Помоги проекту - поделись книгой:
У разработчиков других типов средств поддержки повышенной проходимости имелись свои трудности, уходившие корнями в неадекватные спецификации, выдававшиеся генеральным штабом. Гудериан запомнился своей безрассудной смелостью. На одном из неудачных смотров такой легкой бронетехники в 1937 году он, отбросив всякую субординацию, подошел прямо к главнокомандующему Фричу, жестоко раскритиковал броневики с приводом лишь на два колеса, сказав в заключение: «Если бы последовали моему совету, то сейчас у нас были бы настоящие бронетанковые силы». Это замечание, по форме являвшееся грубым нарушением субординации, по существу было справедливым. Требуя не только укомплектовать первые бронетанковые дивизии техникой полностью по штатному расписанию, т. е. дать им 561 танк, но также оснастить их и бронетранспортерами, Гудериан был настоящим последователем Фуллера, которого неизменно и справедливо критиковали за предъявление завышенных требований к танкам. Как Фуллер, так и Гудериан мыслили категориями настоящих бронетанковых сил, хотя Фуллер, пожалуй, слишком вольно обращался с термином «танк», применяя его в отношении и другой бронетехники. В будущем походе по России нехватка полноприводных транспортных средств окажется гибельной для германской армии.
Слишком долгие дебаты о том, какой тип танка нужен, задерживали промышленность. Последние спецификации не удовлетворяли всем требованиям Гудериана. Хотя он придавал большое значение скоростным машинам, но в 1936 году высказал мнение о необходимости создания тяжелого танка, «…чтобы штурмовать долговременные укрепления или укрепленные полевые позиции». Такие танки должны были иметь «…хорошие характеристики в том, что касается разрушения препятствий, преодоления глубоких ям и водных преград, а также мощную броню и вооружение вплоть до калибра в 150 мм». Такие машины, по мнению Гудериана, должны весить от 70 до 100 тонн и могли стоить слишком дорого. Они действовали бы самостоятельно, небольшими группами, говорил он, но «они чрезвычайно опасные противники и их нельзя недооценивать». Гудериан с тревогой высказывал предположение, что броня тяжелых французских танков 2С окажется неуязвимой для 75-мм пушки.
Но из-за ограничений средств и необходимости выпускать танки в большом количестве, Гудериану пришлось пойти на уступки. Приняли решение в пользу более легких, быстрых и дешевых машин. Их вес не должен был превышать 24 тонны. Именно такую нагрузку могли выдержать мосты, возводимые саперами. В 1934 году остановились на двух типах танков: 1) легкий танк для разведывательных целей, способный развивать скорость до 35 миль в час и оснащенный 20-мм пушкой. Он именовался Т-II; 2) средний боевой танк (позднее названный Т-IV) с начальным весом в 18 тонн, максимальной скоростью в 25 миль в час и короткоствольной, довольно неточной 75-мм пушкой в качестве основного оружия. Главным назначением являлась прямая поддержка, а не бой с танками противника. Вначале ни один из танков не имел броню толщиной свыше 30 мм, а это означало, что они обеспечивали защиту лишь против стрелкового оружия и осколков снарядов, но не от прямых попаданий полевой артиллерии и специальных противотанковых орудий, к тому времени уже находившихся на вооружении. Более того, ни 20-мм, ни короткоствольная 75-мм пушки непосредственно в бою не могли бороться против тяжелого французского танка. Однако, несмотря на все надежды на противотанковые орудия мотопехоты, уже в 1935 году бой танков с танками считался неизбежностью. Предложили третий тип боевого танка – Т-III, слегка уменьшенный вариант Т-IV. Его главная цель – истребление танков, так как ни 50-мм пушка, предложенная Гудерианом, ни 37-мм пушка, принятая на вооружение по инициативе начальника артиллерийско-технического управления, не могли произвести выстрел такой же мощности как 75-мм пушка, установленная на Т-IV. Следовательно, танковые дивизии должны были вооружаться тремя типами танков, ни один из которых не мог тягаться на равных с тяжело вооруженными и имевшими мощную броню французскими танками. К тому же стандартное пехотное противотанковое орудие устарело еще до того, как поступило на вооружение. Дизайн танков Т-III и Т-IV в целом был хорошим. Оба допускали, в случае возникновения необходимости, возможность установки более мощного вооружения, брони и двигателя. История и простой здравый смысл подсказывали Гудериану, что так и произойдет. Расположение мест экипажа также было удобным. Оптические приборы для башенных артиллеристов были простыми и надежными в пользовании. Словом, боевые качества этих машин оказались высокими, как и моральное состояние экипажа, о котором конструкторы позаботились, предусмотрев великолепные запасные люки.
Но хотя предложенные танки сами по себе не внушали доверия, существовала одна очень важная сфера, в которой немцы далеко опережали своих будущих соперников, – это превосходная методика командования и контроля в совокупности с революционной, уникальной философией. Даже самые смелые новаторы других армий и подумать не могли о чем-либо подобном. Глобальный, дерзкий масштаб германской военной мысли выражался в статье, написанной Гудерианом в 1935 году с целью доказать несостоятельность критики механизации, появлявшейся в военных и невоенных изданиях, например в «Журнале Берлинской фондовой биржи». В этой статье Гудериан размышлял о призыве фон Шлиффена, сделанном в 1909 году, выработать методы, делающие возможным существование «современного Александра». Он развил это предложение, заявив: «Лишь командиры, которые мчатся впереди войск, окажут влияние на исход битвы – так поступали лучшие авиаторы и так поступил британский генерал Эллис на подступах к Камбре». Гудериан начинал кампанию за повышение радиуса действия раций, чтобы радиосвязь доходила не только до ротного уровня (как это было до 1936 года), но чтобы каждый танк имел свою рацию. «Современный Александр должен подчинить современную технологию своей воле и приучить к ней своих солдат… Если он, чтобы защитить свободу и честь своего народа, выкует меч твердым, ясным умом, то это задача, поставленная перед ним судьбой». Полковник Фриц Фелльгибель, инспектор корпуса связи, одобрил эту статью, заявив, что современные системы связи являются единственным средством, которое сделает применение танков эффективным. Однако язвительное предложение в середине статьи является дополнительным штрихом, помогающим лучше проникнуть в характер Гудериана. Замечание «Александр был царем, а не простым командиром дивизии», чрезвычайно экспрессивное, дает представление о той тяжелой борьбе, которую он вел, потому, что Бек, как обычно, придерживался противоположной точки зрения: для него человеческие существа, а не машины, являлись подлинными орудиями войны. Так он сказал в речи, произнесенной в присутствии Гитлера в октябре 1935 года.
Радиосвязь, разработанная Фелльгибелем для танковых войск, имела характеристики, удовлетворявшие специфике дальних операций, которые предвидел Гудериан. Оба работали в тесном взаимодействии.
Эти рации были простыми в обращении и надежными. Они состояли из блоков, легко крепившихся к панелям, или соединялись друг с другом, что позволяло быстро собирать и разбирать их. Удачная конструкция обеспечивала отличное функционирование в заданных параметрах даже в танке с сильной вибрацией при движении. Не за горами было то время, о котором Альберт Праун, тесно сотрудничавший с Гудерианом и ставший затем начальником войск связи вермахта, заявит следующее: «Стало возможным поддерживать непрерывный стратегический и тактический контроль над бронетанковыми частями, какие бы передвижения те ни совершали. Этот контроль стал проще, более гибким и более надежным, чем контроль немеханизированных частей». Парадоксально, но это было главным камнем преткновения для многих офицеров, веривших в Гудериана: масштаб его дальновидности и опыта простирался далеко за пределы их ограниченного воображения.
Парадоксально, но пехота, несмотря на равнодушие ее главных опекунов, также, жаждала механизации. Пример подала моторизация ее противотанковых рот, проведенная вопреки совету Гудериана, опасавшегося распыления и без того ограниченных ресурсов: эти пушки, доказывал он, должны быть на конной тяге, потому что передвигаются вместе с пешими солдатами. По/гой же причине в 1938 году Гудериан возражал против оснащения пехоты штурмовыми орудиями, противодействуя тем самым диверсификации промышленной продукции. Но эти отклонения не шли ни в какое сравнение с расслаблением, наступившим после того, как Гудериана назначили командиром дивизией, а его должность начальника штаба у Лутца занял бесстрастный и более уступчивый полковник Фридрих Паулюс. Без Гудериана Лутц не смог предотвратить эрозии танковых войск, как результата групповых интересов. Гудериан, скорее всего, сумел бы сохранить единство всех бронетанковых сил, к которому всегда стремился, а вот его преемники допустили распыление этих сил. Так, например, разведывательные части передали кавалерии, а мотопехотные части – пехоте, вместе с формированием моторизированных пехотных дивизий. В качестве дальнейшей диверсификации были сформированы легкие дивизии с небольшим количеством танков. Их подчинили кавалерии, хотя и с условием, что в будущем, после получения достаточного количества танков, они приобретут полный статус танковых дивизий. Танковые войска подверглись сокращению и имели в своем составе лишь чисто танковые части. Для руководства всеми тремя танковыми дивизиями был создан штаб 16-го корпуса. Его вместе с двумя другими корпусами подчинили командованию особой 4-й группы, куда входили все легкие дивизии и моторизированная пехота. Этой группой командовал генерал-полковник фон Браухич, руководивший первыми экспериментами в 1923 году и поставивший задачу изучать оперативное использование механизированных соединений.
