Из истории Москвы

Низложение же Шуйского поставило Россию под тяжкий вопрос: стать ли ей из Русского царства польской или шведской провинцией, под властью ли Сигизмунда III, или Густава Адольфа? Но то ли, или другое западное владычество было для нас страшнее ига монгольского: ибо это оставляло нетронутыми ни веру нашу, ни государственность, ни национальность. Под тяжкой же пятой надменных западных соседей своих тогда еще не окрепшая Россия потеряла бы все, что она самобытным органическим творчеством создала себе и что составляет ее всемирно-историческую личность.

Следя за историей собственно Москвы как города в это тяжелое время, мы не станем говорить подробно о смуте, разыскивать, какие общественные элементы более виновны в ней: многие проявления ее мы оставим в стороне, частью как общеизвестные, частью как имеющие общеисторическое значение.

Воля Божия, коей поручал Россию царь Феодор, не благоизволила найти для себя орудие промышления о ней в Борисе Годунове, хотя он обладал и умом, и богатством, и опытностью в государственном управлении, приобретенной при Грозном и особенно при Феодоре. Не помогли Годунову ни патриарх Иов, ни избрание земским собором, ни щедрая благотворительность по отношению к народу, удержаться на престоле: тяжелы были для Бориса шапка и бармы Мономаха потому, что ножом убийцы проложил он себе кровавый путь к престолу.

Мы не станем описывать, как отрекался Борис от избрания своего на престол перед патриархом и народом московским, а потом и земским собором. В этих выборных махинациях и их сценичной обстановке видна была тенденция получше обставить себя в незаконно приобретенном положении. Неправедность способа в достижении верховной власти слышалась и при короновании Годунова, который при требующем безмолвного сознания великом акте изливался если не в искренних, то, во всяком случае, в нервозных обещаниях, что при нем не будет нищих и убогих и так далее. При этом Годунов брался за ворот своей рубашки. Коронование Бориса было совершено патриархом в новый год, 1 сентября 1598 года. В память своего восшествия на престол Борис построил церковь Симеона Столпника за Яузой.

В это время Годунову было сорок семь лет, и он был полон жизни и сил: высокий ростом, плотный, плечистый, круглолицый, с черными волосами и бородой, он имел внушительный вид и величавую осанку; глаза его внушали страх и повиновение.

Борис Федорович Годунов. По Титулярнику.

До нас дошло несколько его портретов, сделанных, впрочем, иностранцами за границей. Сомнения нет, что в них немало фантастического, ибо снимание портретов с нынешними сеансами было, конечно, не в ходу на тогдашней Руси. Но все же иностранцы, которыми всегда любил окружать себя Годунов, должны были хорошо знать его лицо. Мы раньше воспроизвели из «Русской Иконографии» Ровинского портрет Бориса, сделанный в ту пору, когда он был еще только боярином. От этого портрета, при всех возможных его неточностях, до некоторой степени веет правдою. Он был напечатан за границей в книге Кевенгюллера. Из русских портретов мы имеем изображение Годунова иконного характера в известной книге «Титулярник».

Борис умно и деятельно правил государством: довершил покорение Сибири, основал в ней города: Томск, Туринск, Верхотурье и другие; строил новые города в России; заботился о народной нравственности, преследуя пьянство и кабаки, коих немало, под именем кружал, было в Москве; вызывал из-за границы разных специалистов, в особенности лекарей и аптекарей; задумал вызвать в Россию из Франции, Англии и Германии образованных людей для заведения у нас школ с иностранными языками. Но когда этому воспротивилось духовенство, он отправил для этой цели 18 дворян за границу. Но те, прижившись там, не возвратились на родину. Он дал прекрасное образование своему сыну Феодору и дочери Ксении. В Москве продолжали развиваться разные мастерства; серебряное, например, дело велось очень успешно; у Бориса была громадная масса серебряной посуды русского, а не иностранного дела[7].

Он обстраивал Москву новыми зданиями. Так, для того, чтобы дать народу в голодные годы заработки, выстроил для себя большие каменные палаты, где пред этим были хоромы царя Иоанна. Эти палаты существовали до XVIII столетия и стояли против Чудова монастыря, где теперь Кремлевские казармы.

Но главным памятником Борисова зодчества в Москве был Иван Великий, превысивший все здания России и долго соперничавший с самыми высокими зданиями за границей. Эта грандиозная колокольня строилась для того, чтобы дать в голодное время населению заработок и упрочить в далеких поколениях славу Бориса и Годуновской династии. Надпись под золоченой главой Ивана Великого гласит: «Изволением Св. Троицы, повелением великаго государя, царя и великаго князя Бориса Феодоровича, всея России самодержца, и сына его, благовернаго великаго государя царевича великаго князя Феодора Борисовича всея России, храм совершен и позлащен во второе лето государства их 108 (1600) года». В высоту колокольня с крестом имеет 461/₂ саженей. Царь приказал отлить громадный колокол в 10 000 пудов, который был перелит впоследствии в царь-колокол. В настоящее время весь звон колоколов на Иване Великом состоит из 34 колоколов и весит 16 000 пудов.

Но ничто не могло упрочить на царстве Бориса и его род. Москву и Россию начали посещать бедствия: в 1601 году начался страшный трехлетний голод. По словам Маржерета, мера хлеба с 15 копеек повысилась в цене до 3 рублей.

Чем больше Борис помогал народу раздачей денег и хлеба, тем больше приходило с разных сторон в Москву голодающих. Здесь начались грабежи и убийства из-за куска хлеба; люди стали питаться нечистыми животными, даже падалью и человеческими трупами. Начался мор, уносивший людей десятками тысяч. За это время в Москве умерло, по одним сказаниям, 120 000 народу, а по другим — до полумиллиона. «У народа, — говорит Авраамий Палицын, — явилась мысль, что беззакония Бориса навлекают бедствия на его народ». Смутно стало на душе царя и народа…

В самой природе замечались какие-то зловещие явления, наводившие на всех страх. Иностранец Бер говорит, что по ночам на небе видны были огненные столбы, которые, сталкиваясь между собою, как будто вели битвы. Иногда всходили две или три луны сразу. Бури низвергали колокольни и ворота; рождалось множество уродов; появилась масса волков; в самую Москву стали, чего не бывало прежде, забегать чернобурые лисицы. Под Москвой поймали большого орла. Наконец, появилась комета с большим хвостом. Напуганный Борис призвал к себе одного старика-иностранца и спрашивал, что она вещает; тот сказал: «Тебе грозит великая опасность».

