Слава столетия [исторические повести]

— Все в порядке, Михайло Васильевич, — с порога кабинета сказал Курганов. — Все удалось как нельзя лучше! Весь путь прохождения засекли. Вот, принес вам журнал.

А каково ваше время вступления?

— Ты другое мне скажи, Гаврилыч, — не отвечая, спросил в свою очередь Ломоносов. — Ты приметил, что, когда Венера подошла к Солнцу, ясный край солнечный при этом сближении вроде затуманился?

Курганов смутился:

— Вроде бы нет…

— А при выхождении не виделась неясность солнечного края?

— Мы, Михайло Васильевич, только время следили.

Ломоносов протянул Курганову запись, сделанную в беседке.

— Вот, почитай–ка, каковы мои наблюдения.

— Какое же объяснение даете вы, Михайло Васильевич, этим явлениям? — спросил Курганов, возвращая листок.

Ломоносов медлил с ответом. Он пробежал глазами свои записи, сложил бумагу пополам и проговорил с расстановкой:

— Рассуждаю я, милый друг, по всем этим примечаниям, что планета Венера окружена воздушной атмосферой. Такой же, а может быть, и еще большей, какая обливается около нашего шара земного. Вот смотри–ка.

Ломоносов потянул поручика за обшлаг к столу.

— Это Солнце. — Он быстрым росчерком нарисовал посреди листа большой круг. — Вот к нему приближается Венера. — Маленький кружок возле большого. — Почему виделся мне край солнечный неясным? Да потому, что солнечный луч на пути к глазу наблюдателя преломился в атмосфере Венеры! И пупырь на краю Солнца при ее вступлении тоже может быть объяснен оптическими законами. Натура–то повсюду себе подобна, поэтому видимые нами лучи даже самых отдаленных звезд подчиняются законам отражения и преломления, существующим на Земле.

— Если есть на Венере атмосфера, — задумчиво проговорил Курганов, — то там и облака ходят, дожди падают, протекают ручьи, собираются в реки, реки втекают в моря… Растут растения… Как на нашей Земле.

— Все может быть. Когда–нибудь доподлинно обо всем разузнаем, — ответил Ломоносов.

Слушая Ломоносова, Курганов взглянул на лежавший сверху стола листок. Не отрывая удивленного взгляда, он читал четкие строки, выведенные рукой Ломоносова: «Горы на Венере: Семирамида, Клеопатра… Моря: Балтийское, Мурманское… Камчатское… Байкал… Ладога…»

Ломоносов перехватил взгляд Курганова и широко улыбнулся.

— Будет время — измерим горы на Венере, обозрим ее моря и назовем их славными русскими именами: Ильмень–море, Камчатское, Бело–озеро… — Немного помолчав, Ломоносов добавил: — А пока хочу я, Гаврилыч, издать в свет книгу с описанием явления Венеры на Солнце и снабдить ее своими примечаниями по поводу его. Об атмосфере, окружающей эту планету, о движении планет.

— Ох, Михайло Васильевич, — сказал Курганов, — большое волнение вызовут эти примечания у попов. Опять начнут ругать Коперника, астрономов, да и вам достанется.

— Не без того, конечно.

— Они и так перед народом нас нечестивцами выставляют. Мужик книг не читает и попам да всяким поповским прихлебателям–богаделенкам крепко верит. Вон вчерась заглянул я в трактир и слышу: мужик один, серьезный мужик, самостоятельный, за столом всей компании о предстоящем прохождении Венеры и о вашей домашней обсерватории речь ведет.

— Ну? — Ломоносов нетерпеливо подался вперед. — Любопытствуют? Знают?

Курганов махнул рукой.

— «На небе должно было явиться некое божье знамение, — говорил тот мужик. — Да нечестивые чернокнижники сглазили его через свои поганые трубы, чтобы православные не ведали воли божьей». Я спрашиваю мужика: «Откуда тебе, любезный, известно про знамение и про чернокнижников с их трубами?» — «Божья странница одна говорила», — отвечает. Вот он, мужицкий источник сведений астрономических.