Все это, по мнению Гудериана, было не слишком серьезно, тем более времени для экспериментов уже почти не оставалось. В 1936 году Гитлер окончательно толкнул Германию на путь агрессии, который можно было уподобить ходьбе по туго натянутому канату над глубокой пропастью. В марте, когда заводы поставили производство современной военной техники на поток, правда, пока еще недостаточный, и танковые дивизии перестали быть только номерами на бумаге, он решил размять мускулы и ремилитаризовал Рейнскую область. К концу того же года до генералов из ОКХ, которые были информированы лучше остальных, дошло, что фюрер бесповоротно встал на тропу войны. В целях пропаганды Гитлер пустил в оборот слово «блицкриг» – молниеносный удар воздушными и сухопутными силами по намеченной стране. Кампании должны завершаться в максимально короткие сроки, ибо Гитлер, по словам генерала Томаса, «…всегда отвергал любые меры подготовки к длительной войне (мобилизацию экономики) ради создания новых дивизий», а также в целях пропаганды. В прессе, в военных периодических изданиях и на публичных лекциях Томас выступал против теории блицкрига, «…потому что во мне крепла уверенность, что новая война в Европе будет означать новую мировую войну, для которой экономических ресурсов одной Германии, без сильных союзников, будет недостаточно». Но Гитлер надеялся осуществить территориальные приобретения без войны.
Гудериан принадлежал к числу тех, кто не разделял мнение Томаса относительно блицкрига: он верил в него. До 1937 года Гудериан направлял все свои усилия на сохранение танковых войск как части сил обороны – хотя к этому времен их ценность как ударной наступательной силы стала уже очевидна. Осенью 1936 года Лутц предложил написать книгу, в которой ясно излагались бы взгляды на причины создания танковых дивизий и их роль. Цель – генерировать поддержку возможно большего числа единомышленников. В ту зиму Гудериан в большой спешке – ведь у него было много и других дел – писал «Внимание! Танки!». Эта книга представляла собой подборку его лекций, вместе с лучшими статьями и аргументами последнего десятилетия. В результате стиль книги получился неровным. Но произведенное впечатление оказалось значительным. Книга стала военным бестселлером, и на доход от нее Гудерианы купили свой первый автомобиль. Ее изучали разведотделы генштабов многих стран мира. С 1937 по 1939 год она являлась, наряду с книгами Фуллера (но не Лиддел-Гарта), одним из основных пособий в Военной академии австрийской армии, чей ведущий эксперт по танкам Людвиг фон Эймансбергер также выступал за создание танковых дивизий, базируясь на доктрине Фуллера.
Книга «Внимание! Танки!» не раскрывала никаких секретов – танки Т-III и Т-IV в ней не упоминались, – а последние мысли об амбициозной роли танковых дивизий в глубоком прорыве высказывались не слишком явно. Однако в некоторых разделах явно проявляется поддержка Гудерианом Гитлера в той мере, в какой политика последнего помогала ему в достижении своих целей. Гудериан цитировал речь фюрера на смотре автотехники в 1937 году: «…Именно благодушие, если не сказать праздность, громко протестует против всех революционных инноваций, требующих новых усилий от ума, тела и духа». «Уж это неопровержимо: замена конной тяги моторами ведет к самым радикальным техническим и, следовательно, экономическим изменениям, которые когда-либо происходили в мире». Чтобы ликвидировать зависимость Германии от импорта нефти и каучука, был разработан и введен в действие четырехлетний план, ответственность за выполнение которого нес Герман Геринг. Это позволяло снять возражение против создания механизированных сил со стороны оппонентов, утверждавших, что во время войны Германия не сможет обеспечить их горюче-смазочными материалами и покрышками. Однако в своем резюме Гудериан шел гораздо дальше призыва к созданию сил обороны: «Одно ясно, лишь сильные нации продолжат свое существование, и воля к самоопределению может стать реальностью, только если будет опираться на необходимую мощь. Обязанность политики, науки, экономики и вооруженны сил – стремиться к установлению политического могущества Германии. Мир может быть сохранен только в том случае, если армия будет обеспечена самым современным и эффективным оружием, техникой и толковыми командными кадрами… Однако неоспоримым фактом является то, что, как правило, новое оружие требует новых тактических и организационных методов. Новое вино не наливают в старые бутылки. Дела более важны, чем слова. Богиня сражений увенчает лаврами лишь самых отважных». 30-е годы были эпохой пропагандистов во главе с доктором Йозефом Геббельсом: Гудериан многому у него научился.
Эта книга польстила тщеславию Гитлера. Очевидно, ее автор именно на это и рассчитывал. Вальтер Неринг указывает, что до 1939 года Гудериан не часто встречался с Гитлером, да это было бы и удивительно для офицера такого невысокого ранга, ведь генерал-майором Гудериан стал только в августе 1936 года. Тем не менее, в этом отношении дела у него обстояли лучше, чем у начальника генерального штаба. Оппонент Гудериана, Бек, похоже, за все время пребывания в этой должности с 1935 по 1938 год имел всего лишь одну приватную встречу с Гитлером, и это, должно быть, больно било по самолюбию Бека.
По мере того, как Германия приближалась к Армагеддону, генералов раздирали все более противоречивые чувства. В ноябре 1937 года Гитлер объявил Бломбергу и Фричу о предстоящей экспансии на восток. Если потребуется, мы будем воевать, сказал он. Их ужас удивил его. Потеряв к ним доверие, Гитлер избавился от них. Предлогами послужили нарушения норм морали и нравственности. Причем обвинение против Фрича было шито белыми нитками. Отставка Бломберга и диффамация Фрича 4 февраля 1938 года глубоко обеспокоили Гудериана. Однако последующее возложение Гитлером на себя обязанностей Верховного Главнокомандующего, назначение Вильгельма Кейтеля главой ОКВ, Браухича – главнокомандующим сухопутными силами, а Рейхенау – командиром 4-й армейской группы и, следовательно, ответственным за развитие механизированных войск, едва ли вызвали у него неудовольствие. В отношении карьеры Кейтель мог сослужить ему неплохую службу, поскольку, помимо семейных связей, брат Вильгельма, Бодевин, служивший когда-то в одном полку с Гудерианом и приходившийся ему родственником по линии жены, теперь был генералом и возглавлял отдел кадров сухопутных войск. Все назначения и повышения в чинах проходили через него, так что Бодевин пользовался большим влиянием. И то, что Вильгельм Кейтель был простым подхалимом Гитлера (которого фюрер избрал с восклицанием: «Это именно тот человек, который мне нужен», после того, как Бломберг, тесть Кейтеля, заявил, что Вильгельм «человек, который управляет моей канцелярией, и больше ничего»). Им можно было воспользоваться в качестве еще одного канала прямой связи с фюрером, в особенности теперь, когда Гитлер явное предпочтение отдавал штабу ОКВ, сделав его своим личным инструментом. Штабу же сухопутных сил отводилась второстепенная роль. Гудериан приветствовал приход Рейхенау как «прогрессивно мыслящего, умного солдата, к которому я испытывал чувство товарищеской дружбы». Не могло не обрадовать его и собственное повышение в чине и должности. Он стал генерал-лейтенантом и командиром 16-м корпуса. Паулюс был у него начальником штаба.
Гудериан пришел на место Лутца, которого заставили уйти в отставку. Это обстоятельство не очень огорчило Гудериана. И все же письмо, написанное Гретель 7 февраля, передает смутную тревогу, хотя из него и явствует, что Гудериан ни на секунду не подозревает Гитлера в причастности к тому, что произошло:
«Каким бы приятным и почетным ни было мое новое назначение, я принимаю его с легким сердцем, потому что нам предстоят серьезные и настоящие дела, и борьба мнений потребует сил и выдержки. Мне придется проявить хладнокровие. Доклад Гитлеру [в связи с делами Бломберга и Фрича] позволил разобраться в тех событиях, которые, к сожалению, произошли. Фюрер, как обычно, проявлял тончайший такт и деликатность. Остается надеяться, что решение будет одобрено его коллегами [нацистскими вождями]».
Это письмо следует сравнить с высказываниями Гудериана в «Воспоминаниях солдата», где он говорит о 4 февраля как о втором, самом черном дне за все время существования главного командования германской армии, защищает Фрича и критикует Браухича за то, что тот предпринял серьезные шаги, не став ждать официального заключения следственной комиссии по делу своего предшественника. В то время он указывает, что «для большинства [германских генералов] истинная суть дела осталась неясной». Это письмо свидетельствует также о том, что Гудериан рассматривал Гитлера отдельно от партии.
Вскоре подоспело и первое «серьезное и настоящее дело» – приказ командовать войсками, которые должны были первыми перейти австрийскую границу 12 марта 1938 года. Эта честь вызвала у Гудериана беспредельное волнение. Волновался он еще и потому, что наконец-то представлялась возможность продемонстрировать танковые войска и их настоящий потенциал в длительном периоде. Такая же возможность показать себя представилась соединению войск СС. По предложению Гудериана, переданному Гитлеру Зеппом Дитрихом, командиром «Лейбштандарта», машины были украшены флагами и зелеными ветвями «в знак дружеских чувств». Гудериан испытывал дружеские чувства и к Дитриху, бывшему ландскнехту, представлявшему собой еще один канал прямой связи с Гитлером. Последний называл Дитриха «одновременно хитрым, энергичным и жестоким» – описание, подходящее большинству лучших военачальников мира.