Рассказывают, что смущенный Борис стал ходить к колдунье, известной под именем Елены юродивой, жившей в землянке. Однажды она принесла в свою пещеру бревно и позвала священника служить над ним панихиду, предвещая этим Борису кончину.

Колокольня Ивана Великого.

Борис омрачился и ожесточился. Всюду стали ему чудиться измена и крамола. Везде распространились доносчики и шпионы. Пошли опалы, заточения и даже тайные казни. Под влиянием подозрительности Борис велел немцу-хирургу выщипать Вельскому, прежнему своему другу, бороду по волоску, а затем сослал его в заточение в один из Низовых городов. Скоро открылись, к великому огорчению народному, гонения на неповинных бояр Романовых, состоявших через царицу Анастасию в родстве с угасшим царским родом и в большой близости к престолу. Они были отправлены в заточение в разные отдаленные города. Особенно тяжким было положение наиболее царственного из Романовых Феодора Никитича, которого, как говорили, хотел сделать своим наследником царь Феодор Иоаннович. Он отличался царственной красотой, умом и высоким благородством своего характера. Все чувствовали на себе его обаяние и особенно любовались им, когда он ездил верхом. Этого-то боярина и его супругу Борис велел постричь в монашество и отправил в заточение на север, но ничто не помогало.

Сам царь и народ в тяжком предчувствии ждали страшной грозы, и она скоро воплотилась в самозванце, в коем возникло орудие кары убийце царевича-отрока и средоточие всего недовольства против похитителя престола. Вместе с тем Лжедимитрий стал орудием польщизны и иезуитского папизма для порабощения русского православного царства.

Печать Бориса Годунова.

Мы не станем пересказывать известные факты о появлении самозванца, о житье его в Чудовом монастыре и т. д. Его сила заключалась не в нем самом и даже не в польской поддержке, а в слабости Бориса, в той смуте, которая крылась в его душе, запятнанной неповинной царственной кровью. Эта смута охватила и весь народ русский. «Шатость» в умах, сомнение, не поднять бы рук против законного и прирожденного своего царя, в защиту похитителя венца Мономахова, лишала всех рук для борьбы с дерзким пройдохой. Эти «шатость и колебания» причиняли Борису глубочайшие волнения и делали неизбежной его трагическую гибель.

Царствование Бориса Годунова важно для нас и потому, что от него дошли до нас важные для изучения топографии Москвы два плана, кои свидетельствовали, что основной тип ее уже сложился и в последующее время испытывал только второстепенные изменения.

Первый из этих планов начерчен Феодором Борисовичем и воспроизводился в XVII столетии в амстердамских изданиях иностранных сочинений о России; он представляет нам Москву в черте Земляного города, или вала, который совпадает с нынешней Садовой улицей. Правда, этот план далеко не совершенен и сделан без соблюдения масштаба, но, очевидно, он снят с натуры и определяет положение всех стен, окружавших Кремль, Китай, Белый и Земляной город, а также взаимное отношение некоторых улиц. Основной недостаток этого плана заключается в расширении Кремля и Китай-города в ущерб остальному и в придании земляному валу овальной формы вместо круглой. Здесь буквой А обозначен Кремль, В — Китай-город, С — Белый город, D — Земляной город, Е — Замоскворечье. На плане показаны: Москва-река, Неглинная и Яуза. Составление этого плана относится ко времени до 1605 года, когда был убит Феодор Борисович.

На этом плане нетрудно уже рассмотреть некоторые главнейшие подробности топографии Москвы. В Китай-городе уже намечаются три главных улицы: Никольская, шедшая до так называемых Сретенских (теперь Никольских) ворот, Троицкая, со времен Алексея Михайловича — Ильинка, Варварка, шедшая до Всесвятских ворот, названных так по церкви Всех Святых (на Солянке). Космодамиановские ворота вели к Москве-реке на так называемую Великую улицу, шедшую вдоль Москвы-реки. Стены Китай-города были красные кирпичные и такими оставались до правления царевны Софьи, которая велела их выбелить. На Никольской улице еще при Иоанне IV была типография, на Варварке дом бояр Романовых и Английское подворье.

Стена Белого, или Царь-города, имела 28 башен и 9 ворот: Чертольские или Пречистенские, Арбатские, Никитские, Тверские, Петровские, Сретенские, Мясницкие, Покровские и Яузские. К этим воротам вели улицы соответствующих названий. Ворота и стены Белого города по ветхости были разобраны при императрице Елизавете Петровне. Екатерина II приказала заровнять и шедший вокруг стен ров и на его месте устроить бульвары. При постройке стен в Белом городе было немало свободных мест, кои образовали площади, как, например, Житную (в Охотном ряду), где был Моисеевский монастырь, Коневскую, между Варваркой и Ильинкой.

Скородом (от легких, скорых построек), или Земляной город, представлял круг неправильной формы, охватывавший саму Москву, за исключением подмосковных слобод и сел. Один из спутников германского посла Марка Воркоча в 1593 году говорил, что деревянные стены Скородома были очень толсты и имели множество башен, что придавало городу величавый и красивый вид. В нем все ворота были одинаковой постройки, большие и красивые, и все, как видно и на плане, с трехконечными башнями; всех их было 34; из них две — Серпуховская и Калужская — были каменные. Окружность этих стен представлялась французу Маржерету, во времена Лжедимитрия, большей, чем окружность стен Парижа. Некоторые ворота, к коим вели продолжавшиеся из Белого города улицы, носили их названия, как Чертольские, Арбатские, Никитские и т. п.

