зийааддин. Прибежища власти Яукашти-бек бия, мирахур-баши, выдвинули правителем вилайата Кермине, их отличили, вручив всем в подарок по комплекту благословенной верхней одежды и коня с полным конским убором, и отправили. Мирза Акабир-бека туксабу назначили амлакдаром Каракуля.

При везирстве Мирзы Насруллы кошбеги развернулась [деятельность] джадидов. Тогда к нему, чтобы договориться о мерах их уничтожения, за советом пришли четыре мударриса: Мулла Кутбаддин 335[444] шейх, Мулла Шафкатулла ходжа, Мулла Музаффар ходжа и Мулла Ибадулла, уполномоченные от улемов, военачальников, крестьян, торговцев и ремесленников. Перед военным столкновением с большевиками его величество, проявляя милосердие, пожаловал Муллу Кутбаддина /206/ званием садра, а остальных троих — званием урака 336[445] и муфтия благородной Бухары.

ТЕПЕРЬ ПОРА, ПОСЛУШАЙТЕ О ДЖАДИДАХ

В 1320 г. х., [1903] в году барса, я был возвышен на [пост] правителя вилайата /178а/ Байсун. Тогда мне сообщили, что в благородной Бухаре открыты джадидские школы. Мулла Гиясиддин, ахунд, и мулла Абдарразик, муфтий, позаботились об их запрещении и упомянутые школы были закрыты. Вазарат-панах Астанакул, кошбеги, и остальные муфтии вели бесконечные разговоры об их безвредности. Упомянутые ахунд [Мулла Гиясиддин] и муфтий Мулла Абдарразик Коканди стояли на своем и, стараясь добиться их запрещения, говорили: «Столько лет все учились в обычных старых школах и постигали грамоту. Джадидская школа, получая все более широкое распространение, станет поводом выдумки множества интриг и заговоров». Кроме этих двух упомянутых, все [говорили]: «[Джадидская школа] безвредна. Если в старых школах дети занимались по десять-двенадцать лет, то в джадидской школе дети обучаются грамоте быстро; она имеет свое преимущество и в преподавании». Такими словами они пытались снять с поста [Муллу Гиясиддина], ахунда и упомянутого муфтия. Я спрашивал: «Что из себя представляет джадидская школа и почему все ее одобряют, и только двое пытаются запретить ее?» [Собеседник] ответил: Мулла Джура 337[446] из Варданзи несколько лет тому назад поехал в Стамбул [учиться] и, когда приехал, открыл джадидскую школу. Он везде расклеил объявления, [где написал]: «За шесть месяцев обучаю детей грамоте». Несколько человек /178б/ отдали своих сыновей в его школу. За короткое время [дети] научились писать и читать. /207/ Содержатели старых школ Бухары из зависти хотели лишить его хлеба насущного и не давать четверговых, праздничных и некоторые сладости, о чем сообщили ишану, ахунду и муфтию. Поэтому упомянутую школу запретили. Словом, люди из мулл и подданных тогда рассуждали о вредности этой [школы], во что несчастные мусульмане поверили. Но они тогда не понимали Муллу Гиясиддина, ахунда, и Муллу Абдурразика, муфтия, и распространили о них клевету. И в конце концов они, сговорившись, выгнали из города Бухары упомянутого ахунда, насмехаясь над ним, и отправили его в Каршинский вилайат, назначив казием. А муллу Абдурразика, муфтия, хотели выслать в Кокандский вилайат. Но они оба изъявили желание поехать в два священных города [Мекку и Медину] и, собравшись, отправились в Дом Аллаха. Там же и умерли.

Спустя три-четыре года знамя учащихся по новому методу увидело полную свободу. Никому не приходило в голову его вредные последствия, ибо дети очень быстро научились грамоте. Старые школы игнорировали. Муллы, военные, купцы, лавочники стали отдавать своих сыновей в новые школы. В начале и в дальнейшем никто не замечал их вреда, даже не рассуждали об этом, потому что их учебники в количестве десяти-двенадцати, кроме правил мусульманской религии, никакого другого содержания не имели. Но потом /179а/ выявились их дурные стороны. Все они отходили от религии и становились чуждыми шариату и его светлости пророку, да благословит его Аллах и да пошлет ему мир. Поэтому они и подверглись гневу Аллаха. До последних дней жизни его величества эмира Саййида Абдулахад-хана, чье место в раю, джадидские школы были завуалированы, были скрытыми и тайными. /208/

Когда везирство Бухары перешло в руки Мирзы Насруллы, последний постепенно и незаметно приложил свои усилия к развитию джадидской школы. После того, как он захватил в свои сильные руки власть над государем, улемами, военачальниками, воинами, купцами и подданными, он нескольких джадидов-богоотступников склонил на свою сторону и даже завел дружественные связи с консулом и его помощниками. Под предлогом, что из России они привезут пшеницу и спички, он из высочайшей казны выдал [консулу и его помощникам] сто-двести миллионов рублей и старался усилить джадидов, и никто не замечал дела этого негодника. Внешне каждый повиновался этому злодею. Дав возможность набраться сил некоторым улемам, военным и купцам, он склонял их на свою сторону и возвеличивал их милостями высочайшего двора. Если же кто-нибудь не повиновался ему и не принимал его записок, то он становился причиной его разжалования. Он не искал поводов. Так, например, когда я был правителем вилайата Шахрисабз, то множество его указаний в записях по различным случаям я отвергал. Без всякого мотива он Мирзу-Сахба-бия, /179б/ джадида, назначил махрамом и отправил [ко мне] и добился снятия меня с поста правителя Шахрисабза, чем очень встревожил меня. Джадид Мирза Сахба-бий захватил мои деньги в сумме пятьдесят тысяч тенег, мои книги, несколько штук ковров и множество паласов, ружей, заряжающихся с дула, и «йахданов». После того, как я вернулся в Бухару, он под видом аклик 338[447] забрал в пользу высочайшего двора мои сто пятьдесят тысяч тенег. В течение одного года он меня разжаловал и свалил с ног. Несколько раз я обращался с заявлением. Но до тех пор, пока тот злодей не соглашался, его величество меня не прощал. Короче говоря, деятельность и сила /209/ джадидов все более усиливалась. Дело дошло до того, что сам неблагодарный Насрулла был снят с поста везира и изгнан из Бухары. Все интриги и заговоры устраивали джадиды. Возбужденность населения Бухарского государства явилась причиною беспокойства государя, мулл и военных. Большевики и злосчастные коварные джадиды получили по заслугам за свои злонамерения и были изгнаны из Бухары. Большинство их было убито, некоторые арестованы, другие подвергнуты погромам. Их жены и дети бродят по улицам [Бухары], влачат жалкое существование, скитаются в поисках куска хлеба и ни у одной двери не встречают приветливого взгляда.