Гордо стоя возле Гитлера на балконе в Линце, когда фюрер обратился к народу, Гудериан был глубоко тронут единением германской нации. Такие же чувства испытывала и его жена, писавшая в те дни своей матери:
«Трудно поверить, что Австрия стала частью Германии. Один Рейх, один народ, один фюрер. Тому, кто не понимает, что Гитлер – великий человек и вождь, ничем не поможешь. Я глубоко растрогалась и плакала от радости… Я ощутила невероятную гордость оттого, что моему мужу довелось пережить это историческое событие в непосредственной близости от фюрера. Фюрер в нескольких случаях тепло пожимал ему руку и был очень доволен на удивление быстрым маршем по Австрии. Танковые войска удостоились особой похвалы». А затем она приготовилась возглавить жен гарнизона, приветствовавших цветами австрийские войска, когда те прибыли в Германию на переподготовку.
Отгремела медь праздничных оркестров, и Гудериан с обычным рвением принялся за устранение выяснившихся недостатков. А те были довольно значительными. Из-за различных неисправностей на марше из строя вышло около 30 процентов танков. Возникли проблемы и со снабжением горючим. Гудериан работал в лихорадочном темпе, стараясь повысить уровень боеготовности трех танковых дивизий своего 16-го корпуса. На политическом небосклоне появились новые тучи, на этот раз сгустившиеся над Чехословакией. Яблоком раздора стало немецкое меньшинство в Судетах. Учения осени 1937 года, на которых Гудериан выступал в качестве посредника, выявили серьезные упущения в деятельности тыловых служб, повторившиеся и во время марша по Австрии. Война осенью 1938 года казалась вероятной (в мае Гитлер отдал Кейтелю приказание готовиться к вторжению в Чехословакию), и нельзя было терять ни дня. Однако в строю находилась лишь малая толика танков Т-III и Т-IV, а их оснащение рациями продвигалось явно недостаточными темпами.
Как обычно, теория танковых операций далеко опережала практические возможности. В работе, написанной в 1937 году в ответ на критику, прозвучавшую на страницах официального издания Генерального штаба «Военно-научного обозрения», формулировалась оригинальная концепция создания быстрых танковых групп, оперировавших самостоятельно. Гудериан поставил на обсуждение тему: «…Пока наши критики не предложат новый и лучший метод успешной наземной атаки, не являющейся самоубийством, мы будем и дальше полагаться на танки, использованные надлежащим образом…» Его вера основывалась на стратегической скорости: «…Быть способным двигаться быстрее, чем прежде, продолжать движение, несмотря на огонь противника, и, таким образом, затруднять ему создание новых оборонительных позиций». Это существенно отличалось от доводов, обычно приводимых другими, – о скорости как средстве тактической защиты от огня противника, чему Гудериан никогда не придавал особого значения, считая, что «…лишь при исключительно неблагоприятных обстоятельствах неприятельская артиллерия сможет оказать серьезное воздействие на передвижение танков». Как обычно, он не мог сдержать свое сардоническое остроумие:
– Говорят «Мотор – это не новое оружие, а просто новый метод перевозки оружия вперед». Хорошо известно, что двигатели внутреннего сгорания не стреляют пулями…
Такие уколы на совещаниях или в статьях не прибавляли ему друзей из числа оппонентов в высоких чинах, у которых напрочь отсутствовало чувство юмора.
Донесения с мест, где в 30-е годы происходили танковые бои, не очень благоприятствовали делу Гудериана. В 1935 году итальянские легкие танки плохо зарекомендовали себя в войне со слабо вооруженными эфиопами. То же самое – ограниченный опыт японцев на Дальнем Востоке, имевших танки высокого качества, и в Испании, где в бой бросили устаревшие T-I, входившие в состав легиона «Кондор». Это было сделано по совету майора риттера фон Тома и принесло плачевные результаты. И фашисты, и республиканцы применяли танки, первые – немецкие и итальянские, а вторые – русские, в небольших количествах. Танковым войскам не оказывалось должной поддержки, а потому те не могли достигнуть серьезных успехов.
Тома, баварец и холостяк с очень переменчивым настроением, слал Гудериану раздражавшие того донесения, в которых сообщалось, что танки не оправдали себя, и нет никакой надобности оснащать рацией каждую машину. Донесения поступили в тот критический период, когда Гудериан с огромным трудом выбивал фонды на закупку нового оборудования, и мешали его усилиям по наращиванию мощи танковых войск. Гудериан упорно доказывал, что танки в Испании применялись там, где их не следовало применять. В книге «Внимание! Танки!» он заявлял: «Ни война в Абиссинии, ни гражданская война в Испании не могут считаться, по нашему мнению, «генеральной репетицией» относительно эффективности бронированных боевых машин». Однако с его стороны это было лишь попыткой обструкции. Факт оставался фактом, операции сестры танковых войск, бомбардировочной авиации, рассматривались именно в этом свете, как демонстрация наилучшего средства, способного принести победу в войне. Леденящие кровь репортажи о воздушных налетах, в результате которых погибли тысячи людей и разрушались сотни зданий, печатались на первых страницах мировой прессы и усиливали позиции теоретиков воздушной войны, утверждавших, что с помощью ударов по гражданскому населению можно достичь решающего перелома в ходе войны. Танки не могли похвастать подобными достижениями и потому пользовались гораздо меньшим почетом и при распределении приоритетов в отношении финансирования стояли гораздо ниже авиации.
Гудериан искренне уверовал в справедливость своих требований и опасался, что оппоненты отнимут у Германии плоды его трудов. Вне всякого сомнения, он присвоил себе роль военного апостола. Иногда поступки Гудериана были нетипичными для него, и объяснялось это неимоверно возросшим нервным напряжением. Так, в 1938 году на учениях в присутствии Гитлера случилась ужасная путаница, причиной которого были бессмысленные приказы командира штаба 1-м танковым полком. Гудериан был в бешенстве. На разборе учений Браухич и генерал фон Бласковиц ограничились тем, что слегка пожурили офицеров, проявивших некомпетентность, а возможно, даже втайне позлорадствовали, став свидетелями подобного провала в одной из частей Гудериана. Однако Гудериан построил своих нерадивых подчиненных в шеренгу и без обиняков высказал все, что о них думал. Там присутствовал и его старший сын, тогда молодой офицер. По его воспоминаниям, сцена была ужасной. Отец метал громы и молнии, однако младшие офицеры, сослуживцы сына, восприняли это как должное. Необычным оказалось и то, что вслед за этим разносом Гудериан понизил в должности несколько старших офицеров, к чему прибегал весьма редко. Он привык извлекать максимальную пользу из всего, что было в его распоряжении – людей, пространства и техники.
Стрессы и перегрузки, которым подвергались начальники Гудериана, начали теперь отражаться и на нем самом. Бек, трагическая фигура, не сумевший превратить свои убеждения в дела, принадлежал к числу тех очень немногих старших офицеров, которым хватило проницательности, чтобы понять – Гитлер представляет собой угрозу для Германии. Бек не оставлял попыток убедить Браухича занять твердую позицию в деле Фрича, в феврале 1938 года ложно обвиненного в скандальном поведении. Браухич отклонил предложение Бека. Убежденный, что нападение на Чехословакию явится непоправимой ошибкой, Бек осмелился возражать самому Гитлеру на том основании, что Германия не готова к войне. Однако Браухич и здесь не решился бросить вызов избранному представителю народа и предал Бека. С этого времени, что бы ни делали генералы, ничего, кроме открытого мятежа, не могло остановить Гитлера. Бек подал в отставку, начались поиски более покладистого начальника штаба. Возможным преемником Бека в течение некоторого времени считался Гудериан. Об этом вспоминал генерал Вермонт, с 1933 по 1939 год часто встречавшийся с ним и вынесший из этих встреч впечатление о нем как о «…страстном танкисте – и ничего больше». Вряд ли кандидатура Гудериана на авторитетный и очень высокий пост начальника генштаба рассматривалась всерьез. Уже одно упоминание об этом не могло не вызвать антагонизма среди встревоженных генералов. Гудериану не только не хватало необходимого генеральского стажа и престижа для такой августейшей должности, но вдобавок он был 138 представителем фракции военного меньшинства и явным фаворитом Гитлера. В конце концов, дела у Бека принял Франц Гальдер и продолжил линию оппозиции Гитлеру, хотя и с меньшим рвением.
Диалог между Гитлером и Гудерианом теперь приобрел характер личных контактов. Приглашения на обед или в оперу неизменно приводили к дискуссиям о проблемах танковых войск. Привычка отводить Гудериану ведущую роль в военных операциях стала почти формальностью. Так, 16-му корпусу после Мюнхенского соглашения, отсрочившего войну, поручили оккупировать Судетскую область. 5 октября Гудериан писал Гретель о тех «страданиях и преследованиях», которые пришлось вынести немцам при чешской власти – они «потеряли всякую надежду». В «Воспоминаниях солдата» он повествует о восторженных толпах, приветствовавших фюрера и его войска. Когда Гитлер сел в автомобиль Гудериана, «он в очень дружеской манере пожал мне руку… Очень великий человек!» – писал Гудериан. «Такая победа без единого взмаха меча – пожалуй, беспрецедентное явление в истории. Разумеется, это стало возможным только благодаря тому, что в наших руках был новый, острый меч, и мы проявили твердую волю пустить его в ход, если бы мирные средства оказались исчерпанными. Этот отважный человек преследовал очевидные цели, не оставляя ни у кого ни тени сомнений».