В стенах Земляного города, включая в него и Заречье, за Москвой-рекой, находились разные слободы, давшие имена их урочищам и определявшие их быт. Таковы: Могильцы (близ Мертвого переулка), Плотники, Кречетники, Трубники, Сторожи, Воротники, Пушкари, Грачи (куски свинца, коими стреляли), Мясники, Огородники, Садовники, Каташи (ткачи), Толмачи (переводчики), Яндовы (медная посуда), Бронники, Бараши (шатерники). Были здесь и слободы инородческие, населенные преимущественно татарами, как Татарская слобода, Балчуг, Таганка, Ордынка, в Наливках жили выходцы с запада и т. д. За Земляным городом шли уже села, скоро обратившиеся в слободы и вошедшие в состав города, как Напрудское, Елохово, Рубцово, Образцово и другие. Эти селения впоследствии были замкнуты новым, более обширным концентрическим кругом, — Камер-коллежским валом.

План Москвы в Годуновское время.

Этот общий топографический обзор Москвы может быть пополнен подробным планом Кремля, относящимся ко времени Годуновых. Он напечатан был в XVII столетии в Geographie Blaviane, изданной в Амстердаме. Надпись на этом плане показывает, что он посвящен царю Алексею Михайловичу, и вместе с тем свидетельствует, что он был составлен «под державой царя Бориса Федоровича». Так как на плане этом имеется колокольня Ивана Великого, то он составлен в промежуток времени от 1600 по 1605 год. В. Е. Румянцев в издании Императорского московского археологического общества «Вид Кремля в самом начале XVII века» говорит: «этот вид Кремля, древнейший, после фантастического вида Герберштейна, превосходит другие, позднейшие, и своим размером и более подробным указателем мест и строений и тщательной вырисовкой предметов, которая дает понятие о самой фигуре зданий с мелкими подробностями их архитектурной отделки».

Под цифрами: 1) поставлены Фроловские, впоследствии Спасские ворота, 2) Вознесенский монастырь, 3) двор Ф. И. Шереметева, 4) Кирилло-Белозерское подворье (с церковью Афанасия и Кирилла), 5) Крутицкое подворье, 6) Ховрин двор (каменные палаты построены в 1485 году), 7) Разбойный приказ. Цифра на плане, к сожалению, пропущена; 8) двор князя Сицкого с палатами и какой-то церковью, 9) двор князя Ф. И. Мстиславского с одноглавой церковью, выходящей на Ивановскую площадь, 10) приказы — двухъярусное строение в виде буквы П; от них идет к дворцу зубчатая стена, 11) Посольский приказ, 12) Архангельский собор, 13) Тайницкие ворота, 14) Казнохранилище царя, 15) Благовещенский собор, 16) Царский двор.

Здания на самом царском дворе изображены здесь в следующем виде. Между Благовещенским собором и Грановитой палатой, к западу от них, показана чертами Средняя или Большая Золотая палата, построенная в начале XVI века. Перед ней выступ, или Красное крыльцо, на которое ведут с Соборной площади три лестницы: одна к северной паперти Благовещенского собора, другая, средняя, перед входом в сени Золотой палаты, и третья у южной стены Грановитой палаты (см. ниже картину из книги «Избрание и венчание на царство Михаила Феодоровича»). За Средней палатой, внутри двора, против алтарей Спасо-Преображенского собора, находится столовая изба, под двумя четырехскатными крышами, построенная на кружалах, или арках, опирающихся на столбах. Грановитая палата, сооруженная фряжскими архитекторами Марком и Петром Антонием в 1491 году, выдвигается во всю длину на Соборную площадь. Подле нее, к северу, показана контуром Золотая палата, меньшая, под двухскатной крышей, перестроенная или вновь выстроенная, вероятно, при царе Феодоре Иоанновиче для его супруги — Ирины. У северного угла этой палаты стоит двуглавая церковь, с закомарами на крыше, на том самом месте, на котором в нынешнем дворце находится церковь великомученицы Екатерины. Позади меньшей Золотой палаты простирается к западу продолговатое четырехугольное здание, на котором при царе Михаиле Феодоровиче, в 1635 и 1636 годах, надстроен нынешний терем. Оно примыкает к пятиглавой церкви Рождества Богородицы, с приделом Св. Лазаря, сооруженной фрязином Алевизом в 1514 году. У северной стены этого здания находятся: крыльцо с лестницей, спускающейся подле стены на запад, к церкви Рождества Богородицы, и небольшие пристройки, соединенные с длинным одноэтажным строением, идущим на северо-запад. За церковью Рождества Богородицы, далее на запад, показаны продольными линиями какие-то постройки, простирающиеся до внутреннего угла большого строения с тремя надстройками, под двухскатными крышами, которое протягивается отсюда по направлению к Троицким воротам, но, не доходя до них, поворачивает на юго-восток подле Троицкого подворья. Затем царский двор граничит с Цареборисовским двором и с двором патриаршим.

По другую сторону западных дверей Благовещенского собора, на юг, к Москве-реке, выступает двухъярусная палата под двускатной крышей, обращенная своей длинной лицевой стороной на восток, а за ней простирается на запад палата большего размера, также под двускатной крышей (см. Избр. и венч. на царство Михаила Феодоровича). Это — две Набережные палаты: одна малая, а другая большая, вероятно, та самая, которую по повелению великого князя Иоанна Васильевича основал Марко Руф фрязин в 1487 году («на великаго князя дворе, где терем стоял»). Позади Набережной палаты находится Сретенский пятиглавый собор, построенный второй раз царем Иоанном Васильевичем, на взрубе, в 1560 году; под ним видны с обеих боковых сторон кружала, или арки на столбах. За Сретенским собором, далее на запад, означены чертами строения, составляющие продолговатый четырехугольник, от которых идет зубчатая стена, примыкающая к кремлевской близ Боровицких ворот; эта стена построена Алевизом в 1499 году. От тех же строений простирается другая зубчатая стена на север, с воротами и калиткой посредине ее, ограждающая царский двор с запада, и примыкает к большому строению, с тремя верхними надстройками, под двускатными крышами, о котором упомянуто выше. Посреди этого двора стоит Спасо-Преображенский собор, называвшийся в XVII столетии Спас на дворце, то есть на дворике царского двора; это — Спас на Бору.