Короче говоря, после окончания войны с большевиками и заключения мира, объявили войну джадидам, внутренним врагам. Джадидов хватали на улицах, в торговых рядах и в их собственных домах, приводили в высочайший Арк и без всякого допроса убивали их. /180а/ Устраивали погромы джадидов целые двадцать три дня; их дворы, земли, имущество и богатства забирали в пользу государства. Были случаи, когда человек не мог заступиться за другого и доказать, что тот не джадид. Если случайно кто-нибудь скажет: «Я знаю этого человека, он не джадид», то хотя говорил это он на основании поведения, поступков, и мусульманских обычаев, того человека тоже убивали вместе с тем. Если кто-нибудь из улемов, военачальников военных, купцов и владельцев лавок питал вражду к кому-либо другому, то они сами или кто-то другой выдавал того человека [за джадида]. Тотчас же посылали людей [за обвиненным], приводили, несправедливо убивали и завладевали его двором и имуществом. Так продолжались погромы и захват имущества. Оживился базар гибели, закипел котел смертного часа. Было пролито чрезмерно много крови, забывались даже кровопролития Чингиз-хана. Но его /210/ величество не знал обо всем этом. Все это было делом рук Имамкули-бек бия дадхо, удайчи калмыка [по происхождению], и Хаджи Латифа туксабы, диванбеги, высокого военачальника. Кроме него и упомянутого удайчи, никто [не имел права] являться его величеству. Чтобы попасть в высочайший дворец главный казий, упомянутый раис, Тура-ходжа садр, Аулийакул-бек бий, диванбеги и я с часа утреннего намаза ожидали до часа обеденного намаза. Никого из нас /180б/ никак не впускали к его величеству. Всякое дело решалось самим Имам-кули-бек бием дадхо, калмыком, после совета с Хаджи Латифом.

Они втайне от нас приводили несчастных людей во дворик начальника артиллерии возле ворот высочайшего Арка и убивали. Не думали они о последствиях, совершаемых ими злодейств. Они тогда как-будто всю вселенную прибрали к своим рукам. Когда они что-нибудь делали, ни у кого не было смелости спросить их: как и почему? [Имамкули-бек бий дадхо и Хаджи Латиф диванбеги] насильно отобрали богатство и имущество у джадидов и неджадидов на сумму в несколько миллионов. Они стали владельцами таких прекрасных дворов, что на некоторые из них нашлись покупатели за четыреста-пятьсот тысяч рублей. Они писали главному казию записку и получали купчую на свое [имя] или на имя родственников — зятя, племянника, оформив ее за десять-пятнадцать рублей, но даже и эта сумма денег оставалась в их кармане. Не было человека, интересующегося этим. Так [они завладели] лучшими дворами, земельными участками и чарбагами, счета и величины территории которых не знал даже сам главный казий, потому что в большинстве случаев письменный документ с его печатью он получал от самого владельца. С джадидов, проживающих в Бухаре: торговцев, купцов и /211/ владетелей лавок — через посредство Абдарауфа Карванбаши взяли с каждого от ста до пятидесяти тысяч рублей. Карванбаши тоже не остался непричастным к этим доставшимся с кровью деньгам. Даже сын Карванбаши, джадид Гани-джан, его родные /181а/ и люди получали по двести и триста тысяч. Если были у джадидов дворы, дома, полные богатства, то их назначили к продаже и делали наличные деньги. Перед тем, как пустить в продажу имущество, оно предоставлялось упомянутому удайчи [Хаджи Латиф-беку], а все деньги от проданных товаров собирал Карванбаши и отдавал [Хаджи Лaтифу]. Его величество ни о каких из упомянутых махинаций не был осведомлен. Опасаясь удайчи, никто не мог сказать даже слово кому-нибудь другому.

Кроме того, [Хаджи Латиф удайчи] правителям, амлакдарам отправлял записки: «Вас мол называют джадидом, о чем известили его величество. Я буду посредником между вами». Так он от каждого из них получал от пятнадцати до пятидесяти тысяч рублей. Казалось, будто он стал вторым Насрулла кошбеги. Но упомянутые дела кошбеги совершались, если не ошибаюсь, в более чем сто тысячекратном размере. Кроме того, никакая жалоба от слуг [эмира], правителей и казиев не доходила до его величества, государя. Присылаемую из любого вилайата докладную, хаджибы счастливого двора, прежде чем представить ее его величеству, первым делом просили разрешения упомянутого [удайчи]. Если донесение оказывались пятничными или праздничными и т. п., то он передавал их [эмиру], а остальные читал сам и ответ писал от имени его величества: «Такова высочайшая воля и поступай так». По этой причине все доброжелатели и слуги очень огорчались и тревожились, /181б/ они никак не могли найти способа сообщить об этом его величеству. /212/

ПОСЛУШАЙТЕ ОБ АФГАНЦАХ

[В Бухаре] находилась группа афганцев разных общественных слоев. Некоторые из них были беженцы от гонений кабулского государя, эмира Абдаррахман-хана. 339[448], прибывшими в благородную Бухару. А большая часть их была толпой, бежавшей в Бухару от [уплаты] долгов, она занималась каким-нибудь ремеслом, чтобы влачить жалкую жизнь: торговала чаем, занималась приготовлением шашлыка, чинила обувь, была водоносами, продавала чалоп 340[449], работала чайханщиками, подмастерьями у пекарей, чернорабочими, батраками. Жили эти [афганцы] очень тяжело и беспомощно скитались, не находя выхода. Когда началось военное столкновение с большевиками, упомянутые афганцы являлись к десяткам и заявляли: «Мы хотим бороться за веру». Упомянутый удайчи от высочайшего двора им раздавал винтовки и заряжающие с дула ружья, зачислял их в ряды борцов за веру из студентов и других людей и посылал против большевиков. Вначале они шли, послушно подчиняясь, по сорок-пятьдесят человек вместе с солдатами и нукерами; никакой другой цели у них не было. Когда же большевики отступили от станции Каган и ушли в сторону Куюк-мазара, Кызыл-типпа и Каракуля, афганские отряды стали увеличиваться, по двести с лишним человек в каждом. /182а/ Удайчи их обеспечивал конями и ружьями и присоединил их к направляемым в разные стороны войскам. Так, восемнадцать человек из них были вместе со мной, который я привел в Якка-тут. В то время упомянутые афганцы кроме повиновения и послушания ни о чем не думали. Добившись согласия его величества, упомянутый [Хаджи-Латиф] удайчи тайно отправил Мирзу Фарманкул бия мунши в /213/ сопровождении одного из упомянутых афганцев к эмиру Афганистана Хабибулле-хану и просил [последнего] отправить войско на помощь С этой же целью [удайчи] послал к наместнику [афганского] правительства в Балх бывшего мушрифа 341[450], Мирзу Бахрама, вместе с другими афганцами. Они выехали незаметно. Упомянутый Мирза Фарманкул, не добившись цели, прибыл из Кабула через четыре месяца. А Мирза-Бахрам-бий и поныне живет в балхском вилайате. Короче говоря: к этому времени благодаря необоснованным мероприятиям Имам-кул-бек бия дадхо дела афганцев день ото дня преуспевали и пошли на улучшение. Они сделались владельцами прекрасных чарбагов из числа султанских, расположенных за воротами Углан. [Имам-кули-бек бий] дадхо их обеспечил всем необходимым: превосходным инвентарем, прекрасными паласами, ружьями, винтовками пятизарядными, патронташами, полными патронами. Предводителем он назначил Хакима, торговца кислым молоком, [которого] он наградил медалями государя, подарил халаты, назначил сардаром. /182б/ При этом он давал особые указания. Узнав об этом, все уличные бродяги, мошенники, незаконнорожденные и персы, иранские джадиды, степные цыгане, надевши афганскую одежду, стали присоединяться к их обществу. За короткое время число их дошло до трех тысяч. Упомянутый [Имамкули-бий дадхо] удайчи и Хаджи Латиф туксаба-диванбеги каждому из них сразу же давали коня, ружье и патронташ, представляли их к награждению султанскими орденами, насильно отбирали чарбаги у солдат и торговцев и отдавали в распоряжение [афганцев]. Все купцы и владетели чарбагов из страха перед удайчи даже летом не имели смелости отведать ягод и плодов [своих /214/ садов], не могли подходить даже близко к своему чарбагу. Если же они иногда проходили близ своего чарбага, то афганцы их избивали. Боясь удайчи, они никому не жаловались.