Далее он рассказывал об оккупации: «…укрепления противника оказались не такими сильными, как о них думали, но все же лучше брать их таким способом». О «…нескрываемом удовлетворении каждого, включая министра иностранных дел, фон Риббентропа, что войны удалось избежать». Говорил и о том, что с Рейхенау у него нет никаких расхождений: «Мы пришли к полному согласию. От его штаба было мало пользы. Жаль!» В тот момент в Германии, пожалуй, мало кто не согласился бы с Гудерианом в его оценке Гитлера. Несправедливый Версальский договор был ликвидирован, и при этом не пришлось пожертвовать ни одной человеческой жизнью. Однако долговременные последствия этого шага оказались более зловещими. Тогда Гудериан не придавал им особого значения, настолько некритичным было его отношение к фюреру.
Когда программа перевооружения стала набирать темпы, выяснилось, что ресурсов катастрофически не хватает. Австрийский ломоть оказался не по зубам германской экономике, и на горизонте замаячил призрак инфляции, тем более что Гитлер, проглотив Судеты, готовился к захвату всей Чехословакии. Политика министра экономики, доктора Шахта подвела финансы страны к пропасти. Присоединение Австрии и Судет скорее увеличило, а не уменьшило долг Германии. В 1937 году Шахт установил ограничения на военные расходы как по времени, так и по количеству, и в январе 1939 года, будучи президентом рейхс-банка, предложил министру экономики объявить Рейх банкротом, отказавшись предоставить очередную ежемесячную ссуду. По словам Геринга, уполномоченного по выполнению четырехлетнего плана, Шахта сразу же уволили. Однако мировое общественное мнение уже было настроено против Германии, и Гудериан, посетивший Британию в это время, должен был почувствовать такую перемену.
Когда в марте 1939-го была оккупирована вся Чехословакия, и Гитлер стал оказывать давление на Польшу, в умах генералов уже не оставалось сомнений относительно того, по какому пути их ведут. По отношению к гитлеровскому режиму и его политике сотрудников генштаба, как и гражданское население, можно было условно разделить на три категории. К первой категории относились такие, как Гудериан, те, кто приветствовал гитлеровский режим как средство возрождения престижа и авторитета Германии, кто гордился армией, которую они строили заново, и кто был зачарован новыми видами оружия. Вполне понятно, что это чувство обостряло честолюбивое желание увидеть свои идеи воплощенными в действительность. Эта группа, пожалуй, очень опасалась поляков и ненавидела коммунистов. Западные державы являлись противовесом для их весьма агрессивных устремлений, потому что были слишком сильны. Вторая категория включала военных и гражданских лиц, при Гитлере лишившихся своих должностей или третировавшихся им, и потому питавших к нему неприязнь – например, Гаммерштейн-Экварт и Шахт, а также Бек, выступавший за мир главным образом потому, что считал, что Германия не готова к большой войне. В этом отношении Гудериан был с ним согласен, потому что слишком хорошо знал несовершенства танковых войск и всей остальной армии. И, наконец, третья категория – огромное большинство, те, на кого Гитлер одел свой хомут, кто соглашался со второй категорией, но не подали в отставку, не были уволены и продолжали тянуть лямку, стараясь не слишком глубоко вникать в суть дел, которыми они занимались. Бек и его единомышленники постепенно создадут движение активного сопротивления. Гальдер будет обсуждать с заговорщиками планы убийства Гитлера, когда наступит подходящий момент, и при этом станет лавировать и давать туманные обещания, а когда дойдет до дела, пойдет на попятную, ссылаясь на присягу на верность Гитлеру, принятую войсками 3 августа 1934 года, или на чувство долга перед армией в надежде, что, оставаясь на службе и не уходя в отставку, удастся сделать что-нибудь полезное. Однако, оспаривая некоторые планы Гитлера, тем не менее, Гальдер выполнял его приказы и продолжал заниматься подготовкой войны.
Такой же линии придерживался и главнокомандующий фон Браухич, вторая жена которого очень симпатизировала нацистам. Фон Браухич безучастно наблюдал, как генеральный штаб из мозга армии превращается в механизм исполнения решений политического руководства. Он лишь изредка делал попытки навести относительный порядок в армейской иерархии, пресечь кумовство и коррупцию. В Австрии и Судетах он вместе с Гитлером наблюдал за триумфом Гудериана и решил того попридержать, сначала в союзе с Беком, а затем с Гальдером, то ли из страха, что Гудериан, сочувствовавший нацистам, может оказаться опасным соперником, то ли просто из зависти. Точной причины мы теперь уже не узнаем. Однако с этого времен становится очевидным, что противники Гудериана перенесли центр тяжести своей критики с его идей на личность автора.
Существовал еще один фактор, который не могли игнорировать ни военные, ни гражданские деятели, хотя его значение временами преувеличивали. Имеется в виду культ личности Гитлера. Немалая часть населения смотрела на него как на бога, поднявшего Германию из глубин депрессии, сократившего безработицу и вернувшего народу чувство гордости за свою родину. Геббельс поддерживал эту идею. Низшие слои германского общества относились к чести своей страны с не меньшим благоговением, чем высшие. Политическое чутье, которым генеральный штаб никогда особенно не отличался, на этот раз не подвело его диссидентствующих сотрудников, понявших, что без поддержки народа любая попытка обуздать Гитлера обречена на провал. Они еще не забыли вид революционных солдат и толп в 1918 году, а Гитлер, пожалуй, был самым способным демагогом своего времени, обладавшим даром наэлектризовывать многотысячные толпы. Он очень ловко облекал все, что делал, в одежды кажущейся законности и справедливости.
Но даже в этом случае старшие германские офицеры, наблюдавшие методы его Добровольческого корпуса вблизи и знавшие, что ядро нацистской партии состояло из закаленных ветеранов, неспособных реадаптироваться к нормальной жизни, не должны были питать иллюзии относительно дел, которые эти люди могли натворить. Уж о преследованиях евреев они не могли не знать. Есть данные, подтверждающие, что Рейхенау, например, одобрял подобную политику. Гудериан уклонялся от этой темы. Во всяком случае, его причастность к расовым преступлениям не задокументирована, что, впрочем, едва ли должно удивлять. Хоть Гудериан и ненавидел коммунистов и с опасением следил за возрождением Польши, ему нельзя приписать какие-либо расовые или религиозные предрассудки. Ничего в его произведениях не дает оснований для предположений на этот счет, скорее наоборот. Можно с полной уверенностью заявить, что немецкие офицеры были совершенно слепы, если в 1938 году не могли распознать надвигающуюся опасность мировой бойни. В то же время они, конечно, не могли предвидеть «Конечного решения» и всех его ужасных последствий, потому что в то время этот кошмар был просто невообразим.
Существовал рубеж, перейдя который Гитлер и его соратники не могли не потерять авторитет Гудериана. Речь идет в данном случае о деле Фрича. Возмущение Гудериана тем, как обошлись с покойным Главнокомандующим, беспардонной клеветой и невнятным оправданием, сквозь зубы произнесенным Браухичем, не предназначалось только для страниц «Воспоминаний солдата». Та откровенность, с которой Гудериан выразил свое уважение к Фричу на параде в Гросс-Борне в августе 1938-го, устроенном в честь бывшего главкома, ни у кого не вызывала сомнений относительно того, на чьей стороне его симпатии. Несмотря на присягу, данную Гитлеру, Гудериан упрямо соблюдал старые прусские традиции – воздерживался от одобрения захвата Гитлером остальной части Чехословакии в марте 1939 года, однако, как обычно бывало в сложных политических ситуациях, в действие вступил механизм личной безопасности. В «Воспоминаниях солдата» нет комментариев, просто рассуждение о его отношении к военным обязанностям и описание работы по отбору из чешских арсеналов военной техники и снаряжения для нужд вермахта. Воздержавшись от протеста, позднее Гудериан не стал задним числом оправдывать зло, причиненное негерманскому народу. С другой стороны, Гудериан был слишком доверчив. Его старший сын вспоминает: «Мы были настроены скептически, потому что Германия свернула с законного пути объединения всех немцев в одно государство». Позднее он задал отцу вопрос, и, отвечая на него, Гудериан воспользовался «…аргументом, я думаю, исходившим от Гитлера, что необходимо уничтожить авианосец в середине Германии, принимая во внимание отношение западных стран». В 1939 году Гудериан слишком охотно поверил складным басням Гитлера.