Под литерой а показаны новые постройки на царском дворе. Они занимают четырехугольное пространство на южном выступе кремлевской горы, против конца Большой Набережной палаты, Сретенского собора и находящихся на западе от него строений. Здесь царь Иоанн Васильевич еще в 1560 году «детям своим повелел делати двор особный на взрубе, позади Набережной большой палаты, и на дворе у них храм большой Сретение». Царь Борис Феодорович в 1601 и 1602 годах, во время голода, «повеле делати каменное дело многое, чтобы людем питатися, и сделаша каменныя палаты большия на взрубе, где были царя Иоанна хоромы». Вероятно, две большие каменные палаты Борисовы и изображены тут на окраинах южного выступа кремлевской горы, с особым двором, с которого лестница о двух всходах ведет вверх, по направлению к западным дверям Сретенского собора. Впоследствии на этом месте был набережный Красный сад. Обращаемся к дальнейшему обозрению плана Кремля; на нем обозначены под цифрами: 17) Боровицкие ворота. Здесь, кроме двух зданий, ближе к дворцу, намечена двуглавая церковь Иоанна Предтечи, древнейшая в Москве. Она вначале, по словам летописи, «бе деревянная», каковой оставалась до Василия Темного, который построил здесь каменную церковь. 18) Каменный мост через Неглинную с воротами, кои прежде назывались Богоявленскими (по храму), потом Куретными, а при Алексее Михайловиче — Троицкими, по Троицкому подворью. Перед мостом башня без готического верха, за мостом башня кутафья, покрытая шатровым верхом. 19) Двор патриарха, огибающий своей оградой с воротами Успенский собор с северо-западной стороны, по направлению к церкви Положения Ризы Богоматери. С северной стороны патриарших палат видна одноглавая церковь. На востоке здание замыкается одноглавой церковью, обращенной алтарем на площадь, 20) Успенский собор, 21) боярский двор Бориса Годунова, 22) Троицкое подворье, место коего было подарено Димитрием Донским преподобному Сергию. Здесь показаны две церкви — Богоявления и Преподобного Сергия. 23) Храм Рождества Христова, рядом с колокольней, 24) Иван Великий, 25) Большой колокол на шатровой колокольнице, 26) Чудов монастырь, 27) двор Богдана Вельского, 28) двор Клешнин, 29) двор Семена Годунова, 30) двор Димитрия Годунова, 31) двор Григория Годунова, 32) Никольские ворота.

Седельный прибор Бориса Годунова.

Чрезвычайно интересно пристальнее всмотреться в этот план и произвести его транскрипцию в больших размерах. Кремль представляется здесь в виде неправильного треугольника; он окружен со всех сторон не только стенами, но и водой: Москвы, Неглинной и особого водяного рва. В некоторых местах идет не одна стена, а две и даже три. Большая стена покрыта двускатной, не существующей теперь кровлей. Башни имеют форму и высоту иные, чем при Михаиле Феодоровиче и после него. У ворот видны мосты.

Некоторые храмы, как, например, пятиглавый Чудовский собор, имеют иной вид, чем в последующее время. В Кремле были деревянные мостовые.

Очень любопытно изображение на плане перед Кремлем части Китай-города, именно — Красной площади с находящимися на ней строениями. Справа, на северной стороне, в стене Китай-города возвышаются покрытые двускатной кровлей ворота Неглиненские, ныне Воскресенские; за ними виден через Неглинную мост; перед мостом, со стороны Тверской улицы, по обеим сторонам — торговые лавки. От Неглиненских ворот стена Китай-города, переходя через ров, смыкается с кремлевской стеной у ее наугольной Неглиненской башни. Здесь, внутри Китай-города, видно двойное строение под двумя двускатными крышами: здесь же находится Старый земский двор. Тут же, у Никольских ворот, стоит на колесах пушка большого размера. Далее, к югу, «на рву», между Никольскими и Спасскими воротами, пять малых церквей. Против них, на противоположной стороне Красной площади, с востока, выдвигается передняя сторона каменных торговых рядов, построенных в 1596 году. За рядами, против Спасских ворот, видно Лобное место, обнесенное круглой оградой. Близ него, «на рву», знаменитый Покровский собор о девяти верхах. Собор изображен с открытыми лестницами в верхний ярус и с главками вокруг среднего шатрового верха, как на рисунках Олеария и Мейерберга, ныне уже не существующими. Подле него трехъярусная колокольница, покрытая тремя шатровыми верхами, в которых видны колокола. Далее, к Москворецким воротам, — четыре ряда торговых лавок, в которых продавались сапоги. За этими лавками — две небольшие церкви, вероятно, Николы Москворецкого и Спаса Смоленского. Наконец, у Москвы-реки, в стене Китая намечены Москворецкие ворота, так же, как и Неглиненские, под двускатной крышей. От них стена идет через ров и примыкает к Кремлю у Беклемишевской угловой башни…

Возвращаемся затем к концу царствования Годунова.

13 апреля 1505 года Борис Феодорович встал с постели, по-видимому, здоровым, и казался бодрым и за обедом ел охотно и много. После обеда он взошел на вышку, с которой часто любовался Москвой; но вдруг спустился оттуда и сказал, что ему дурно, что у него сильное колотье внутри. Бросились за врачом. Видно было, что приходил смертный час. У царя хлынула кровь из носа и ушей, и он упал без чувств. Прибежали патриарх и духовенство, едва успели приобщить умиравшего; наскоро совершили над полумертвым обряд иноческого пострижения и нарекли его Боголепом. На другой день его, без всякой пышности, похоронили в Архангельском соборе; но здесь недолго оставался в покое злосчастный царь. Лжедимитрий I приказал вытащить его тело из собора (через пробитую специально стену) и похоронить вместе с сыном и женой в Варсонофьевском монастыре, что на Убогих домах. Но и здесь не оставили в покое несчастного праха Бориса: отсюда он был переправлен к Троице, где, отторгнутый от других царей, пребывает и доселе. Но ему и не подобает лежать под сводами того собора, где почивает св. Димитрий царевич.