Над каждой группой афганцев [удайчи] назначал одного из них предводителем и дарил последнему чарбаг. Например, разорившийся и бежавший из Афганистана купец Айюб, прибыв [в Бухару], стал во главе восьми иноземцев. Он, именуя себя сардаром Мухаммед Айюб-ханом, /183а/ взял себе писцом перса Али Акбар туксабу и каждый день от своего имени направлял записки упомянутому [Имамкули-беку дадхо] удайчи: «У меня мол под моим начальством имеются двенадцать предводителей, а ты кабан не справляешься о них, не представляешь их к награждению золотыми орденами. Кабан, ты увидишь, что я с тобой сделаю!» Несчастный удайчи исполнял все его требования.

Над другой группой хазарейцев в количестве четырехсот человек он назначил предводителем афганца Рахим-хана, бродившего [по улицам] и работавшего подмастерьем у пекаря. Ему он подарил чарбаг одного купца. Упомянутый [Рахим-хан] вместе с сорока-пятьюдесятью конными и вооруженными винтовками хазарейцами объезжал улицы Бухары и, невзирая ни на кого, хватал любимых детей мусульман и силой отбирал кошельки у людей. Он именовал себя Мухаммад Рахим-ханом.

[Удайчи кроме того] назначил предводителем над четырьмястами персами, иранскими джадидами афганца Ахтар аксакала, чайханщика, и подарил ему один чарбаг. Этот выезжал даже за ворота города и, врываясь в дома мусульман, издевался над ними, отбирая их богатство и бесчестил их. /215/

[Имамкули-бий дадхо удайчи] назначил предводителем над пятьюстами разных афганцев Хаким Айни — торговца кислым молоком и подарил ему один чарбаг. Всякое его желание исполнялось. Гулям Хайдара, афганского арендатора, определили предводителем над двумястами пятьюдесятью /183б/ афганцами, обеспечили его конем, оружием, лучшими винтовками и выделили ему чарбаг. Через несколько дней [удайчи] его отправил в Каршинский вилайат [правителем]. Афганца Ахунд-заде, бывшего арендатора, бродившего по Керкинскому вилайату, [удайчи] назначил предводителем большого отряда и подарил ему превосходный чарбаг, полностью снабдив ружьями и конями. Таким образом, он каждого из жителей Бухары превратил в своего послушного [слугу]. При условии полной свободы действий они пользовались лишь небольшими правами. А этим проходимцам и оборванцам, греховодникам и преступникам он раздавал коней высочайшего двора, султанские заряжающиеся с дула и пятизарядные винтовки. Посылая записки правителям и амлакдарам, он от каждого из них получал от десяти до сорока-пятидесяти лошадей и раздавал. Но все же, он не смог полностью обеспечить [афганские отряды] лошадьми, прикупал еще на базаре и раздавал им. Каждому афганскому предводителю он давал в награду от одного до четырех золотых и серебряных орденов, а их нукеров награждал золотыми и серебряными медалями. Постепенно, с течением времени дело дошло до того, что через четыре месяца афганцы обнаглели. Они, не довольствуясь предоставленными им царскими ружьями и конями, объезжали улицы [Бухары] и, заметив кого-нибудь или услышав об имевшемся в каком-либо доме хорошем коне, попросту отбирали. Они воровали товары в лавках людей, насиловали мусульманских детей. Не довольствуясь отданными /216/ им чарбагами, /184а/ они выбрасывали на улицу хозяев других понравившихся им чарбагов, причиняя им обиду и страдания, и сами поселялись вместо них. Несмотря на то, что каждому [афганскому] предводителю выдавали по комплекту верхней одежды и по тысяче рублей на личные расходы и каждому их [воину] — по двести-пятьсот рублей, съестные припасы и одежду, они не довольствовались этим и населению Бухары причиняли бесконечные бедствия и насилия, требовали и отбирали у них наличные деньги. После Чингиз-хана и Хулагу люди благородной Бухары не видали подобного угнетения и притеснения. Все они, оказавшись в отчаянном положении, не имели другого выхода, как обязательное исполнение воли [афганцев], или же бегства, куда глаза глядят.

Главный казий Бухары, раис вазарат-панах, верховный [кошбеги] и я несколько раз докладывали [эмиру] по поводу насилий и притеснений афганцев. Но удайчи наших докладных [эмиру] не представлял. Мы не бросили свое [намерение] заявить его величеству, но сам [удайчи] не смог справиться с [афганцами]. В конце концов слуги, благожелатели [его величества], придя к единому решению, написали докладные и скрепили их несколькими печатями, представили перед лучезарные очи.

Его величество господин эмир не был осведомлен о проделках удайчи и упомянутого Хаджи Латифа. Он сразу же выслал удайчи в Хисар. А от Хаджи Латифа туксаба и диванбеги потребовал отчет и снял их с должности. Когда еще раньше группу афганцев просили сдать винтовки, они, ведя себя грубо, /184б/ отказались. Теперь все должны были сдать [оружие]. Они ответили: «Всякий раз, когда мы собирались сдать винтовки [Имам-кули-бек дадхо] удайчи и Хаджи Латиф посылал за нами своего человека и твердили, чтобы мы ни в коем /217/ случае не сдавали [оружия]. Точно так же коней у населения мы отбирали согласно указания упомянутых лиц». С этими словами они сдали оружие и несчастные жители успокоились.

Короче говоря, прошедший пятимесячный срок со времени военного столкновения с большевиками, нукеры вилайатов, богохранимой [страны], жители богом хранимой территории государства благородной Бухары явились согласно указу его величества и вместе с отрядами нукеров благородной Бухары находились на [позициях] вокруг Бухары и [на территории] от Якка-тута, Каракуля до Куюк-мазара и Кызыл-типпа. Так как они не получали ничего, кроме еды, то каждый из них превратился в большого должника. Постепенно они стали расходиться по своим вилайатам. Оставшихся главарей его величество произвел в чиновники и выдал жалованье, а после благословенного месяца рамазана 1336 г. х, года лошади, отпустили их по домам.