Что касается Гретель, то в самый пик кризиса в сентябре 1938 года та заняла иную, более сдержанную позицию. Часть эйфории улетучилась к 29 сентября, когда она писала: «Самым чудесным подарком было бы сегодня известие из Мюнхена, что мир сохранен. Если это не удастся, нам понадобится вся наша храбрость и вера. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы быть достойной женой и матерью воинов». Конечно, Гудериан, сталкиваясь с проблемами в личных делах, неизменно полагался на поддержку жены, однако нет основания думать, что он внимательно прислушивался к ее суждениям по политическим вопросам. В это время он вот-вот должен был стать инструментом политического маневра, одним из нескольких невольных пособников Гитлера, задумавшего разрушить военную иерархию. Одним из залогов политического успеха Гитлера являлась раздача обещаний, на которые тот не скупился, одним обещая одно, а другим совершенно противоположное. Продолжая эту политику, фюрер, похоже, смог вбить клинья между различными группами работников генерального штаба. Трудно сказать, имел ли он в виду какую-то определенную цель, или сделал это просто так, на всякий случай. Не исключено, что, увидев в Гудериане и командовании танковыми войсками источник раскола в вооруженных силах, он воспользовался ими, чтобы расширить существовавшую брешь. В октябре 1938 года Гитлер предпринял вмешательство в военные дела, якобы для укрепления командования танковыми войсками, и предложил (очевидно, с подачи Браухича и при поддержке последнего) создать пост начальника мобильных войск, которому бы подчинялись все моторизированные войска – танки, пехота и кавалерия. Гудериан, не зная, что изменения уже одобрены Гитлером, отказался, поскольку этот пост не давал ему достаточно власти, чтобы преодолеть сопротивление ретроградов в Верховном Командовании. Свои соображения он подробно изложил Гитлеру (после того как вмешался Бодевин Кейтель), тот успокоил его, пообещав предоставить возможность личного обращения к фюреру, если ему начнут чинить препятствия. Чтобы окончательно умаслить Гудериана, ему присвоили звание генерала танковых войск, однако, как он писал впоследствии: «Естественно, о том, чтобы я напрямую обратился в письменном виде к Гитлеру, никогда даже не возникало и вопроса, несмотря на трудности, появившиеся сразу же».
Такова суть версии, изложенной Гудерианом в «Воспоминаниях солдата». Однако его старый друг, Герман Балк, работавший в то время в штабе в отделе In6 и занимавшийся вместе с полковником фон Шеллом моторизацией, говорит, что пост начальника мобильных войск был создан по подсказке Шелла в рамках козней Браухича и Бека (линию которого затем продолжил Гальдер), не желавших, чтобы Гудериан играл значительную роль. Шелл, позднее ставший помощником статссекретаря, свел на нет попытки Балка скоординировать политику в отношении танков и моторизированных войск, и тогда Балк попытался устроить встречу для устранения разногласия. Усмехнувшись, по словам Балка, Гудериан согласился, а вот Шелл отказался наотрез. Этот отказ был неизбежен, если подобные козни действительно имели место, и если он действовал по указке главнокомандующего. Доказательств в поддержку этой версии пока нет. Гудериан, похоже, не знал об этих кознях, хотя, с течением времени, несомненно, понял, что кое-кто в военной верхушке вставляет ему палки в колеса. Интересно, однако, что он не держал зла на Шелла и позже даже помог ему, когда тот попал в беду. Но это была уже вторая попытка увести Гудериана в сторону, последовавшая сразу же после того, как пошли слухи о его возможном назначении главой генерального штаба.
Гудериан вполне обоснованно считал, что, будучи генерал-лейтенантом и командиром 16-го корпуса, сможет добиться более внушительных успехов. Как и следовало ожидать, все его усилия добиться скоординированности действий кавалерии и танковых соединений наталкивались на неослабевающее сопротивление. Гудериан стал политическим катализатором, а не военным коагулянтом. В то же время он начал завоевывать признание даже у своих противников, как человек, к мнению которого прислушивался сам фюрер, и который в трудную минуту мог выступить в роли посредника, чтобы уменьшить все увеличивавшийся разрыв в отношениях между ними и главой государства. Пока что противники пытались держать его под башмаком, давая возможность заниматься стерильной в политическом отношении деятельностью, имея в виду политику принятия больших решений. Гудериану позволили тратить как угодно энергию свою и своего небольшого и преданного штаба на бесплодные усилия объединить еще не сформированные как следует танковые войска и кавалерию. Его подход к проблеме был бескомпромиссным в главном. Гудериан пытался поставить перед кавалерией новые задачи, вытекавшие из ее современной роли, позволившие ей действовать эффективно в такой войне, какую он себе представлял. Однако наставления и уставы, которые Гудериан привел в соответствие с современными требованиями и убеждал генштаб принять, были отвергнуты. Кавалерия успешно уклонялась от любых предложений по модернизации, так как не хотела пересаживаться с лошадей на технику, и ощущала поддержку главнокомандующего и начальника генштаба.
Было объявлено, что в случае мобилизации Гудериан займет пост командира резервного пехотного корпуса. Это обрекало его на роль статиста и изолировало от бронетанковых войск, одним из основателей которых он являлся. Либо хорошо рассчитанное оскорбление – вполне логичный шаг со стороны тех, кто строил против него козни, – либо глупость, подлившая масла в огонь. Гудериан пишет: «Потребовалось приложить немало сил, чтобы добиться отмены этого приказа». В этом не приходится сомневаться. Скорее всего, это Гудериану пришлось пустить в ход свою дружбу с Кейтелем. Однако сам он по этому поводу хранит молчание, и нам остается лишь строить догадки, как именно обстояло дело. Не удивительно, однако, что в этот сложный момент труды, вышедшие из-под его пера, отражают пессимистические тенденции, крайне нехарактерные для Гудериана. Возможно, он чувствовал, что традиции слишком сильны.
Лето 1939 года прошло в суматохе интенсивной подготовки к войне, в которой Германия могла победить лишь чудом. Парады в Берлине, когда танки Гудериана шли фалангой по улицам и площадям под одобрительные крики сотен тысяч обывателей, вызывая уважение иностранных наблюдателей, а самолеты Геринга с воем проносились над головами, являлись лишь фасадом, скрывавшим реальное положение дел. Однако они должны были создать впечатление, которое было частью огромного блефа, задуманного Гитлером. Гудериан же, не вникая в политические мотивы, коротко отозвался об этом бряцанье оружием как о «скорее утомляющем, чем внушительном» зрелище. Как и многие представители новой механизированной армии, он уделял мало внимания внешней стороне дела, хотя и понимал, насколько важно иметь удобную и красивую форму, которая нравилась бы солдатам. Его танкисты были одеты в эффектные черные комбинезоны и такие же береты. Во многом схожую форму приняли в танковых войсках Великобритании.
Кризис нарастал, и Гудериан вскипал всякий раз, когда видел, как впустую тратятся время и силы. Честолюбие подстегивало его, соперники из армейской верхушки держали его на коротком поводке и не давали достичь даже ближайших целей. И все же, хотя в этой борьбе Гудериан тратил, казалось бы, всю энергию, он умел находить возможность расслабиться. На военные дела уходило практически все время, однако, когда подворачивался случай, он отодвигал работу на задний план, правда, ненадолго. В отличие от Шлиффена Гудериан не мог не получить удовольствие от вида красивой долины, «не имевшей никакого значения в военном отношении». Не мог, как Роммель, сидеть в опере и в то же время размышлять о том, как в предстоящем наступлении развернуть лишний батальон. У создателя танковых войск было много общего с его британским коллегой, Перси Хобартом, человеком неистощимой энергии, таланта и рвения, зачастую расходуемого на борьбу с ветряными мельницами. Ему тоже ставили палки в колеса и пытались направить по ложному пути. Каждый из них в моменты серьезнейшего стресса мог писать трогательные, нежные письма своей жене и сбрасывать с плеч тревоги и волнения военной службы, переступив порог родного дома.
Однако в августе 1939 года путь к дому становился все более далеким. Событие, которое потребует неимоверного напряжения всех сил и способностей, должно было вскоре поглотить их всех.
Глава 6
РЕВАНШ В ПОЛЬШЕ
В течение всего лета напряжение в отношениях с Польшей росло, во многом благодаря усилиям германских спецслужб. Гудериан и его штаб были заняты разработкой планов больших учений, на которых механизированным дивизиям предстояло подвергнуться очень серьезной, по сравнению с предыдущими, проверке. Эти маневры требовали проведения первых стадий мобилизации. Во всех частях никак не заканчивалось обучение экипажей. В учениях предполагалось задействовать свыше 3000 танков, но лишь 98 из них – Т-III, и 211 – Т-IV, т. е. большую часть составляли танки устаревших типов, легкие Т-I и Т-II. Однако почти во все части уже поступили системы связи, оснащенные самой современной техникой. Значительно улучшилась и работа частей тылового обеспечения. Затем произошли изменения, которые вряд ли можно назвать неожиданными. 22 августа Гудериану приказали принять командование вновь сформированным 19-м корпусом, начальником штаба которого являлся Неринг. Этот корпус дислоцировался в Гросс-Борне под кодовым наименованием «Штаб укрепрайона Померания», и занимался строительством полевых укреплений вдоль границы с Польшей. На следующий день Гитлер объявил о подписании с Советской Россией пакта ненападении и приказал своим вооруженным силам 26 августа атаковать Польшу. Подготовка была еще в самом разгаре, мобилизация только начиналась, но механизированные части находились уже в полной боевой готовности. Некоторые из них еще в июле доукомплектовывались резервистами.