Борис умер 55 лет. Перед смертью ото всех несчастий он сильно поседел.

Приводим выше снимок с золотой печати (буллы) царя Бориса, привешенной к договору между Россией и Данией (1602 года). Примечательно, что в титуле, выбитом на этой печати, Борис именует себя самодержцем. Сохранилась и печать его сына Феодора Борисовича, приложенная к грамоте, хранящейся в Вене в королевском архиве (1604 года).

X. Москва в Смутное время при самозванцах, Василии Шуйском и в междуцарствие

аступившая великая смута, в виде самозванщины, междуцарствия и польского владычества, имела в нашей истории значение истребительного пожара, — испытания русского народа и его созданий огнем. Этот пожар своим всепоражающим пламенем уничтожил, казалось, все — не только нечистое, но и чистое — и оставил от многовековой России и Москвы только одни развалины, из коих готовились строить новое, уже не русское здание поляки. Но под углем и пеплом разрушения таились живые и зиждительные силы, кои поднялись на пожарище, чтобы изгнать из Русской земли ее новых хозяев-властителей, чтобы восстановить Русское государство, ее столицу, весь наш быт. Нужно ли говорить, что эти силы заключались в русской народности и в нашей вере православной?

История Москвы в эпоху нашего лихолетья была летописью ее быстрого и прогрессивного разрушения.

Низвержение Годуновых, со скоропостижной смертью Бориса и убиением Феодора Борисовича, произошло не в виде революции, передающей верховную власть какому-либо из ее вождей, а в виде возвращения престола будто спасшемуся от смерти его законному наследнику, — царевичу Димитрию. Чрезвычайно характерно, что даже против неправедно захватившего власть Годунова можно было возмутить народ только именем законного государя. И те, кто подготовил самозванца, действовали с тонким разумением государственного духа русского народа, чуждого революционному и анархическому.

Лжедимитрий I.

После убиения Феодора и супруги Бориса Марии и низвержения патриарха Иова, 20 июня 1605 года, в чудный летний день, вступил самозванец в присягнувшую ему Москву. Народ, веривший, что это приходит истинный царь Димитрий, громадными толпами наполнил улицы и площади и покрыл крыши домов и колокольни и радостно приветствовал нового властителя, не подозревая в нем похитителя престола. Вступление его в Москву было необычайным: впереди ехали польские латники в их крылатых шлемах и панцирях, польские паны в кунтушах и конфедератках; вокруг самозванца было много немцев и других иностранцев; сзади же его шли русские бояре и русские полки. Лжедимитрий ехал на белом коне, в великолепной одежде, в блестящем ожерелье ценой в 150 000 червонных. Звон колоколов сливался с приветственными кликами народа; но уже чувствовалось что-то неладное. Когда самозванец выезжал из Москворецких ворот на Красную площадь, поднялся страшный вихрь; всадники едва усидели на лошадях; колокола сами собой зазвонили у св. Софии, что на набережной; покрытое тучами пыли шествие остановилось. Народ увидел в этом недоброе предзнаменование. Кроме того, он был недоволен, что в ту минуту, когда Димитрий, встреченный духовенством, прикладывался к образам на Лобном месте, на Красной площади гремела музыка: трубы и литавры заглушали церковное пение. В то время как самозванец проявлял притворное волнение перед гробом Грозного в Архангельском соборе, князь Василий Шуйский уже говорил народу, что это — не истинный Димитрий, а самозванец, за что едва не поплатился головой, помилованный самозванцем уже на самой плахе.

Марина Мнишек.

Трудно было держаться на престоле Лжедимитрию, хотя он обладал умом и энергией и на его стороне было расположение народа, в своем большинстве простодушно верившего, что он — подлинный Димитрий Иоаннович. Если кровь Димитрия царевича погубила Годунова с его родом, то тем паче измена русскому духу Лжедимитрия, севшего на престол, правда, не насилием, а только обманом, должна была погубить нового похитителя шапки Мономаха. Самозванец купил поддержку Польши в лице ее короля, духовенства и панов, ценой тайного принятия папизма и обязательства ввести его в России. Кроме того, он вводил в православный Кремль, в качестве русской царицы, католичку, польскую панну Марину Мнишек. Некоторые историки сильно налегают на то, что Лжедимитрий легкомысленно относился к русским обычаям, давая этим понять, будто он удержался бы на престоле, если бы освободился от своего беспечного легкомыслия. Но притворное уважение к русским обычаям не могло бы надолго укрыть в самозванце более существенного, именно того, что он идет против самой коренной основы нашей жизни, — против православия, что он не «царь православный». Не одевайся он в польский костюм, ходи в баню, не ешь телятины в постные дни, не делай и других нарушений нашего быта, — народ своим вещим чутьем разгадал бы, кто он и что он, и убедился бы, что он ошибся, признав в нем истинного сына царя Иоанна IV.

Подпись партриарха Игнатия.

На место сверженного патриарха Иова был возведен самозванцем грек Игнатий, бывший архиепископом в Рязани. Он первый из архиереев признал Лжедимитрия царем. Вслед за тем новый придворный сановник — великий мечник, князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, привез из Выксинского монастыря (в 500 верстах от Москвы) царицу-инокиню Марфу. Несчастная вдова Грозного должна была, после свидания с мнимым сыном в шатре близ села Тайнинского, признать самозванца своим порождением. Вдовствующая царица была поселена в Вознесенском монастыре.

30 июля Лжедимитрий, по установленному порядку, венчался на царство в Успенском соборе. Но к древнерусскому священнодействию примешалось нечто чужое, неприятно поражавшее народ. В храме Пречистыя польский иезуит Николай Черниковский приветствовал речью нового царя. По случаю коронации последовали царские милости: пожалован был, как мнимый дядя государя, Михаил Нагой саном великого конюшего; Романовы были возвращены из заточения, Филарет Никитич посвящен был в митрополиты Ростовские, а Иван Никитич Романов получил сан боярина.