— И наша вина есть в том, что о небесных явлениях мужик узнает от бродящих по миру богаделенок, которые и сами–то едва ли на небо смотрят, поскольку ходят сгорбясь и упря глаза в землю, — ответил Ломоносов. — Посему и решил я писать свои примечания самым простым слогом. Наш русский мужик хоть и неучен, а истину знать хочет, оттого и ко всяким вракам льнет. Вот, послушай–ка, какую я о Коперниковой системе притчу написал.

Случились вместе два Астронома в пиру И спорили весьма между собой в жару: Один твердил: Земля, вертясь, круг Солнца ходит; Другой, что Солнце все с собой планеты водит: Один Коперник был, другой слыл Птоломей. Тут повар спор решил усмешкою своей. Хозяин спрашивал: «Ты звезд теченье знаешь? Скажи, как ты о сем сомненье рассуждаешь?» Он дал такой ответ: «Что в том Коперник прав, Я правду докажу, на Солнце не бывав. Кто видел простака из поваров такова, Который бы вертел очаг кругом жаркова?»

Курганов сначала слушал с некоторым недоумением, потом с улыбкой.

Ломоносов кончил читать, щелкнул пальцами и, усмехаясь, спросил:

— Что, получилось?

— Очень хорошо! Забавно и остро! Ей–богу, убедительнее, чем проповеди Гедеона.

— То–то. Полагаю, что этой притчей учение Коперника приобретет себе больше сторонников, нежели врагов. — и, глядя куда–то вдаль, Ломоносов продолжал: — Есть у меня, Гаврилыч, заветная мечта: сочинить такую книгу, которая дошла бы до каждой мужицкой избы, как ныне доходят странницы, и чтобы рассказала эта книга мужику занимательно и понятно — где притчей, где пословицей, где складным рассказом — про жизнь общественную, про всякие науки, про природные силы и явления. Чтоб была, так сказать, ему первым воспитателем и путеводителем к вратам истинной науки. — Ломоносов замолчал, вздохнул. — Ох, как нужна такая книга российскому народу! Только когда еще за нынешними делами дойдут до нее руки! — И вдруг Ломоносов резко наклонился к Курганову. — Гаврилыч, взялся бы ты. А?

Курганов замялся:

— Дело–то трудное, и неведомо, как за него браться. Смогу ли…

— Сможешь! По твоей «Универсальной арифметике» сужу — сможешь. Благословляю тебя, Гаврилыч. А за великие труды, что тебе предстоят, будет тебе от всего российского народа великая благодарность.

* * *

В 1769 году, уже после смерти Михаила Васильевича Ломоносова, Курганов издал свой знаменитый «Письмовник» — сборник статей, рассказов и стихов разных авторов — настоящую энциклопедию по самым разным отраслям знаний. Этот «Письмовник», много раз переизданный, в течение ста лет жадно читался по всей России и, как писал в конце XIX века один ученый, еще помнивший его былую популярность, «заохотил к чтению и снабдил рядом литературных и научных сведений сотни тысяч наших прадедов и дедов».

Стихи Ломоносова о споре в пиру двух астрономов напечатаны в «Письмовнике» на 158‑й и 159‑й страницах.

Торжествующая Минерва

Минерва — у древних римлян богиня мудрости, покровительница военного искусства, ремесла, наук и искусств.

(Мифологический словарь)

В Москве, на Старой Басманной улице, 30 января 1763 года

Утро в этот день выдалось ясное и морозное. Изредка вдруг налетал ветер, и тогда ворота и низкие крыши, покрытые снегом, окутывались облачком блестящей пыли.

Старая Басманная со своими избами, длинными заборами, садами и огородами больше походила на село, чем на столичную улицу. И только множество самого разного городского люда — ремесленников, фабричных, слуг, торговцев, — заполнившего ее, свидетельствовало, что это все–таки город.