По происшествии пяти месяцев, в период после войны с большевиками и заключения мира на станции Каган, консулом стал Шмидт. Явившись [в Каган], он, хотя и передал высочайшему правительству вилайаты Чарджуй, Кермине, Хатырчи и Зийауддин, но вследствие того, что у большевиков не было ни главы, ни начальника, они по своей воле, иногда без всякого основания /185а/ начали со стороны Самарканда в сторону Чарджуя перебрасывать по железной дороге в бесчисленных вагонах пушки, винтовки и пулеметы. А со стороны Мерва и Ашхабада [большевики] все больше и больше стали переезжать в сторону Ташкента. Ввиду того, что население Бухары пережило укус змеи, оно боялось даже пестрой веревки. Поэтому на упомянутой выше станции из предосторожности находились две сотни. Два отряда воинов и нукеров с пушками во главе со своими /218/ предводителями караулили днем и ночью ворота Кавала и [чарбаг] Ширбудун. Точно так же солдаты и нукеры с пушками были поставлены и у других ворот города, чтобы они следили [за врагом].

Так как большевики через каждые несколько дней назначали себе нового губернатора и, спустя немного времени, опять его снимали и назначали губернатором другого человека, то поэтому у них не было ни определенной цели, ни действий. После заключения Домогатским мирного договора, назначили губернатором некоего Кобозева 342[451]. В это время туркмены текке и йомуд, объединившись, захватили Ашхабад, перерезали находившихся там большевиков и готовились двинуться дальше. Упомянутый Кобозев с пятьюстами вагонов, полных большевиками и артиллерией, во всем великолепии выступил из Ташкента и прибыл на станцию Каган. Его величество, оказывая любезность, направил к нему навстречу меня и Карванбаши. /185б/ Мы прибыли в Каган, встретились [с Кобозевым], узнали, что он проедет дальше и, проводив его, вернулись обратно. Через несколько дней упомянутый Кобозев, потерпев поражение от туркмен, ночью проехал через бухарскую [территорию] и уехал в Ташкент.

Селение Кушка в стороне Герата в пору эмира Абдаррахман-хана было завоевано Россией. Так как оно было расположено на пути возможного появления англичан, [Россия] на том месте держала наготове большое войско и военное снаряжение. Упомянутый Степанов, сформировав для защиты многочисленное войско, прибыл в селение Кушка, но без каких-либо боевых действий передал Кушку афганцам и бежал в Ташкент 343[452].

Конные казаки России, которых называют меньшевиками, владели областями Оренбург и Йаман-кала. /219/ Ташкентские большевики двинули из Ташкента в ту сторону многочисленных солдат и вступили в борьбу с меньшевиками, но, потерпев серьезное поражение, отступили, оставив множество убитых и забрав с собою большое число раненых. Сняли они и того губернатора, которого поставили на место Кобозева и, говоря «создадим Советы», выдвинули над собой старшими тринадцать большевиков и все полномочия передали им. Шмидта сняли с поста консула в Бухарском [эмирате] и на его место назначили консулом своего некоего русского Есьмана. /186а/ Он прибыл [в Бухару] и, повидавшись с его величеством, уехал на станцию [Каган].

Итак, его величество господин эмир [Алим-хан] прибежище власти Имамкули-бек бия дадхо, удайчи, отправил в Хисар. На его место он назначил удайчием Хаджи-кули-бека, командира кубанцев. Саидбек-бия он назначил командиром упомянутого отряда. На место упомянутого Саидбек-бия назначили предводителем Науруз токсабу, сотника, и подарили ему комплект почетной одежды, чем его и возвеличили. Прибежище садров и счастья Тура-ходжу, садра, предводителя, назначили послом в Кабуле. Большевики, потерпев поражение от конных казаков Оренбургской области, пришли в негодование. В это время находящиеся на станции Красноводск и Мерв меньшевики договорились и вступили в союз с туркменами текке и йомуд и с железнодорожными рабочими, вознамерились избавиться от большевиков и объявили им войну 344[453]. Ташкентские большевики, хотя потерпели серьезные поражения от Оренбургских конных казаков, принудительно собрали [войско] из молодых татар, персов и армян Ташкента и Самарканда и, приблизительно, в ста пятидесяти вагонах отправили их поэтапно вслед за другими четырьмя эшелонами. Упомянутых солдат насчитывалось около /220/ восьмисот пятидесяти человек. У них были три пушки /186б/ и двадцать четыре пулемета. Прибыв на станцию Каган, они простояли полчаса. Командующий войском, обращаясь к воинам государства его величества, сказал: «Мы к государству благородной Бухары не питаем никакого злого намерения. Мы едем воевать против туркменов текке и йомуд. За нами едут еще войска и их вы не опасайтесь».

С такими словами они уехали в сторону Чарджуя, а через два дня они опять отдельными колоннами проезжали через станцию [Каган]. Их насчитывалось около тысячи шестисот солдат с двумя пушками и шестнадцатью пулеметами. Большая часть их были раненые, с отрезанными ушами и носами, подвергнутые тысячам мучений. По воле всемогущего, единственного и истинного бога, проезжавшие солдаты отправились на станцию Мургак. Затем четыре вагона [с ранеными] загорелись в пути и опрокинулись. В них было [около] пятисот [винтовок] и восемь пулеметов. Они тоже сгорели. Из упомянутых солдат сгорели многие. Но большинство их погибло при катастрофе: у многих были сломаны руки и ноги. С подобными бедствиями они отошли в Чарджуй.

Солдаты, проехавшие первыми, как только достигли железного моста через Амударью, по воле милостивого творца, хранителя шариата, были опрокинуты. У них сгорел паровоз, а также наличный запас боеприпасов, пушки и винтовки. По милости божьей, мусульманам не причинилось вреда. С обеих сторон поезда [солдаты] бросились в реку /187а/ и большая часть большевиков по водному пути отправилась на тот свет.

Несмотря на то, что мусульманам не причинилось вреда, район Диванабаг Чарджуйского [вилайата] так потемнел от порохового дыма, что люди никак не могли /221/ увидеть друг друга. До этого туркмены текке и йомуд предупреждали население Чарджуя: «Мы вас не тронем, но спрячьтесь!». Многие люди ушли в далекие места и выжидали. Упомянутые туркмены сразу же [после взрыва моста] предприняли атаку, открыли огонь по большевикам, множество из них были убиты и ранены. В результате, большевики отправили в Ташкент одиннадцать вагонов убитых и раненных. Его величество сообщил туркменам, что если они намереваются воевать, то пусть воюют вне пределов Бухарского государства, потому что бухарские подданные спрятались в свои мульки и амлака и горюют, страшась нападений большевиков. Туркмены приняли это [предложение], отошли к станции Репетек, расположенной в десяти фарсахах от Чарджуя, и стали ждать встречи с большевиками. Большевики не стали продвигаться дальше за Чарджуй и остановились на Дивана-баге. Они, не оставив своего безобразного обычая, отобрали у ургенческих купцов, прибывших торговать в Чарджуй, триста тысяч рублей денег и ограбили их.