Способность Польши защищать себя главным образом базировалась на яростной решимости отстоять вновь обретенную, причем совсем недавно, независимость. Современного оружия у нее почти не имелось, только 255 танков, в основном устаревших типов, и 360 самолетов против 1250 у Германии. Что касается методов ведения боевых действий, то польское командование полагалось на линейную оборону и позиционную войну с участием конницы и пехоты так, как в 1920 году. Подобных методов придерживались и западные союзники Польши – французы и англичане. Быстрой помощи от них ожидать не приходилось, поскольку для мобилизации огромных армий, унаследованных от предыдущей эпохи, им требовались недели. Да и сама Польша никак не могла успеть мобилизовать все свои вооруженные силы, которые по штатам военного времени должны были состоять из 45 дивизий и 12 бригад. Немцы просто не дали для этого времени. Всему остальному миру, к своему огромному удивлению, предстояло узнать, что у Польши не осталось ни малейших шансов – шесть танковых и четыре легких дивизии при массированной поддержке с воздуха смогли за несколько дней достичь того, на что остальным 45 немецким кавалерийским и пехотным соединениям потребовались бы недели и даже месяцы. Как выразился профессор Майкл Говард: «В 1939-40 гг. немцы достигли почти уникальных успехов, если учесть, что практический опыт был минимален… они сумели по-настоящему оценить значение технических новинок для военной науки, взяв их на вооружение и создав новую доктрину. Мне трудно вот так, экспромтом, подыскать аналогичный пример из истории. Обычно обе стороны начинают одинаково и делают ошибки». Если бы Говард вместо слова «немцы» употребил «Гудериан и его приверженцы», то был бы совершенно прав.
По иронии судьбы, Гудериану не довелось принять участие в первом, основном, ударе бронетанковых сил, действующих в составе группы армий «Юг», которой командовал генерал-полковник Герд фон Рунштедт (начальник штаба – фон Манштейн). Удар на Варшаву наносили две танковых и три легких дивизии из Силезии. Местность благоприятствовала продвижению танков. В авангарде находился 16-й корпус, выпестованный Гудерианом. Теперь им командовал генерал кавалерии Эрих Гепнер. Наступление развивалось стремительно с первого же дня войны, 1 сентября. По дипломатическим причинам война началась на четыре дня позже – а должна была начаться 26 августа. 19-й корпус Гудериана, имевший в своем составе три дивизии – 3-ю танковую и 2-ю и 20-ю моторизированную (причем последние две не имели ни единого танка), – возглавлял наступление группы армий «Север» (генерал-полковник Федор фон Бок) и 4-й армии (генерал артиллерии Гюнтер фон Клюге) и встретил гораздо более сильное сопротивление в «Польском Коридоре», выполняя задачу потенциально менее выгодную. Поляки располагали сильно укрепленными позициями, вдобавок продвижение немцев затруднялось двумя естественными водными преградами – реками Вислой и Браке. И все же именно масштаб этой сложной задачи дал Гудериану возможность продемонстрировать универсальность и маневренность своего детища при минимуме времени на подготовку.
24 августа – в канун сражения, как он ошибочно полагал, – Гудериан написал бодрое письмо Гретель: «Нам нужно держать ухо востро и готовиться к напряженнейшей работе. Надеюсь, все пойдет хорошо и закончится быстро… Что касается западных держав, не ясно, что они предпримут, хотя сюрпризы исключить нельзя, но теперь у нас есть, что этому противопоставить.
Ситуация в целом улучшилась, мы можем приступить к работе, уверенные в победе…» Одобрительная ссылка на пакт с СССР, который Гудериан приветствовал, как начало наведения мостов с Россией. Он понимал, как волнуется сердце матери за своих двух сыновей, ведь оба служили в армии и вскоре вместе с остальными танкистами должны были принять крещение огнем. Однако: «Пожалуйста, будь мужественной женой солдата и, как это часто бывало и раньше, примером для других. Мы сами связали свою судьбу с военными тревогами и теперь должны с этим мириться».
Гудериан нигде не показывает, что его мучают угрызения совести в связи с нападением на Польшу. Было бы удивительно, если бы он испытывал что-либо похожее. Для многих пруссаков Польша являлась неестественным, уродливым образованием, наростом, нацией, появившейся на свет за счет коренных прусских земель. С 1918 года она представляла постоянную угрозу для восточной границы Германии. Немецкой пограничной охране на востоке приходилось отражать набеги как большевиков, так и поляков. Особое удовольствие Гудериану доставляло обстоятельство, что предостояло принять участие в возвращении прежней семейной собственности. В письме к Гретель он говорит: «…Старые семейные поместья, Гросс-Клония, Кульм приобретают теперь особое значение… Случайно ли эта роль отведена мне?» Однако Гудериан не присутствовал на совещании главнокомандующих, которое проводил Гитлер 22 августа, хотя, вне всякого сомнения, он был в курсе того, что Браухич обещал фюреру «быструю войну». И хотя слухи, ходившие в высших военных кругах о том, что англичане и французы на этот раз не пойдут на компромисс, вероятно, не обошли Гудериана стороной, о секретном приказе Гитлера также от 22 августа он вряд ли мог слышать: «Я приказал перебросить на восток мои части «Мертвая голова» с заданием убивать без жалости и пощады всех мужчин, женщин и детей польской национальности или польскоязычных». И если бы даже знал, все равно ничего не смог бы этому противопоставить, ведь политические и военные круги Германии в своей деградации уже миновали ту точку, до которой поворот на 180° еще был возможен. Генералы и офицеры, у которых варварские расправы над мирным населением вызывали отвращение, могли лишь в некоторой степени смягчить худшие проявления зла, творившегося чудовищем, появившимся с их благословения и при их поддержке. Для восстания или каких-либо актов открытого неповиновения эти офицеры были слишком неорганизованны, кроме того, такие действия шли в разрез с традиционным менталитетом большинства из них. Те, кто никогда не оказывался в ситуации, подобной сложившейся в 1939 году в Германии, склонны утверждать, что поведение генералов должно было быть иным, но следует взглянуть на ситуацию с точки зрения генералов и задать себе вопрос, сколько генералов англо-американских войск осмелилось бы заявить открытый протест, столкнувшись с акциями, вызывавшими их неприятие, такими, как бомбардировки гражданских объектов, означавшими тотальную воздушную войну против гражданского населения?
Гудериан, как и следовало ожидать, решил нанести главный удар на правом фланге своего 19-го корпуса силами 3-й танковой дивизии, которая могла проникнуть глубоко в тыл противника, используя выгодный ландшафт местности. С обоих флангов полоса наступления дивизии проходила между двух рек. Действуя таким образом, Гудериан сможет быстро захватить семейный очаг в Гросс-Клонии. Обе моторизированные дивизии должны были наступать в менее выгодных условиях – чувствуется, что Гудериан придавал их роли мало значения.
Он находился в передовой колонне 3-й танковой дивизии в штабном бронеавтомобиле новейшей конструкции, оборудованном радиостанцией, позволявшей поддерживать связь как со штабом корпуса, так и с любыми другими частями, входившими в его состав. Описание первого дня боевых действий, данное в «Воспоминаниях солдата», изобилует драматическими ситуациями, когда негодование и нетерпение Гудериана достигли критической точки. Все недостатки, выявленные в предыдущие десятилетия на учениях, которых он так опасался, никуда не исчезли. Первыми гнев Гудериана вызвали артиллеристы, в утренний туман открывшие без приказа пальбу наугад. Его броневик попал в вилку, и водитель, испугавшись, свернул в кювет. Затем он прибыл к реке Браке и обнаружил там полный застой. Наступление приостановилось, и на месте, чтобы отдать необходимые распоряжения и возобновить движение, не оказалось ни единого старшего командира. Когда до семейного поместья Гудерианов было уже рукой подать, командир 6-м танковым полком вдруг остановился, посчитав, что водный рубеж слишком сильно укреплен, командира же дивизии, Гейра фон Швеппенбурга нигде невозможно было отыскать. Гейра, по его словам, вызвали в штаб группы армий на совещание: непростительное легкомыслие со стороны командира необстрелянной, совершенно не имеющей боевого опыта части, нуждающейся в его личном руководстве, которую нельзя было ни на миг бросать на произвол судьбы. Пример подал молодой командир танка, обнаруживший уцелевший мост, очевидно, впопыхах не взорванный поляками. Его инициатива, одобренная командиром 3-й мотопехотной бригады, опять привела войска в движение. Вскоре пехота при поддержке танков переправилась через реку практически без потерь. Пострадала лишь уязвленная гордость Швеппенбурга, громкие протесты которого против вмешательства Гудериана были слышны еще много лет спустя. Швеппенбург, разумеется, завидовал Гудериану, обогнавшему его в плане карьеры. Его жалоба на то, что 1 сентября 1939 года с ним обошлись несправедливо, полностью безосновательна, ведь в решающий момент его не оказалось в нужном месте, он не выполнил приказ командира корпуса.
Его штаб, а также пехотные офицеры побаивались польской кавалерии, и это беспокоило Гудериана, который объезжал войска, появляясь то здесь, то там, и пытался вселить уверенность в солдат и офицеров, впервые оказавшихся под огнем неприятеля. Командир, приказавший отступать при известии о приближении польской кавалерии, вызвал у него презрение. Строки, в которых Гудериан описывает охватившие его при этом чувства, вызывают улыбку: «Когда ко мне вернулся дар речи, я спросил командира дивизией, слышал ли он, чтобы кавалерия противника когда-либо смогла обратить в бегство померанских гренадеров». Последовало заверение, что позиции будут удержаны. Лишь благодаря личному руководству Гудериана, все время находившегося в авангарде атаки, удалось организовать наступление мотопехотной дивизии на Тухель. Этот первый двадцатичетырехчасовой опыт имел жизненно-важное значение для обретения танковыми войсками уверенности. Гудериан, ни на минуту не выпускавший нитей командования на передовой из своих рук и не вылезавший из гущи боев, своим бесстрашием и безусловным авторитетом сделал победу просто неизбежной. Несмотря на ворчание некоторых старших офицеров, большинство солдат и офицеров по достоинству оценили заслуги своего командира. Его талант произвел на них глубокое впечатление. На фотографиях, сделанных после 1-го сентября, на лицах солдат, разговаривающих с Гудерианом, легко читается откровенное обожание.