Люди нетерпеливо вглядывались в конец улицы.

Они толклись здесь давно, часа два, иные пришли еще затемно. И, как всегда бывает, уже сколотились компании по нескольку человек.

Вот возле заборчика, вылезшего углом на проезжую часть улицы, одна такая компания: маленький суетливый старик в кургузом тулупчике, в треухе с тесемками, завязанными под подбородком, — какой–то мелкий канцелярский служитель; мальчишка лет четырнадцати–пятнадцати по виду ученик из сапожной или портновской мастерской; молодой купец из небогатых. На окружающую публику купец посматривает несколько свысока и с некоторой снисходительностью, по чему можно легко догадаться, что дела его нынче идут в гору.

Все хлопают рукавицами, прыгают на месте. Мороз.

Мальчишка. Дед, а дед, чего будет–то?

Старик. Сказано тебе: мас–ка–рад.

Мальчишка. А что это такое?

Старик показывает на приклеенную на заборе афишку.

Старик. Читай афишку, тут все написано.

Мальчишка. Я неграмотный.

Старик. Вот свалился на мою голову! Ну ладно, слушай. (Вдумчиво и важно читает Афишку, водя заскорузлой рукавицей по строчкам.) «Сего месяца 30, февраля 1 и 2, то есть в четверток, субботу и воскресенье, по улицам Большой Немецкой, по обеим Басманным, по Мясницкой и Покровке от десяти часов за полдни будет ездить большой маскарад, названный «Торжествующая Минерва». По возвращении оного к горам начнут кататься и на сделанном на то театре представят народу разные игрища, пляски, комедии кукольные, гокус–покус и разные телодвижения. Кто оное видеть желает, могут туда собираться и кататься с гор во всю неделю масленицы, с утра и до ночи, в маске или без маски, кто как похочет, всякого звания люди».

Окружающие — купец, мужики, бабы — внимательно прислушиваются к чтению, потому что, в общем–то, — и это видно по выражению лиц — никто толком не знает, что же такое маскарад, которого они ждут.

Старик (мальчишке). Ну, теперь понятно?

Мальчишка (неуверенно). Понятно.

Вдруг издали, с соседней улицы, послышались шум голосов, музыка, пенье.

Старик. Едут!

Со звуками странного оркестра, в котором можно различить пенье волынок, бой барабанов, стук, грохот и звон разных шумовых инструментов, мешаются резкие выкрики, скрип саней, топот.

— А вот и я!

— Всех зарублю, всех побью! Где моя палка?

— Ха–ха–ха!

— Господа, господа, послушайте меня! Уж я никогда не совру!

У забора оживление. Люди тянут шеи, подпрыгивают, чтобы лучше видеть. Стоящим сзади почти ничего не видно, и они вынуждены довольствоваться объяснениями передних счастливцев.

Мальчишка (в восторге). Глянь–ка, какие рожи!

Купец. Ну и рожи! Ха–ха–ха!

Мальчишка. Ой, умора! Смотри, смотри: мужика в санях везут, а на нем с ног до головы колокольцы и куклы понашиты. Ну и чудная же одежа!

Старик. Одежа чудная, да сделано сие не только для смеха. Вы вот ха–ха–ха да ха–ха–ха, а тут умом понимать надо, что к чему. Одёжа на нем со значением. Эта фигура представляет Момуса. Или, по–русски говоря, пересмешника. И означает, что в маскараде будут в сатирическом, то есть смехотворном, виде представлены разные, пороки.

Мальчишка. А вон тот кто — в козлиной шкуре и в руках держит зеленый сноп?

Старик. Бахус. У древних римлян он почитался как бог пьянства, в руках же у него хмель и виноград, из коих делают вино.

Мальчишка. Мужики, бабы на козлах едут, на свиньях! Пьяницы целовальника на бочке тащат! Поют чего–то, а чего — не разобрать…

Пьяницы воют хором гнусными голосами, но, как обычно при хоровом пении, отдельные слова тонут в общем гуле.

Старик. Сие хор пьяниц. (Надтреснутым голоском запевает речитативом, четко выговаривая слова.)

«Двоёные водки, водки сткляница! О Бахус, о Бахус — горькой пьяница! Просим, молим вас, Утешайте нас: Отечеству служим мы более всех И более всех Достойны утех. Всяк час возвращаем кабацкой мы сбор. — Под–пирь–пирь–пирь, дон, дон, дон — Протчи службы — вздор».

Хор пьяниц, удаляясь, стихает.

Старик. Вишь, они какого мнения о себе: мол, через них, покупающих вино, богатеет государство. Слова для хора сочинил наш прославленный пиит Александр Петрович Сумароков. А господин Херасков, служащий при Московском университете, сочинил на этих пьяниц такие стихи:

«Иной с похмелья лбом и рожею румяной Шатается и сам, как будто Бахус пьяной; И вместо, чтоб в делах полезных успевать, Он водку водкою изволит запивать: Такой бывает муж посмешищем народным И будет наконец отечеству негодным».

Эти стихи тоже прочтутся на маскараде.

Молодой купец (уязвленный тем, что старик стал центром внимания, насмешливо). А ты, часом, не врешь, старик? Ишь какой знающий выискался! Откуда тебе все это знать?

Старик. Как — откуда?.. Да я весь этот маскарад, все хоры, все стихи и прочие объяснения, вот этой рукою сам, собственноручно перебелял. Александр Петрович Сумароков еще похвалил: «У тебя, говорит, Спиридон Тихонович, почерк отменный». Господин Херасков тоже был доволен. Я весь порядок шествия знаю. А ты!..

Мужик из толпы (купцу). Зачем обижаешь человека? Лучше бы послушал, что умный говорит, авось что в голову западет.

Молодой купец. Я — ничего, я — шуткой… Не серчай, отец.

Старик. Да я, скажу тебе, с самого начала при маскараде. Самое первое объявление об нем писал. Прямо со слов Федора Григорьевича Волкова, главного сочинителя и распорядителя всего маскарада. Мол, призываем представлять в маскараде всякие фигуры студентов Заиконоспасской академии и университета, певчих, фабричных и разного рода людей и обещаем за это платить им.

Мальчишка. И всех принимали, кто хотел?

Старик. Никому отказу не было — и кого начальство присылало, и кто своей волей приходил. Народу для этой «Торжествующей Минервы» прорву надобно — четыре тысячи человек.

Мальчишка. Я бы тоже пошел, кабы знал. Страсть люблю на святках ряженым ходить. А за деньги–то я бы уж постарался.

Старик (с горделивым видом оглянувшись вокруг, важно). Хочешь, сведу тебя к Федору Григорьевичу Волкову? Он теперь в России по театру главный. Российского театра первый актер — его звание. Дворянство ныне получил, большой человек. Скажу, чтобы взял тебя в свой театр. Он мне не откажет.

Мальчишка. Сведи, деда.

Молодой купец. Как ты говоришь, старик, — Федор Григорьевич Волков?

Старик. Федор Григорьевич Волков.

Молодой купец. Уж не наш ли это Федоран? Полушкинский пасынок?

Старик. Чего не знаю, врать не стану. Знаю, он вроде из Ярославля.

Молодой купец. Из Ярославля! Значит, наш. Мы тоже ярославские. Да я его, Федорана, как облупленного…

Люди, как раньше слушали старика, теперь с явным интересом начали поглядывать на купца–ярославца.

Молодой купец. Мы, понимаешь, с ним…

Мальчишка. Опять едут!

Все отворачиваются от купца и смотрят на улицу.

Мальчишка. Деда, а это кто?