Короче говоря, в 1336 г. х., 26 шавваля [05. 08. 1918], его величество, оказывая милость и ласку /187б/ прибежище власти Аулийа-кул-бек бию диванбеги, назначил его правителем Хисар-и Шадман, отличив подарком в виде почетного халата и коня с полным набором снаряжения, за что получили от него благословение.

В упомянутом году его величество, оказывая милость, ласку и заботу о людях, солдатах и нукерах, подарил каждому молодому и старому по комплекту почетной одежды и пожаловал танабане. Чин преданных слуг, отличившихся в борьбе против большевиков 345[454], каждому повысить на одну султанскую ступень. Так, эмир всех порадовал и пожаловал.

В эти дни его величество направил приказ всем /222/ правителям богохранимой территории и амлакдарам семи туманов благородной Бухары, чтобы в качестве султанского хараджа собрали с населения и дехкан амлаков картошку, ячмень, пшеницу, джугару и, сложив в амбарах, отправили к высочайшему двору. Так как в 1332 г. х. началась война российского, английского и французского государств против государств Германии, Австрии и Стамбула и военные действия охватили и другие государства, то день ото дня цены на продовольствие, зерновые продукты, на все товары широкого потребления, необходимые для населения и для животных все более стали подниматься. Дороговизна увеличивалась с каждым днем. Страны мусульман и неверных были в тревоге и ужасе.

Несмотря на дороговизну, в благородной Бухаре все было в достатке и население жило в спокойствии. Его величество господин Саййид Мухаммад Алим-хан, чье царство подобно раю, справедливый и благочестивый государь, /188а/ милостивый и мягкосердечный к своим подданным и крестьянам, по совершенному своему благородству на каждой таможенной заставе и на базарах города благородной Бухары с 360 кварталами в нем, открыл множество хлебопекарен, и ежедневно на душу каждого человека, будь он мужчина или женщина, или ребенок выдавали по лепешке. И каждому ежемесячно, от мала до велика, выдавали, подобно хлебу, царские пожалование: по одному кадаку сахара и одному кадаку риса, в то время как в упомянутом году один ман пшеницы стоил двести тенег, один ман риса — семьсот тенег, один кадак сахара — две теньги.

В 1335 г. х., который был годом барса и концом года змеи, когда произошло военное столкновение с большевиками, цена одного мана пшеницы была 12000 тенег, /223/ один ман ячменя стоил 800 тенег, один ман риса — 14000 тенег. Пуд сахара стоил 3000 тенег. Его величество по совершенной милости и великодушию к подданным Бухарского государства открыл [двери амбаров] сахара и риса. Подданным Бухары хлеб раздавали в нескольких местах города, установили многочисленные котлы и каждый день варили пшенный суп и раздавали, как милостыню, вдовам и немощным.

При подобных шахских милостях и любезностях произошли действия против большевиков. Из богоспасаемых вилайатов прибывало множество нукеров и солдат. Их расставляли вокруг города и выдвинули авангард от Каракуля до [селения] Бостан. Всем им ежедневно выдавали по потребности продукты питания: хлеб, плов, чай, фураж для лошадей, /188б/ как выдавали раньше. Дороговизна переросла в голод. Стоимость русских бумажных денег на все товары все время падала. Раньше все торговые люди, лавочники _;и ремесленники пользовались русскими бумажными деньгами и для всех они были почитаемы. Теперь, расходуя их, они оказались в трудном положении и не находили выхода из него, потому что у людей наличных денег, кроме бумажных, не было, чтобы пользоваться для своих нужд. Чеканные деньги государства благородной Бухары были выпущены в 1311 г. х. [1893-94], стоимость бухарской теньги тогда равнялась тремстам ушров 346[455]. [Ушры] были утверждены эмиром всех правоверных, его святейшеством Умаром, да благословит его всевышний Аллах. Упомянутую теньгу русские приравняли пятнадцати копейкам, которые были равны трем бухарским ушрам. В то время русское правительство имело большую силу и его бумажные деньги тоже имели вес, так что люди, поняв [устойчивость] их стоимости, имевшиеся у них деньги в звонкой монете меняли их на бумажные деньги. /224/ Я тогда был возвышен на пост правителя вилайатом Нур-Ата. Слышав об этом, я всем говорил: «Русские противодействуют установке его святейшества Умара, да благословит его всевышний Аллах. В скором времени их постигнет неудача». И действительно, спустя немного времени /189а/ японское государство, [население] которого является ответвлением китайского народа, напало на русское государство, захватило много областей и нанесло серьезное поражение, чем и обеспокоило русское государство. Со времени Николая Павловича Россия не испытывала подобного поражения.

Короче говоря, в 1332 г. х [1914] началась война между упомянутыми союзами государств и русские бумажные деньги стали терять свою стоимость и день ото дня обесценивались. [Количество] привозимых европейских и русских товаров стало все более уменьшаться и цены на них поднимались. Раньше бухарская серебряная монета, достоинством в триста ушров или десяти бухарских тенег, весила семь мискалов. За одну бухарскую теньгу давали шестьдесят четыре медных фулуса. После того, как русские бумажные деньги обесценивались, люди постепенно их накапливали и отвозили в Ургенч, каждый упомянутый фулус реализовали за четыре фулуса и возвращались. Так, бухарских фулусов не стало. Люди, заметив обесценение бумажных денег, спрятали имеющиеся у себя золото и тенег и не стали их реализовать.

Его величество, проявляя милость [выпустил] бухарские двухфулусовые чеканные теньга, установив в каждую теньгу тридцать два фулуса. Спустя некоторое время их тоже становилось все меньше. Никто не знал, куда девались фулусы, вышедшие из монетного двора /189б/ Бухарского государства. Кому они ни попадались в руки, предпочитали их перед бумажными деньгами, прятали. Затем [эмир] выпустил новые фулусы, /225/ достоинством в четыре фулуса каждый, и их тоже в короткое время расхватали. Опять [его величество], посоветовавшись, выпустил чеканные восьмифулусовые [деньги] из чистой меди в надежде, что они приобретут устойчивость в народе. Все еще продолжалась война между упомянутыми выше государствами. После того, как прошло три года войны, люди полагали, что эти восьмифулусовые теньга устойчивы и имеют преимущество перед бумажными деньгами. За короткое время [этих денег] среди людей осталось мало. Бедные подданные очень нуждались в мелких деньгах для купли и продажи. Каждый пуд меди, если раньше стоил шестьдесят тенег, то теперь цена его вследствие дороговизны возросла до шестисот тенег. Учитывая нужду народа, его величество в 1335 г. х. [1917 г], в год змеи,медные фулусы перечеканил на чеканные монеты следующим образом: из полмискаля 347[456] меди чеканил одну теньговую [монету], из одного мискаля — двухтеньговую, из полутора мискалей меди — трехтеньговую, из двух мискалей меди — четырехтеньговую, из двух с половиной мискалей меди — пятитеньговую и пустил в обращение среди народа. Не исключена возможность, что если и впредь русские бумажные деньги будут терять свою силу, пять видов медных [денег] люди берут, считая их устойчивыми чеканными государем мусульман, предпочтут их перед бумажными деньгами [русских]. /190а/ Бухарская серебряная теньга, которую русские приравнивали к пятнадцати копейкам, и сейчас находятся в обращении. Их берут за десять русских тенег и они имеются у менял. Тилла бухарского чекана, да будет ей милость [Аллаха], равную сорока бухарским теньгам, сейчас [люди] у менял берут за сто русских рублей, то есть за шестьсот шестьдесят семь тенег. Двадцать штук пятирублевых русских золотых составляли сто рублей. Сейчас за /226/ такие двадцать штук дают тысячу сто пятьдесят рублей. Каждый рубль равен шести теньгам и сорока копейкам. Каждая копейка равна четырем бухарским пулам 348[457].

Исходя из всего этого, все товары, привозимые из России, были очень дороги. Например, один алчин 349[458] подкладочного ситца раньше стоил полтеньги бухарской, [ныне] стоит сорок тенег русскими [деньгами]. Нарядные [сорта] ситца подорожали точно также. [Цена] одного алчина их поднялась до ста русских тенег, которые равнялись пятнадцати рублям. Катушка ниток для швейной машины стоила рубль, [теперь] стоит сто рублей. Нимча 350[459] сахарного песку стоил две бухарских теньги, теперь стоит сто тенег бумажными деньгами. Все остальные товары, привозимые из России, точно также стоили [дорого]. Дороговизна переросла в голод. Три-четыре года тому назад ман пшеницы в богоспасаемых вилайатах стоил сорок-пятьдесят бухарских тенег, а ныне он стал стоить двенадцать тысяч тенег бумажными деньгами. На базарах пшеницы не стало; поэтому люди забыли мерить [пшеницу] манами, а стали торговать чайраками. Бедные люди были в отчаянии и мучились, ходили озабоченными. [Цена] чайрак /190б/ мяса [поднялась до] двухсот тенег, чарйак чистого сала [бараньего] — до двадцати пяти рублей, чарйак риса — до сорока рублей, чарйак лука — до пятнадцати рублей, мешок моркови — до двадцати пяти рублей, соломенная сечка в мешках, навьюченная на один верблюд — дошла до 60 рублей; сто снопов сена стоили 120 рублей. Люди и животный мир стонали [от голода] и их стон возносился к небу. Ни в какую эпоху и ни в какие времена подобной дороговизны и голода человек не видел и не слышал, чтобы одна лепешка стоила двадцать тенег. Нимча чая стал стоить двести пятьдесят тенег. Продуктов питания, /227/ одежды и предметов домашнего обихода не было. Один кусок фаранги или ходжентский халат [стоил] тысячу тенег, один халат из китабской алачи — тысячу пятьсот тенег, один каршинский халат с шелковой подкладкой — две тысячи тенег, один халат из простой алачи — шестьсот тенег, а эти названные [халаты] раньше ценились от десяти до восьмидесяти тенег. Никто не помнил, чтобы когда-либо дыня стоила сорок тенег... 351[460] /191а/ Словом, везде группами бродил пришлый народ, словно мотыльки вокруг свечи, и молился за шаха от чистого сердца. Прими молитву, о принимающий молитвы!

Короче говоря, в упомянутом году дороговизна переросла в голод. Многие жители вилайатов Карши и Хузар продавали своих детей, словно животных. Большая часть детей, женщин и мужчин из-за голода расходилась в разные стороны и скитались. Население Ура-типпа и Ферганы от притеснений и произвола большевиков лишилось крова и семьи. Их имущество и достояние [были] уничтожены. От голода и дороговизны чаша их терпения переполнилась. Они, продав своих детей, ценимых дороже жизни, покупали пуд пшеницы за четыреста рублей, пуд джугары и проса по триста рублей, и с тысячью мучений ходили еле живыми, добывая необходимый минимум пищи, [или же] разбегались в разные стороны [в поисках хлеба]. Многие из них прибыли в Бухару и скитались по всем улицам. /191б/ Его величество, опора всего мира, государь, ради пришельцев у ворот Углан и Кавала велели установить большие котлы, [в них] варили йарму 352[461] и раздавали им. Они, получив пользу, в знак благодарности молились за долголетие царства падишаха и оставались довольными. Короче говоря, бедные люди проводили свою жизнь в полном несчастии, со слезами на глазах и с тысячью мучений... 353[462]. /228/

/193б/ В понедельник, 28 шавваля 1336 г. х., [05. 08. 1918] года лошади, ученейший из глубоко знающих ученых, горизонт факихов позднейшего времени, Ахунд Мулла Кавамаддин ходжа, преподаватель [медресе] со времен его величества благородного эмира Саййид Музаффар-хана, получивший впоследствии должность казия и возведенный в должность казия туманов [благородной] Бухары и таких крупных вилайатов, как Шахрисабз и Карши, а в благородной Бухаре — на должность раиса, в течение пяти лет бывший ахундом медресе Кукалдаш, покинул этот бренный мир в возрасте семидесяти лет и отправился в вечную обитель. В медресе Хиабан все улемы, военачальники и студенты читали заупокойную молитву по этому господину и похоронили [его тело] по соседству с его светлостью Имла, да помилует его [Аллах], в его [гробнице], читали ему там молитву и благословили. В этот же день прибыл Мирза Бахрам-бий, уехавший во время военного конфликта с большевиками за помощью с письмом [эмира] в Балхский вилайат к наместнику афганского правительства. Он жил в упомянутом вилайате пять месяцев и с разрешения эмира Афганистана, не добившись цели, прибыл вместе с двумя афганцами. Удостоившись чести целования руки его величества, они произнесли молитву [за него].

В том же году, в пятницу, 9 зулькаъда, прибежища власти /194а/ Ходжу Абдасаттар-бек бия, предводителя войск, назначили правителем Кулабского вилайата на место низложенного Данийал-бека токсабы. На место [Абдасаттар-бека дадхо] предводителем войск назначили прибежище власти Рахман-кул-бек бия дадхо, саркарда. Муллу Шариф-бия назначили правителем Нуратинского вилайата. Этот правитель обращался с подданными до того /229/ плохо, что он через три месяца был снят и ныне числится в ряду офицеров у высочайшего стремени... 354[463].

В настоящее время, в месяце сумбула, 1336 г. х., [IX. 1918 г.] года лошади, продолжаются войны за города Теджен и Каахка и большевики терпят поражение. Все же благородная Бухара находится между двух врагов, да хранит всевышний Аллах своими милостями и щедростью государя ислама и население благородной Бухары. Несмотря на все злонамерения большевиков и туркмен, афганцы превзошли их в посягательстве и насилии. Они покончили с плодами чарбагов. Наступили холода. [Тогда] они потребовали от высочайшего двора такие зимние одеяния, как шубы, суконные чекмени и ватные одежды, чалму, и начали посягать на городские дворы. Его величество, убежище халифского достоинство /196а/, узнав о злодеяниях афганцев, противоречащих шариату, соизволил послать вазарат-панаха Низамаддин ходжа кошбеги за главным казием, раисом, предводителями войск и за мной, пишущим эти строки, и собрал их у вазарат-панаха Усман-бек бия, верховного парваначи. Туда же привели, послав за ними человека, и так называемых предводителей афганцев. До сведения собравшихся довели [следующий] высочайший указ августейшего [эмира]: «Слава богу, сейчас установилось спокойствие. Благодаря поддержке Аллаха, укомплектованы вооружение и войско. Мы ради обществу афганцев и довольны [им]. Вы все [теперь] свободны: каждый, кто намерен уехать в свой вилайат, обеспечивается деньгами на расходы и почетным халатом. Если хотите ехать поездом или же на местных арбах, мы радушно будем провожать вас, а кто намерен остаться в Бухаре и заняться как простой люд своим ремеслом, то воля его. Мы ему не будем препятствовать. Пусть только возвратят полученные от /230/ высочайшего двора коней и оружие». Афганские главари, услышав эти любезные слова его величества, согласились и сказали: «Вы нам дайте срок до завтра, чтобы мы собрали всех лошадей и оружие, а затем — сдали. Мы выясним, кто уедет и кто останется [в Бухаре] и займется своим ремеслом, а затем вам доложим». Вазарат-панах /169б/ сказал: «В течение трех часов сдайте лошадей и оружие, а после вам выдадут деньги на расходы от [высочайшего] двора». После этих слов кошбеги главари афганцев согласились сдать лошадей и оружие и ушли. Мы все успокоившись, разошлись по домам и занялись молитвою за государя.

На следующий день, в среду, когда прошла одна ночь после обещания афганцев сдать лошадей и оружие, нам сообщили, что афганцы не сдали [высочайшему] двору лошадей и оружие, все разом покинули город и собрались в чарбаге Латиф ходжи. Они, подняв флаги и знамена, направляются в сторону станции Каган. Как только весть об этом дошла до высочайшего благословенного слуха [эмира], он, в свою очередь, немедленно соизволил вызвать меня, чтобы я съездил к афганцам, сделал им наставление и уговорил их вернуться обратно [в Бухару]. Сев в коляску, я выехал через городские ворота и направился в упомянутый чарбаг. Большая часть афганцев вместе со своими предводителями направлялась в Каган. Остальные пешком или верхом тоже держали путь на Каган. Я, в свою очередь, в сопровождении своих товарищей поехал вслед за ними на станцию Каган и остановился в своей закатной конторе.

Приведя сюда главарей афганцев, /197а/ я наставительно им сказал: «Вы в течение восьми месяцев ели хлеб-соль высочайшего двора, видели безграничную любезность, а в заключении вы пошли на такие /231/ дерзости и ведете себя неприлично. Вы отказываетесь сдать лошадей и оружие и не признаете высочайшей милости. Что вас заставляет поступать так?» Афганцы ответили: «Нам перестали выдавать определенный паек хлеба и мяса, а выданные продукты отобрали у нас и увезли». Если бы день за днем нам выдавали установленное жалованье, то мы бы сдали лошадей и оружие. После мы пошли к своим, [но] люди нас не слушались в гневе, [свойственном] афганцам, они выступили и направились [в Каган]. Они не намерены сдавать лошадей и оружие и хотят служить русским [и] большевикам». Я сказал: «Вы пришли, чтобы вести священную войну ради Аллаха, а теперь отвернувшись от мусульманства, служите русским». От этих слов моих некоторые афганцы лошадей и оружие, у кого они были, собрались сдавать. Многие начали приводить и сдавать. Тут из политического агентства позвонил по телефону илчи: «Парваначи! Срочно зайдите ко мне домой». Я сразу же направился в консульский дом. Вслед за мной /197б/ прибыли туда же и двадцать три афганца. Посол [т. е. полпред Туркестанской республики при Бухарском правительстве] спросил: «Сколько прибыло афганцев?» Я ответил: «Сперва прибыло около тысячи человек и еще идут по дороге сюда пешие и конные. Наверное всего будет две тысячи человек». Афганцы сказали: «Нас четыре тысячи пятьсот человек». Илчи обратился ко мне: «Вы сегодня выдайте им пищу. С завтрашнего дня их обеспечивать продуктами буду я». Афганцы ответили: «Мы из рук слуг дворца ничего брать не будем. Всякую вещь: продукты или деньги, если ты намерен давать, мы возьмем у тебя». Илчи ответил: «Мне принесут, а я отдам вам». Но вы сдайте им лошадей и оружие двора. Я даю вам срок до воскресенья. Соберитесь, обдумайте всесторонне. В названный день я вас отправлю в Керки». /232/ Афганцы, проявляя всякого рода неблагодарность, сказали: «Лошадей и оружие сдадим в пятницу в твоем присутствии». С такими словами они ушли с приема у посла и удалились. Послу я сказал: «Эти лишившиеся всего неблагодарные афганцы не посланы афганским падишахом. Каждый из них пятнадцать-двадцать лет тому назад провинился, бежал из Афганистана и, прибыв в благородную Бухару, скитался, занимаясь различными ремеслами, вроде шашлычника, подручного пекаря, машкоба 355[464], сапожника, мастера и грузчика. Благодаря благородству его величества они вот уже восемь месяцев пользуются хлебом и солью высочайшего двора, а совершают подобные бесстыдные поступки. Теперь перешли на службу к тебе». Он в ответ сказал: «Да, они проходимцы и неблагодарны. /198а/ Вот увидишь, как я буду обращаться с ними в воскресенье!» Вернувшись в закатхану, я приступил было к молитве за его величество, но множество афганцев зашли ко мне, раскаивались в своих поступках, извинялись и передали мне сто пятьдесят лошадей [высочайшего двора] вместе с несколькими винтовками. А некоторые отвели [лошадей] в Бухару и сдали вазарат-панаху.

В пятницу я вместе с илчи и прибежищем власти Махди-ходжа-бием и Саййид-бек-бием, офицером, поехал в Пахта-сарай, который был местом стоянки афганцев, и потребовал [у последних] лошадей и оружие. Опять эти неблагодарные невежды, выискивая повод, вздумали стать нукерами русских и хотели, чтобы [русские] заступились за них, и они не сдавали бы лошадей и оружия. Оттуда я опять пришел в закатхану и как только начал молиться за [его величество], так двадцать пять главарей афганцев пришли ко мне и сказали: «Мы из-за этих дураков и невежд оказались в безвыходном положении и теперь нам стыдно перед /233/ высочайшим двором. Сейчас мы отправимся в город, соберем оставшееся оружие у городских афганцев и в вашем присутствии сдадим вазарат-панаху». Они поехали в город. Я, в свою очередь, доложив о сути дела высочайшему двору, на следующий день, в субботу, прибыл в город собрал упомянутых афганцев на Нижнем дворе, от имени высочайшего государя для них устроил угощение, а затем привел их к кошбеги в высочайший Арк. /198б/ Они [перед кошбеги] извинились за свои неблагодарные поступки. Здесь я принял от них лошадей и оружие [высочайшего] двора и сдал [кошбеги]. Об обстоятельствах я доложил его величеству.

Его величество господин [эмир], убежище халифского достоинства, который был великодушным и милосердным и исключительно справедливым, оказывая милость и высочайшую ласку, по царской щедрости вручил мне двести пятьдесят тысяч рублей, которые составляют один миллион триста тридцать три тысячи бухарских тенег, и милостиво приказали: «Раздайте главарям афганцев тысячу рублей, которые составляют шесть тысяч шестьсот шесть бухарских тенег. Остальным выдайте по сто пятьдесят рублей, составляющие тысячу бухарских тенег, и проводите их. Получив милостиво врученные его величеством деньги, я приехал на станцию Каган и стал ожидать часа отъезда [афганцев].

В воскресенье, в десять часов [утра] илчи зашел в Сарай-и пахта и вывел из этого сарая всех находившихся там афганцев, безоружных и без лошадей. Вокруг них он поставил многочисленный караул из своих солдат /199а/ и всех жалких, ничтожных, загнал в открытые деревянные вагоны поезда. [Поезд] он отправил со станции Каган в направлении станции Амир-Абад, по дороге Каршинского вилайата. Сам илчи вместе со мной /234/ и прибежищем власти Мирза Махди-ходжа-бием, Саййид-бек бием, офицером, севши в коляску, направился в Амир-Абад, [в расстоянии] в более четверти фарсангах [от станции Каган]. Там вокруг поезда, на котором были афганцы, была поставлена [стража] из множества солдат с ружьями, пятью пушками и пулеметами. Здесь илчи принял [от афганцев] лошадей и оружие высочайшего двора и передал мне. Затем, в вагоны поднялись солдаты, произвели обыск и нашли у афганцев около тридцати штук афганских и пятизарядных винтовок, семь пистолетов и двадцать шашек и кинжалов и сделали их своим трофеем.

Из упомянутой суммы денег я тысячу рублей раздал всем офицерам [афганцев], остальным же раздал по 150 рублей. Отъезжавших афганцев насчитали тысячу четыреста семьдесят три человека. Их в самом тяжелом состоянии повезли в начале месяца зульхиджа 1336 г. х. [сентябрь 1918 г.].

[Афганцев] провожали двое подручных кошбеги для выдачи им хлеба и чая и сорок вооруженных солдат. Они свезли их не в Керки, /199б/ а на берегу Амударьи посадили на обычные лодки, переправили на афганскую сторону и вернулись [в Бухару]. Все жители благородной Бухары, от мала до велика, остались довольны и успокоились, за что благословляли его величество. Оставшихся в городе [Бухаре] афганцев тоже разыскали и постепенно начали высылать. Бедное население, освободившись от гнета и произвола афганцев, бесконечно молилось за его величество. Уполномоченные высочайшего двора избавились от обязательных расходов на афганцев, за что тоже благодарили Аллаха и молились за [высочайшее] государство.

В субботу 9 зульхиджа [15. 09. 1918] упомянутого года /235/ его величество, оказывая царскую милость, подарил мне три комплекта почетной одежды из парчи, одежду из чистого бархата и выходной халат из атласа и свиток марли и атласных платков.

В воскресенье, после чтения утреннего праздничного намаза [в Арке], на месте совершения молитвы, я принес в жертву несколько бычков и баранов [ради праздника курбан] приготовил харису 356[465] и раздавал незнакомым, близким людям и жителям города, за что получил в адрес его величества бесконечные благословления.

В среду я для своего [сына], света очей Давуд-кул-бека, устроил празднество акика 357[466], и его волосы сняли возле [гробницы] нашего духовного наставника Шейха Хиябани. Народ благословлял [моего ребенка], да обеспечит всемогущий Аллах ему долгую жизнь и подарит ему счастливое будущее! Аминь!

25 зульхиджа /200а/ 1336 г. х. [1. 10. 1918] предводителя мангытского отряда Тураходжу садра [эмир] назначили послом в Афганистане и отправил его вместе с Муллой Кутбиддин судуром, муфтием в Кабул к Хабибулле-хану с разным добром и мануфактурой [в подарок].

В пятницу упомянутого числа правителя Каршинского вилайата, прибежище власти Ахрар-кул-бек бия дадхо, калмыка, возвысили на высочайшую должность инак-и калан, подарив ему множество почетных халатов, коня с полным дорогим убором, алмазную медаль и памятную грамоту за участие в борьбе за веру, а [затем] отпустил в Каршинский вилайат.

Правителя Сари-Асийского вилайата, прибежище власти Касымходжу бия Саййид-атаи, который был непревзойден в лучших качествах и храбрости, тоже отозвали из упомянутого вилайата и продержали [в Бухаре] несколько дней. Он тоже надеялся на царскую /236/ милость, и ему был пожалован комплект почетной верхней одежды, конь с дорогим конским убором. [Его] отпустили в свой вилайат. Эти правители покинули [Бухару] и уехали.

Прибежище власти удайчи Имамкули-бек бия дадхо по ложному обвинению некоторых людей [его величество] отправил в Хисарский вилайат, затем оттуда его отозвал и поставил в Карши. После того, как правитель Карши [Ахрар-кул-бек бий] по получении царских милостей приехал [в свой вилайат], упомянутый дадхо Имамкули-бек бий /200б/ был отозван [в Бухару]. Хаджи Латиф туксаба тоже по упомянтутому ложному обвинению был наказан и арестован, а его имущество и состояние отобрано. В эти дни его освободили, оказали ему ласку и назначили закатчи в Керкинском вилайате.

Двадцатого мухаррама 1337г. х [27. 10. 1918 г] года казначея прибежище власти Рахматуллу ходжа бия, сына вазарат-панаха Низамиддина ходжа бия кошбеги возвысили на пост правителя Нуратинского вилайата. Вместо него [его величество] назначил казначеем прибежища власти Имамкули-бек бия дадхо, калмыка, начальника ночной стражи благородной Бухары, муллу Мустаким туксабу назначили мирабом бухарского Шахр-Руда. На его место возвысили из людей упомянутого кошбеги Ходжи Хикматуллу туксабу, назначив его на должность начальника ночной стражи и кроме того, фарраш-башием 358[467] Бухары.

Третьего сафара того же года [09. 09. 1918 г] умер дадхо, прибежище власти Нусратулла ходжа бий, старший сын упомянутого кошбеги, правитель Китабского вилайата. Его привезли в Бухару и похоронили.

[Теперь о] большевиках, безрассудных русских, учинивших над благородной Бухарой все те насилия и /237/ беззакония, о которых было подробно рассказано выше. После заключения мирного соглашения они по своему безрассудству /201а/ не довольствовались условиями договора. Вот уже год, как его величество на всех дорогах выставил отряды в качестве авангардных караулов. Им велели днем и ночью быть бдительными.

Военное снаряжение и оружие были в полной готовности. Хотя между сторонами существовали дружественные договорные отношения, каждая сторона боялась другой и не знали покоя.