Поляки дрались отчаянно, но их сопротивление было все же разрозненным. Так, Поморская кавалерийская бригада отважно атаковала танки 3-й танковой дивизии. Это было одной из многих бесполезных попыток предотвратить катастрофу. Развертывание поляками своих войск сразу же затормозилось из-за налетов немецкой авиации на центры коммуникаций. Воспользовавшись этим, немецкие танки могли, почти не встречая сопротивления, совершать глубокие рейды и уничтожать колонны противника прямо на марше, помогали пехоте и саперам штурмовать укрепления, передвигались по пересеченной местности, обходя противников с фланга всякий раз, когда фронтальная атака терпела неудачу. Танки постоянно были в движении и действовали совершенно самостоятельно в рамках организационной структуры танковой дивизии со всеми службами. Не баловала их поддержкой и бомбардировочная авиация, совершавшая налеты главным образом на объекты в глубоком польском тылу. Средства, обеспечившие непосредственный контакт между наземными войсками и ВВС, еще находились в зачаточном состоянии. Не удивительно – люфтваффе не очень-то горели желанием оказывать прямую поддержку армии. В параграфе 16 полевого устава ВВС говорилось: «Задачей люфтваффе является служить этой цели [разгрому вооруженных сил противника и подавления воли противника к сопротивлению] ведением войны в воздухе как части общего ведения войны». Генерал-лейтенант Вольфрам фон Рихтгофен, экспериментировавший с тесной воздушной поддержкой наземных вооруженных сил в Испании и позднее завоевавший себе репутацию командующего воздушным флотом, осуществлявшим самые эффектные, опустошительные операции в тесном контакте с танковыми дивизиями Гудериана, был противником пикирующего бомбардировщика.
Трудности, с которыми столкнулась 3-я танковая дивизия, явились, скорее, результатом плохой организации работы тыловых служб, а не сопротивления противника. Небольшие танки Т-I и Т-II с их слишком тонкой броней не могли выдержать попадания снарядов даже легкой полевой артиллерии поляков и огня из противотанковых ружей. Танков T-I II и Т-IV было очень мало, хотя обслуживали их экипажи из парадных частей, что давало несомненное преимущество. Однако вечные проблемы с запчастями и горючим на восточном берегу реки Браке рассекли 3-ю танковую дивизию надвое, чего вполне можно было бы избежать, если бы танки не встали намертво с пустыми баками, а в это время колонны автоцистерн с горючим простаивали в ожидании приказа двигаться вперед, к танкам, израсходовавшим горючее к концу первых суток. Штаб корпуса во главе с Нерингом, а также дивизионные и полковые штабы не оставляли без внимания ни одну неувязку или поломку, стараясь решать все проблемы на месте своими силами, когда сопротивление поляков в «Коридоре» было сломлено к 5 сентября, и в боях наступило временное затишье. Решающий вклад в победу внес корпус Гудериана, отрезавший пути отхода для основных польских формирований и отразивший все их попытки вырваться из окружения. Таким образом, бронетанковые войска сделали все, на что, по утверждению Гудериана, были способны – прорвали лобовой атакой оборону противника, вели преследование его отступающих частей и удерживали позиции, подвергаясь давлению противника – и все это совершалось в том молниеносном темпе, который, как настаивал Гудериан, ни в коем случае нельзя терять.
Описывая в письме к Гретель от 4 сентября первый день боев, он подшучивает над своими успехами, скорбит о павших и отдает должное неприятелю. «Серьезные потери были нанесены нам у Гросс-Клонии, где танковая рота потеряла одного офицера, одного курсанта и восемь солдат из-за внезапного исчезновения утреннего тумана [несмотря на воздушные налеты, польские артиллеристы часто дрались до конца]. В решающий момент я вмешался и взял на себя руководство боем, поскольку наши войска были немного оттеснены назад. Первой достигла рубежа ночью 3-я танковая дивизия. Остальные не смогли так быстро преодолеть сопротивление ожесточенно сражавшихся поляков… бои в лесистой местности привели к большим потерям. Введя в бой еще одну пехотную дивизию и преодолев еще несколько кризисов в тяжелых боях, нам удалось полностью окружить противника в лесах к северо-западу Швеца. 4 сентября кольцо окружения стянулось туже. Было захвачено несколько тысяч пленных, батареи легкой и тяжелой артиллерии и много амуниции. В этих огромных лесах бродит еще огромное количество разрозненных групп поляков, потому стычки будут продолжаться еще некоторое время. Войска дрались великолепно, их боевой дух высок». Затем следует перечисление фамилий павших офицеров и упоминание о восторге, охватившем Гудериана при встрече с младшим сыном Куртом в том месте, «откуда были видны башни Кульма», его родины.
Гретель уже уловила возбужденное настроение мужа и 5 сентября написала: «Я знаю, что мои мужчины – лучшие солдаты. Пусть Бог вернет их мне с Победой, чтобы Германия смогла, наконец, обрести мир… Я сгораю от желания знать, где и как сражаются твои войска… Я следила за тем, как ты трудился, не щадя своих сил и здоровья, и теперь пусть Бог вознаградит тебя неоспоримым успехом».
Важное, имевшее значительные последствия для карьеры Гудериана событие произошло 5 сентября, когда представился случай показать Гитлеру, Гиммлеру и их свите места, где еще пару дней назад шли тяжелые бои. Приехавших опекал офицер, когда-то командовавший 10-м егерским, – Эрвин Роммель. Теперь Роммель являлся начальником полевого штаба Гитлера. Впервые фюрер получил возможность наглядно увидеть суть современной войны. Он избавился от некоторых иллюзий, но образовательный процесс оказался поверхностным – так покажет время. И все же, в его вопросе, заданном Гудериану при виде разбитой вдребезги польской артиллерии, заключался глубокий смысл: «Это сделали наши пикирующие бомбардировщики?» На что последовал гордый и выразительный ответ Гудериана: «Нет! Наши танки!» Потери его корпуса убитыми составили лишь 150 человек. В сознании фюрера начала происходить ломка стереотипов, установившихся под влиянием Геринга с его тезисом о всемогуществе авиации. Теперь у Гитлера возникла мысль, что на суше истинным доминирующим оружием являются все-таки бронетанковые войска. Ему показали, что танки вездесущи, и экипажи, находящиеся в них, неплохо защищены, а воздушная мощь имеет свои пределы. В пользу такого вывода говорило также быстрое продвижение других бронетанковых соединений к самым воротам Варшавы и в гористой местности на юге. У каждого человека с непредвзятым суждением не оставалось и тени сомнения, что даже на местности, не благоприятствующей применению танков, танковые дивизии могут оказать решающее влияние на исход боевых действий.
Однако кампания, хотя уже и выигранная, была еще далека от завершения. На следующий день 19-й корпус переправился через Вислу и пересек Восточную Пруссию, пройдя близ Барнштейна. Сосредоточившись на немецком левом фланге, он изготовился к броску на юг, в направлении Брест-Литовска. Командир корпуса получил возможность немного расслабиться, пока штаб занялся черновой работой. Это было неотъемлемой частью характера Гудериана – умение быстро и на короткое время забывать о серьезных делах, – ставшее его стилем жизни. Ночь 6 сентября он провел в кровати, на которой когда-то спал сам Наполеон, в замке Финкенштейн, что в немалой степени польстило самолюбию. Следующим вечером, пока войска подтягивались к исходным позициям, он отправился охотиться на оленей и подстрелил огромного старого самца. Гудериан не контролировал своих штабистов, предоставив возможность спокойно заниматься своим делом, и те справедливо считали, что им очень повезло с таким командиром. Через несколько часов Гудериан опять принялся за составление планов. Приказ от Бока начать наступление уже поступил, и теперь Гудериан стремился внести некоторые изменения, чтобы полностью использовать ударный потенциал своего корпуса, возросший после того, как в его состав взамен 2-й моторизированной дивизии была включена 10-я танковая. Он хотел получить определенную свободу действий. Первоначальный план, разработанный ОКХ для группы армий «Север», которой командовал фон Бок, не предусматривал стремительных атак танковых соединений. 19-й корпус должен был поддерживать 3-ю армию и продвигаться со скоростью пехоты. По оценке ОКХ, польская армия уже потеряла способность оказывать организованное сопротивление, потому необходимость посылать крупные немецкие группировки еще дальше на восток отпала. Верховное командование сухопутных сил вздохнуло с облегчением еще и потому, что опасалось активизации англо-французских сил на Западном фронте. Тот факт, что союзники Польши до сих пор не сделали этого, упустив выгодный момент, когда основные силы Германии были заняты в Польше, удивил германских генералов. И все же ОКХ запретило своим войскам заходить восточнее линии Острув Мозовецки – Варшава. 8 сентября Гудериан представил Боку свои возражения против этих ограничений, однако внезапно обнаружилось, что группа армий «Юг» еще не захватила Варшаву и не форсировала Вислу, как утверждалось в первых преждевременных донесениях из штаба. Поляки крепко потрепали 4-ю танковую дивизию, потерявшую 57 из 120 танков и пытавшуюся с ходу ворваться в польскую столицу. По некоторым признакам польское командование готовило крупное контрнаступление на запад по реке Бзура. В этих изменившихся обстоятельствах Бок получил разрешение поставить перед 19-м корпусом более широкие задачи и передал его в подчинение 3-й армии, поставив ее на левый фланг и нацелив на Брест-Литовск, находившийся значительно восточнее Варшавы, по сути, в глубоком тылу поляков. Пока Рундштедт и Манштейн готовили тактический охват на Бзуре, Гудериану представилась возможность, о которой он давно мечтал, – стратегический охват с севера на юг большой массой танков.