Но Москва уже стала замечать в новом властителе, в его действиях и самой обстановке нечто фальшивое, нечто нерусское. Кроме упомянутого нарушения русских обычаев, всех поражала невиданная расточительность Лжедимитрия в пользу чужих, дававшего иноземным музыкантам такое жалованье, какого не получали и первые сановники государства. Называя себя «непобедимым императором», самозванец сделал себе из чистого золота богатейший трон со львами и большим орлом и увешал его брильянтовыми и жемчужными кистями. Одетый в польский костюм, он бешено ездил верхом по Москве и даже к Успенскому собору, чего не бывало прежде, подъезжал на седле. Устраивая травли медведей и волков с невиданным в Москве задором, участвовал в них сам. Не ложась спать после обеда, он ходил пешком к полякам и немцам; и боярам, недосмотревшим выхода его из дворца, приходилось разыскивать его по городу; поляки пировали в Москве, высокомерно обращались с русскими и обижали их. Воспроизводим выше из «Материалов для Русской иконографии» Д. А. Ровинского портрет Лжедимитрия, выгравированный Лукой Килианом в Аугсбурге, в 1606 году.

Печать Лжедимитрия I.

По свидетельству современников, первый самозванец был сильный и широкоплечий человек, мрачный и задумчивый, без бороды и усов. Лицо у него было широкое, желтовато-смуглое, уши длинные, волосы русые, рыжеватые; глаза темно-голубые, большой рот, толстые губы и крупный нос.

Чем дальше шло, тем было хуже.

В Ивановской колокольне ксендзы стали совершать католические обедни. Появился в Кремле папский легат. В Москве пошли приготовления к приезду царской невесты Марии Мнишек.

3 мая она прибыла в Москву; на ее пути сделаны были большие приготовления.

Не приняв православия, она была венчана в Успенском соборе царской короной и в тот же день совершено было ее бракосочетание с Лжедимитрием.

Начались праздники и пиры в Кремлевском дворце, выражавшие в похитителе власти настроение, не свойственное сыну Грозного и вообще русскому человеку. На обедах самозванец садился лицом к польским панам, а спиной к русским боярам.

Самозванцу из медового месяца пришлось прожить только одну неделю и слишком скоро оставить Марину вдовой. Его полякующий образ действий, антирусское его настроение готовили ему гибель: разоблачавшему всем, что он обманщик, князю Василию Ивановичу Шуйскому нетрудно было при помощи заговора подготовить гибель самозванца. Конец его был кровавый…

Таким образом кончился второй акт смуты, если за первый считать гибель Годуновых.

Василий Иванович Шуйский, провозглашенный в Москве царем, не обладал силами, необходимыми для подавления смуты. Престарелый, вдовый, бездетный, обладавший умом, годным для царедворца или министра, он совсем лишен был тех качеств, кои необходимы царю, а особенно основателю новой царской династии, в такое тяжелое время. Напротив того, в нем было немало такого, что делало его положение на престоле шатким, колеблющимся. Избранный только Москвой, а не всей Русью, он в глазах народных был запятнан ложью, что царевич Димитрий сам лишил себя жизни в припадке падучей болезни. Но лишенный нравственного доверия, он не обладал всей силой и полнотой власти, к коей привык народ и которую он ставил выше всего. Он не был самодержец, а был только, по выражению современников, полуцарь, потому что дал боярам обязательство и клятву в Успенском соборе — не решать ничего важного без их согласия. Каждое действие Василия, хотя бы оно и было вполне самостоятельным, представлялось народу внушенным Шуйскому не его царской совестью и чувством долга пред Богом и государством, а делом невольного соглашения с думой боярской.

Совершенно естественно, что смута, пустившая корни при Годуновых и Лжедимитрии I, не преминула воспользоваться слабостью Василия Ивановича, и в его личности, и в самой его умаленной власти.

1 июня 1606 года Василий Иванович венчался на царство, а 3 июня, ради предотвращения самозванства, были принесены в Москву мощи св. царевича Димитрия. Царь, инокиня-царица Марфа, духовенство, бояре и народ встретили их за городом, при чем удостоверились в нетлении мощей. Сам царь нес раку царевича, прославляя его святость и, в обличение себя самого, свидетельствуя, что царственный отрок убит был по приказанию Бориса Годунова.

Царь Василий Иванович Шуйский.

В грамоте царя Василия говорится об обретении мощей следующее: «Послали мы по мощи царевича Димитрия Иоанновича митрополита Ростовскаго Филарета, и Астраханскаго епископа Феодосия, и Спасскаго архимандрита Сергия, и Андроньевского архимандрита Авраамия, и бояр: князя Ивана Михайловича Воротынскаго, и Петра Никитича Шереметева, и Григория и Андрея Феодоровича Нагого; писали из Углича богомольцы и наши бояре, что они мощи благовернаго князя Димитрия Иоанновича обрели; мощи его целыя, ничем невредимыя, только в некоторых местах немножко тело вредилось; и на лице плоть и на голове волосы целы и крепки; и ожерелье жемчужное с пуговицами все цело; в руке левой полотенце тафтяное, шитое золотом и серебром, целое; кафтан на плечах и сапожки на нем целы, только подошвы на ногах попоролись; и на персех орешки положенные — горсть. Сказывают, что коли он играл, тешился орехами и ел; и в ту пору его убили, и орехи кровью омочились; и того дня тые орехи ему в горсть положили и тые орехи целы. И которые были расслабленные различными болезнями уздоровилися от раки его, царевича…» Сперва мощи были поставлены в храме св. Уара, у Боровицких ворот, а потом в Архангельском соборе. Серебряную раку для них соорудил царь Михаил Феодорович.

Напрасно Шуйский стремился предотвратить самозванщину: это не успокоило смуты. Сперва зашевелились области, не участвовавшие в избрании его и подвергшиеся интриге бояр: князь Шаховской возмутил против Шуйского Северскую Украйну, а Ляпунов и Сумбулов — Рязанскую область. Но наиболее смуты производили народные подонки, выразителем коих явился беглый холоп князя Телятевского Иван Болотников. Однако эта смута и слякоть не вдруг могла выставить из своей среды самозванца, хотя деятельно повсюду распускались слухи, что Димитрий Иванович не был убит в Москве, как раньше и в Угличе, а что вместо него убили другого и, чтобы обмануть де народ, лицо убитого покрыли маской.

Первая волна смуты, под предводительством Ивана Болотникова, Шаховского и Ляпунова, докатилась до Москвы, и войскам Шуйского приходилось биться с мятежниками и под самой Москвой, и у речки Пахры, в селе Троицком, и близ деревни Котлы. Однако положение Василия Шуйского еще не расшаталось, особенно благодаря поддержке новопоставленного патриарха Гермогена; и смутьяны — одни принесли, как Ляпунов, повинную царю, другие отброшены были от Москвы и, после осады в Туле, должны были сдаться Шуйскому.

Чудов монастырь.

Но за первой волной смуты катился второй вал ее: в Стародубе объявился Лжедимитрий II, которого одни называли поповичем от Знаменья на Арбате, другие — сыном Курбского, а некоторые — даже жидовином. Между тем Шуйский не проявлял и в самой Москве царственной силы. Москвичи в это время видели, как выкопали из земли тело первых жертв самозванства — Годуновых и как повезли их для новых похорон у Троицы; неутешный плач дочери Годуновых Ксении, теперь инокини Ольги, глубоко трогал народ. Вызван был в Москву низложенный самозванцем патриарх Иов, и вместе с новым патриархом Гермогеном дал в Успенском соборе разрешение народу от клятвопреступления при первом самозванце Феодору Борисовичу. По этому поводу обнародована была от имени двух патриархов грамота с изложением событий от смерти Грозного до воцарения Шуйского включительно. Но все же власть не обнаруживала энергии, несмотря на то, что Москва была встревожена видением одного старца, коему во сне явился Христос и в Успенском соборе грозил московскому народу страшной казнью за все его неправды. Патриарх Гермоген приказал объявить народу об этом видении и назначил по этому поводу пост от 14 до 19 октября. Между тем, зимой ничего не предпринималось против самозванца; пользуясь бездейственным затишьем, Василий Иванович отпраздновал свою свадьбу с княжной Буйносовой-Ростовской.

Св. Гермоген, патриарх всероссийский. С иконы В. М. Васнецова.

Между тем второй самозванец окреп: к нему пристали польские отряды под начальством панов Меховецкого и Рожинского, донские казаки с атаманом Заруцким и немало русских людей, успевших порядочно испортиться или, как говорили тогда, «измалодушествоваться» от смуты. Пропущен был момент нападения, и пришлось защищаться. Города стали сдаваться самозванцу, и даже войска изменяли Шуйскому… И вот самозванец, далеко уступавший первому Лжедимитрию и называемый народом просто вором, подошел к Москве и расположился станом в селе Тушине. Сюда привезена была перехваченная по дороге в Польшу панна Марина, и эта авантюристка не посовестилась признать своим мужем самозванца, нисколько не походившего на первого Лжедимитрия. Хотя тушинцы не чувствовали силы осадить Москву, но и полуцарь не имел энергии ударить на Тушинский стан. Происходившие между речками Ходынкой, Всходней и Химкой битвы не приводили ни к чему; поляки под начальством панов Лисовского и Сапеги осадили Троицкую лавру. Но ее иноки геройски защищали обитель преподобного Сергия. Великая лавра показывала, что Бог, по молитвам преподобного, не отступился от царя. Но все же поддерживаемая слабостью в нем власти смута все росла и росла. В самой Москве было ненадежно: в ней плодились так называемые перелеты: характерным проявлением смуты было появление людей, кои стали торговать своей верностью, изменяя то Шуйскому, то самозванцу. Торговый человек, желая стать дворянином, дворянин — получить поместье или боярство, бежали из Москвы в Тушинский стан и здесь присягали Лжедимитрию, а получив от него жалованье, возвращались в Москву и здесь притворным покаянием вымогали себе новые награды. Но это не все: Москва видела не одну бунтовскую вспышку против Шуйского.

17 февраля 1609 года Сумбулов, Гагарин и Грязной, составив заговор, потребовали от бояр, чтобы они низложили царя, а когда те, выжидая, что будет дальше, разошлись по домам, бунтовщики грубо и насильственно вывели патриарха Гермогена из Успенского собора на Лобное место и стали кричать, что Шуйский незаконно избран одной Москвой и притом своими потаковниками. Патриарх сказал, что до сего времени ни Тверь, ни Псков, ни Новгород, ни другие города Москве не указывали, а им всем Москва указывала, и, напомнив им о присяге на верность царю, удалился с Красной площади в Кремль. Заговорщики бросились за ним. Народ не удерживал их, но и не помогал им. Василий Иванович на этот раз показал себя и твердым, и мужественным, хотя и не схватил бунтовщиков. Он спросил их, зачем они, клятвопреступники, дерзко врываются во дворец? Если они хотят убить его, то он не боится смерти; но низложить его без больших бояр не могут. Заговорщики оторопели и убежали в Тушино.

Второй заговор был составлен Крюком-Колычевым, замыслившим убить Шуйского на Вербное воскресенье. Но заговор был открыт, его глава был казнен, а сообщники поплатились заточением. Началось волнение в народе от страшной дороговизны хлеба, происшедшей от того, что тушинцы, осадив Коломну, приостановили подвоз хлеба в Москву. Цена на него поднялась до 7 рублей за четверть. Но, по просьбе царя, келарь Троицкого монастыря Авраамий Палицын пустил в продажу монастырский хлеб по 2 рубля за четверть.

Князь Скопин-Шуйский.

Скоро, однако, сквозь тучи смуты проглянуло было на Шуйского солнце: его молодой племянник, доблестный князь Михаил Васильевич Шуйский, собрал ополчение северо-восточных городов, получил от шведов вспомогательный отряд под начальством Делагарди и, двинувшись к Москве, разбил по дороге поляков и подходил к первопрестольной столице, когда Лисовский и Сапега уже сняли осаду Троицкой лавры, а самозванец бежал из Тушинского лагеря в Калугу, и самое это гнездо распалось. Король польский Сигизмунд III, подступив к Смоленску, потребовал к себе из Тушина поляков. Лжедимитрий, оскорбляемый своими приверженцами, не чувствовал себя в безопасности без поляков в Тушине и бежал, а его стан сам собой распался.

Народные надежды в это время покоились на Михаиле Скопине, в котором все хотели видеть наследника несчастливого и бездетного его дяди. Народ приписывал ему освобождение Троицкой лавры и распадение Тушинского лагеря. Прокопий Ляпунов на возвратном пути Скопина через своих посланных предложил ему престол, но тот с благородным гневом разорвал присланную ему грамоту.

Однако, среди общего расположения народа, царственного юношу стерегли в Москве зависть и ненависть. Брат Василия Димитрий Шуйский, питавший надежду после его смерти наследовать престол, не мог не видеть в Скопине-Шуйском помеху своим планам.

12 марта князь Михаил Васильевич торжественно, вместе с Делагарди, вступил в Москву. Народ тысячными толпами вышел встретить молодого героя, в коем видели все спасителя государства. У ворот «Скородома» по приказанию царя Василия князю Скопину была поднесена хлеб-соль. Народные толпы на пути его в Кремль земно кланялись ему и со слезами благодарили его за освобождение от врагов. Зная о затаенной вражде к князю Михаилу, Делагарди торопил его идти на поляков под Смоленск, и тот стал готовиться к походу. Но смерть неожиданно прервала жизнь народного любимца. 23 апреля, на крестинном пиру у князя Воротынского, хлынула у него кровь носом, и через две недели он умер. Народ с ужасом встретил эту весть и заговорил, что он отравлен. Пошли толки, что жена Димитрия Шуйского, дочь Малюты-Скуратова, поднесла ему яд в чаше с вином. Народ внес это в свою песню. Вот что князь Михаил говорит в ней «своей матушке» «о стопе зелья лютого».

Ох ты, гой еси, матушка родимая, Сколько я по пирам не езжал, А таково еще пьян не бывал; Съела меня кума крестовая, Дочь Малюты-Скуратова!

Об этом тяжком для народа времени псковский летописец говорит, что в Архангельском соборе слышны были шум, гласы и плач, предвещавшие разорение царства Московского. Князь Скопин-Шуйский был, — при общем плаче, подобном тому, который был по царе Феодоре Иоанновиче, — погребен в царской усыпальнице. Воспроизводим выше его иконописный портрет, стоявший в Архангельском соборе над гробом царственного юноши.

Со смертью его порвалась последняя народная связь с несчастным Василием Ивановичем; нужен был только повод, чтобы совершилось его падение, и он не замедлил. Бездарный, но честолюбивый Димитрий Шуйский, почти с пятидесятитысячным войском, был разбит паном Жолкевским под Клушиным: чаша несчастий полуцаря переполнилась. Захар Ляпунов поднял против Шуйского толпы народа, пошел во дворец и стал требовать от Василия, чтобы он отрекся от престола. Тот схватил нож и замахнулся им на Ляпунова, который хотел ответить тем же; но товарищи увели его из дворца. Они пошли на Лобное место, куда двинулись народные массы и приехал патриарх Гермоген. Толпы не умещались на Красной площади, и Ляпунов с Салтыковым и Хомутовым закричали народу, чтобы все шли к Серпуховским воротам, где больше места. Здесь решились просить Шуйского сойти с престола, так как и род его несчастен, и из-за него понапрасну льется кровь. Патриарх Гермоген противился этому, но совета святейшего на этот раз не послушали и послали в Кремль свояка Васильева, князя Воротынского, сказать обо всем Шуйскому. Тот, не видя нигде опоры, согласился и переехал с женою в свой боярский дом на Арбат. Чтобы сделать невозможным для него возврат на царство, Ляпунов с князьями Засекиным, Волконским и Тюфякиным потребовал, чтобы Шуйский постригся. Когда он не захотел сделать это, его насильно свезли в Чудов монастырь и там постригли в иноки. С падением этого государя, хотя он был только полуцарем, стало Москве еще смутнее, и наступал последний, самый тяжкий акт смуты — междуцарствие.

Василий Иванович не мог оставить по себе много памятников в Москве. Впрочем, при нем переведен был с иностранного устав ратных дел, сделанный Михаилом Юрьевым, построен был новый дом для типографии на Никольской улице, и в год низложения (1610), близ Патриарших прудов, на Козьем болоте, была выстроена церковь священномученика Ермолая, по преданию построенная патриархом Гермогеном, носившим в миру имя Ермолая.

Роковое, по всей видимости, безысходное время наступает для Москвы и всей России в 1610 году, когда пал Василий Шуйский. Безгосударье было неизмеримо тяжелее правления полуцаря, теперь развенчанного и постриженного в иноки. При нем все же был, хотя и в колеблющемся престоле, государственный центр, все же еще горел, хотя и мерцая, огонь народного единения.

Передача регентства боярской думе, впредь до избрания царя, была скачком в неизвестность. Ежели было немыслимо, чтобы бояре решились на Руси ввести управление при помощи народного вече, или даже воскресить удельную систему, с ее небольшими княжествами и князьями, то все же пред расшатанными смутой Москвой и Россией зияли две пропасти: или разбойническое владычество сидевшего в Калуге самозванца с его приспешниками, или польское владычество, надвигавшееся на Москву с войском пана Жолкевского, дошедшего уже до Можайска.

То и другое грозило конечным разрушением всего того, над чем более семи веков работал народ и для чего особенно потрудилась Москва.