21-й корпус уже начал наступать и форсировал реку Нарев, преодолевая отчаянное сопротивление Наревской группировки противника. Первоначально ему оказывала поддержку 10-я танковая дивизия. Однако, как только эту дивизию перебросили на левый фланг, где 19-й корпус развивал стремительное наступление, темпы продвижения 21-го корпуса значительно замедлились. Здесь, как и повсюду, пехота, не имевшая поддержки танков, медленно подавляла оборону противника, державшегося до последнего. Туго пришлось и пехотному полку 10-й танковой дивизии. Изменения плана в последнюю минуту вызвали некоторое замешательство в 19-м корпусе, чьи неопытные войска не имели стратегического опыта. К тому же, передовые части посылали по радио сообщения, в которых преувеличивали свои успехи, что создавало ложную картину происходящего. В результате начало операции оказалось очень рискованным. С 10-й танковой дивизией произошла та же история, что и с 3-й танковой в первый день войны. Ее командиры находились слишком далеко в тылу, чтобы разобраться в ситуации и держать ее под контролем. Ввиду отсутствия управления наступление застопорилось. Танки оставались на своем берегу реки, ожидая паромов или наведения переправы, пехота не могла продвинуться дальше ни на шаг. Лишь к 6 часам вечера 9 сентября на другом берегу оказалось достаточное количество танков, чтобы пехота поднялась в атаку, которая сразу же принесла успех. Гудериан прибыл туда и приказал соорудить мосты для переправы танков на следующий день.
После его отъезда в штаб корпуса, на передовой опять наступило замешательство. Ночью командир 20-й моторизированной дивизии, которой приказано было форсировать реку справа от 10-й танковой, потребовал, чтобы в его распоряжение предоставили мосты, предназначавшиеся Гудерианом для танков. Это требование было удовлетворено. Из-за сильного сопротивления 18-й польской пехотной дивизии, с которой 21-й корпус уже имел неприятное знакомство и которая теперь с боями отступала на юг, продвижение осуществлялось медленно. Теперь настал черед 20-й моторизированной дивизии соединиться с 18-й, обе танковые дивизии начали наступать к реке Буг. И тут же оказалось, что лишенная брони пехота, совершая глубокий рейд, подвергается большому риску. Почти сразу же 20-я моторизированная дивизия запросила помощи, и 10-ю танковую пришлось повернуть ей на выручку. Тем временем, 3-й танковой дивизии, двигавшейся впереди на левом фланге, стала угрожать опасность от остатков Наревской группировки и Подлясской кавалерийской бригады, притаившейся на левом фланге и в тылу в районе Гродно и Белостока. В «Воспоминаниях солдата» Гудериан игнорирует эту угрозу, однако журнал боевых действий 19-го корпуса расценивает ее по-иному. Неринг сразу же встревожился, тем более, что в ночь с 10 на 11 сентября ему со штабом не удалось присоединиться к Гудериану, потому что польские войска перерезали дорогу.
Гудериан признает, что преждевременно перебазировал штаб за Нарев: в этом не было нужды, ведь рации обеспечивали вполне надежную связь, а при переезде штаба управление обычно нарушается. Более того, командир, постоянно передвигающийся по дорогам там, где идут боевые действия, подвергается значительной опасности, а в тот момент эта опасность возросла, так как поляки активизировали свое контрнаступление. Сам Гудериан также был отрезан от дивизии, и его пришлось спасать подразделению мотоциклистов, а 12 сентября отрезанным на несколько часов оказался уже командир 2-й моторизированной дивизией, мчавшийся впереди своего соединения, переданного под командование Гудериана. Так наказывалась самоуверенность вкупе с неспособностью понять, что в районе ожесточенных боев с сильным противником даже танковые дивизии так же уязвимы, как и другие войска, а сравнительная безопасность, присутствующая при передвижении большой массы войск, сводится к нулю, пока не будут воссозданы условия неограниченной мобильности.
Подобные условия восстановили в полной мере 13 сентября, когда 18-я польская дивизия капитулировала. Теперь ОКХ воспользовалось выгодным положением 19-го корпуса, оказавшегося на востоке в глубоком польском тылу. 19-й корпус должен был прикрывать с фланга остальные немецкие силы, находившиеся западнее. Чтобы обезопасить его от фланговой атаки из лесного массива восточнее, на помощь перебросили 21-й корпус. Тут же возникли проблемы, связанные с регулировкой дорожного движения. Дело не только в огромном потоке автомобилей и бронетехники 19-го корпуса, устремившемся с севера на юг по плохим дорогам к Брест-Литовску, но и в том, что этот корпус под прямым углом пересекал другой полк транспорта, более медленный, в основном на конной тяге, принадлежавший 21-му корпусу, двигавшемуся с запада на восток. Система регулировки дорожного движения была разработана задолго до войны. Штабы взяли функционирование этого механизма под жесткий контроль, и вся операция была осуществлена с минимумом заторов. 19-й корпус вышел на оперативный простор и 14 сентября достиг Брест-Литовска. Обе танковые дивизии шли впереди, а моторизированные двигались, чуть поотстав, на флангах. Залогом победы была скорость. 3-я танковая дивизия ворвалась в Забину, когда польские танки еще только разгружались из эшелона, и уничтожила их.
Польский гарнизон Бреста отказался капитулировать, надеясь на неплохо сохранившиеся форты старой крепости. Гудериану представилась еще одна возможность продемонстрировать универсальные качества танкового корпуса, организовав полномасштабный фронтальный штурм, нисколько не уступавший по мощи штурмам, проводившимся в прошлом пехотой при поддержке тяжелой артиллерии. 16 сентября танки, артиллерия и пехота 10-й танковой и 20-й моторизированной дивизий были брошены в хорошо подготовленную атаку на крепость, а 3-я танковая и 2-я моторизированная дивизии продолжали наступать в южном направлении, выполняя задачу, поставленную перед корпусом. Но если этому наступлению ничего не могло помешать, то преодоление брестских фортификационных сооружений оказалось непростым делом. Поляки сражались с отчаянием обреченных, кроме того, имел место случай, когда огонь германской артиллерии накрыл свою же пехоту, которая в результате произошедшего замешательства не смогла следовать по пятам огневого вала, который был точен. На следующий день возобновившийся штурм совпал с попыткой поляков прорваться из крепости. Это, как писал Гудериан, означало конец кампании. Осажденные гарнизоны по всей стране еще продолжали сражаться некоторое время, спасая честь польского оружия, однако вторжение русских войск в восточную Польшу перечеркнуло все возможные надежды поляков на организацию плотно сцементированной обороны.
На заключительном этапе слышались раскаты еще одной грядущей бури. 15 сентября Бок решил разделить 19-й корпус на две части. Одна должна была двигаться в северо-восточном направлении на Слонин, а другая в юго-восточном направлении. Пехотному корпусу на выполнение этой задачи, по оценке Бока, потребовалось бы восемь дней, но моторизированные войска могли справиться гораздо быстрее. Координировать действия 19-го и 21-го корпусов должен был штаб 4-й армии под командованием Клюге. Гудериан пылко возражал против разделения своего корпуса на том основании, что оно нарушало принцип концентрации, священный в его философии танковой войны.
Это, как указывал Гудериан, сделало бы управление войсками почти невозможным. События, однако, предупредили планировавшуюся операцию, тем не менее, именно тогда у Гудериана зародилось недоверие к Клюге, тень которого омрачала в течение последующих пяти лет его отношения с ним и с Боком. И все же именно они порекомендовали наградить его рыцарским Железным крестом – честь, которую он воспринял с благоговением, поскольку «…она показывала мне признание моих заслуг в долгой борьбе за создание новых бронетанковых войск». Вполне вероятно, что Бок и Клюге руководствовались личными соображениями и рассчитывали, что часть лучей славы Гудериана падет и на них. А его достижения действительно оказались значительными. Он – и вместе с ним Бок и Клюге – мог гордиться тем, что его корпус за 10 дней прошел с боями, зачастую тяжелыми, 200 миль и, несмотря на ожесточенное сопротивление противника, понес потери меньшие, нежели другие подобные соединения. С 1 сентября он потерял 650 человек убитыми и 1586 человек раненными и пропавшими без вести – всего 4 процента списочного состава. Все потери вермахта в польской кампании составили 217 танков и 8000 военнослужащих убитыми. Наибольшие потери понесла пехота, причем группа армий «Север» потеряла лишь 1500 человек.
Поделиться книгой: