Пассажир своей судьбы [litres]

Мать сникла. Дернулась, как от пощечины. Федор понял, что ляпнул не то, и пожалел в ту же минуту. Но слово и в самом деле не воробей.

Обессиленный, уничтоженный, я отошел от них и упал в кресло.

Сидел, следя за тем, как мать ушла в кухню и закрыла дверь, а Федор, постояв в нерешительности, застегнул молнию на сумке, проверил документы, а потом подхватил свои вещи и побрел в прихожую.

«Может, еще не все потеряно?» – подумал я. Дело плохо, но раскисать нельзя, ведь другой возможности у меня не будет. Скользя взглядом по знакомой до мельчайших деталей комнате, я посмотрел на Даму.

Отлично помнил, как подарил ее матери. К сожалению, это не было простым и добрым поступком, совершенным из желания доставить радость близкому человеку.

Однажды мать разворчалась, что я невнимательный и бессердечный, а вот у ее коллеги сын – золото. «Сумку не дает поднять! «Мамочка» да «мамочка». Не надышится на мать, а ты…»

Всегда бесило, когда она принималась сравнивать меня с другими – причем сравнения эти неизменно оказывались не в мою пользу. И учусь я не так, и поведение хромает, и занимаюсь всякой ерундой. Но в тот раз ее высказывания меня особенно задели. Я, значит, невнимательный, черствый, а она-то сама?

В общем, покупая Даму, я решил утереть нос этой коллеге с ее ангелочком. Почти все деньги, что у меня были, потратил на эту статуэтку. Если честно, она мне и самому понравилась – легкая, воздушная наездница на летящем, грациозном коне.

Я ждал, что мать будет довольна – ей нравились подобные вещи. Но она отреагировала так, что мне стало совестно: ведь я желал не обрадовать ее, а преподать урок.

Мать взяла статуэтку в руки так, будто это была невиданная драгоценность, прижала к себе, опустив голову. А когда посмотрела на меня, я увидел, что она плачет. Ее растрогало, что я не пожалел для нее денег, преподнес именно то, что ей самой хотелось бы получить.

– Сама бы никогда ее не купила, – призналась она. – На себя ведь жалко. Да и вещь-то, по сути, бесполезная. Не посуда или демисезонные сапоги, без нее можно обойтись. Такую Даму, – мать сразу придумала ей имя, – только в подарок получают. Если есть, кому подарить.

В общем, у меня в душе был раздрай. Вроде и рад, что мать счастлива, и гложет ощущение, что обманул ее. Красавицу Даму, которая сначала так понравилась мне, я с той поры недолюбливал.

А сейчас понял, что она может помочь.

Подойдя к статуэтке, я взял ее и бросил об пол. Закрыл глаза, а когда открыл, увидел, что она стоит как стояла: прелестная наездница по-прежнему гарцует на своем коне. То, что прежде было так легко сделать, оказалось непосильным, невыполнимым.

Я попытался вызвать у себя злость и ярость, как тогда, когда мне удалось захлопнуть дверцу шкафа. Но ничего не вышло: на сердце была только грусть. Глядя на Даму, я думал, что если бы мог вернуть все назад, то многое сделал бы по-другому, и подарок подарил с другими чувствами.

– Прости, мам, – сказал я. – Мне так жаль, что мы мало понимали друг друга. Прости, что подвел. – Я протянул руку и дотронулся до статуэтки. – Если все получится, я подарю тебе что-то действительно хорошее.

Произнося эту последнюю фразу, я собрал в комок все, что было в душе, всю любовь и надежду, и смахнул Даму с полки.

Раздался тихий печальный звон. Разбитая фигурка лежала на полу. Я поспешно перешагнул через осколки и пошел в прихожую, где стоял оторопевший Федор. Мать вышла из кухни – к входной двери мы подошли одновременно.

– Моя Дама! – прошептала она. – Как Дама могла разбиться? Она же стояла далеко от края!

– Я сделал это, мам. Разбил твою Даму. Так было нужно, – сказал я, взяв ее за руку. – Пожалуйста, услышь меня, мама! Федор не должен уезжать.

Говоря о себе в третьем лице, я не находил это странным. В тот момент мы были разными людьми, находились по разные стороны бытия. И я сегодняшний был мало похож на себя – вчерашнего. Федор был моложе на целую вечность, проведенную мною в поезде.

Лицо матери исказилось от страха. Видимо, я все же смог до нее достучаться, и сейчас она балансировала на грани двух миров, не сознавая, что происходит. Ее разум не мог осмыслить моих слов, кожа не ощутила прикосновения, но душа – крылатая, бессмертная душа, не знающая границ, – восприняла все и застонала-заплакала.

– Тебе не надо ездить, – с мукой в голосе тихо проговорила мать.

– Мам, не начинай, прошу тебя!

Я застонал: как, скажите, как Федор мог не заметить ее страданий?!

– Ты не понимаешь. – Мать не собиралась сдаваться. Теперь мы с ней были на одной стороне, и я, затаив дыхание, ждал. – Дело не во мне и не в тебе. У меня дурное предчувствие. Эта поездка добром не кончится. Дама не могла упасть просто так!

– Правильно! Правильно, мама! Ты умница!

До Федора, похоже, наконец-то дошло, что происходит нечто странное. Поведение матери, интонации, с какими она говорила, были необычны. Он должен, обязан был сбросить сумку с плеча и остаться дома!

Но вместо этого Федор тоже подошел к матери, обнял ее, прижал к себе. Я отшатнулся, наблюдая, как он успокаивает ее, уговаривает не быть суеверной, извиняется за свои слова об отце. Она еще пыталась переубедить сына, но уже готова была отступить, признавая поражение: у нее нет веских аргументов, а его слова звучат разумно.

Подняв голову, мать смотрела на Федора горящим, измученным взглядом. Знает: все напрасно, он сейчас уйдет. А Федор, которому было не по себе от всего этого, пообещал звонить и вышел из квартиры.

Вышел, не подозревая, что уже не вернется.

Мать стояла на пороге и глядела ему вслед. Федор не видел, что она плачет, но я знал: на сердце у него тяжело. Может, обернись он, заметь ее слезы, вернулся бы, но…

Мне хотелось остаться дома, рядом с матерью, но я не мог. Дело было даже не в том, что пойти за Федором – необходимо, поскольку оставался еще крохотный шанс каким-то способом задержать его. А в том, что меня властно, необоримо тянуло за ним, словно я был прочно к нему привязан.

Здесь, дома, мне было бы хорошо и спокойно. Место, откуда так хотелось сбежать, теперь манило со страшной силой, я всей душой желал задержаться тут, но понимал: это желание несбыточно. Федор уходит – и мне тоже придется. В таких случаях говорят: жизнь бы отдал за возможность остаться. Но жизни у меня, похоже, больше не было, поэтому и отдавать нечего.

– Я люблю тебя, мама, – сказал я, отдаляясь от нее. – Очень люблю.

Мы с Федором шли по лестнице друг за другом. Я смотрел ему в спину и думал, что пытаться уговаривать его – бесполезно. Тут мне пришло в голову, что я, возможно, сумею остановить его другим способом.

Федор открыл дверь подъезда и вышел на крыльцо. В этот момент я вихрем налетел на него сзади, толкнул что было сил, почти не веря, что получится. Если уж Даму сбросить сразу не получилось, то уж спихнуть со ступенек живого человека – и подавно. Но если Федор полетит с лестницы, пусть и короткой, сломает ногу или хотя бы вывихнет, подвернет, растянет, то точно никуда не поедет.

Однако мне и тут не повезло. Едва не свалившись, Федор споткнулся, заплясал на верхней ступеньке, взмахнул руками, как дирижер, но чудом смог удержаться. Он не упал, и мой план пошел прахом.

Больше уже ни на что не надеясь, я плелся за Федором – по двору, потом в магазин, к трамвайной остановке. Наверное, можно было попробовать толкнуть его еще раз, но силы мои были на исходе. Я еле волочил ноги, чувствуя, что слабею с каждой минутой.

Взглянув на свои ладони, обнаружил, что кожа моя сделалась бледной до прозрачности. Казалось, я ослаб после долгой тяжкой болезни, и больше мне уже не выздороветь. Вероятно, это происходило потому, что я выплеснул слишком много энергии.

В трамвае Федор уселся возле окна и, устроившись поудобнее, заткнул уши наушниками, отгораживаясь от внешнего мира. Лицо его было серьезным, озабоченным, но при этом растерянным. Он испытывал беспокойство, его не отпускало сознание того, что он делает что-то не то, совершает ошибку, но точка невозврата была пройдена. Как лыжник, что несется с горы, он развил хорошую скорость и не мог затормозить, остановиться, пока не окажется внизу. Ни от него, ни от меня ничего уже не зависело.

Я плюхнулся на свободное сиденье неподалеку от него. Без толку пытаться как-то воздействовать на Федора. Может статься, на вокзале мне придет в голову удачная мысль, поэтому пока лучше отдохнуть, набраться сил.

«Хоть бы поломка, что ли… Или ток на линии отключили, чтобы трамвай остановился, не мог ехать дальше, – тоскливо думал я. – Что угодно, лишь бы Федор опоздал».

Только я знал как дважды два: ничего не случится.

Потому что мне суждено войти в тот поезд.

Благополучно доехав до нужной остановки, Федор направился к зданию вокзала. Я обреченно шел вслед за ним, как теленок на заклание. Восстановить силы мне не удалось: наоборот, слабел с каждым шагом, спотыкаясь и чуть не падая. Федор спешил навстречу судьбе, летел, как мошка на яркий свет.

Длинный состав, похожий на замершую змею. Толчея на перроне, лавка, где накорябано признание в любви Владику. Федор повернул голову, прочел, и губы его тронула усмешка.

Четырнадцатый вагон, и возле него на перроне – пухленькая кудрявая проводница с усыпанным веснушками круглым лицом. Потом она пропала неизвестно куда, оставив вместо себя зловещего монстра…

Федор, который дергался из-за купленной водки, успокоился, когда проводница пропустила его в вагон. Поднявшись в тамбур, он обернулся.

Меня молнией пронзило: он увидел мать! То есть не мог понять, увидел или показалось. Как же я мог забыть – она ведь, скорее всего, где-то здесь!

Поезд еще не тронулся, а значит, есть несколько минут, в течение которых мать может вмешаться в ход событий и остановить Федора. Собрав остатки сил, я принялся разглядывать толпу на перроне. Так она все-таки пришла или нет?

Кто-то постоянно закрывал мне обзор. Люди как специально стояли стеной, не давая мне ничего разглядеть. Задыхаясь, чувствуя, как колотится сердце и дрожат ноги, я поднялся на цыпочки, пытаясь разглядеть мать в толпе.

Неожиданно плотный людской поток отхлынул назад, распадаясь на две части, и в конце открывшегося узкого коридора я увидел ее. Она стояла боком ко мне, вцепившись в ремешок сумки и глядя на окна поезда, высматривала Федора, которого проглотило неведомое чудовище.

Я ринулся к матери. Так часто бывает во сне: шагаешь неестественно медленно, преодолевая непонятное сопротивление, а ноги вязнут, словно идешь по песку или глубокому снегу.

К тому моменту, когда я добрался до матери, пот лил с меня градом, перед глазами стоял туман, ноги и руки тряслись. Я не мог сообразить, где бросил свою сумку. Вроде бы, когда садился в трамвай, она была при мне… Или я оставил ее в квартире? Да при чем здесь какая-то сумка!

Мысли путались, я чувствовал себя древним старцем.

«Наверное, скоро умру», – подумалось мне.

Но разве я могу умереть, если нахожусь сейчас там – в вагоне?

Как бы то ни было, похоже, мое время пребывания здесь, в нормальной человеческой реальности, подходило к концу. Это невозможно объяснить, но я чувствовал, что растворяюсь в душном июньском воздухе, как кусок сахара в стакане с кипятком. Эмоции, чувства мои тоже постепенно растворялись вместе с телом. Еще чуть-чуть, и я не смогу испытывать их, но это должно стать облегчением: я бесконечно устал бояться, страдать, впадать в отчаяние.

Мать стояла рядом, по-прежнему глядя вперед, на поезд, который с минуты на минуту должен был отправиться в путь.

– Мама, – прошелестел я, опуская голову ей на плечо, обхватив ее обеими руками, как утопающий – своего спасителя. – Мама, я здесь, с тобой.

Нет, я больше не стремился уговорить ее задержать Федора. Наконец я осознал, зачем на самом деле пытался добраться сейчас до матери: вовсе не для того, чтобы она помогла остановить Федора, а чтобы проститься навсегда, посмотреть на нее в последний раз, прикоснуться.

Беззвучно, бессильно плача, я вдыхал знакомый с детства запах ее кожи и волос, такой бесконечно родной, дарящий утешение. Каждый ребенок знает: если мама рядом, все будет хорошо. Она способна отвести любую беду, ее любовь безгранична, в ней живет волшебство.

Вырастая, мы часто забываем об этом, и только лишаясь той чудодейственной силы, осознаем, насколько она велика и животворна.

Я надеялся, что мать поможет мне принять то, что мне предстоит.

Поезд тронулся: вздрогнул, дернулся, словно пробуя силы, и медленно заскользил вдоль перрона. Федор был там – и я тоже.

«Даже если вы покинете поезд, вы все равно останетесь в поезде», – всплыли в памяти слова. Я не смог оказаться снаружи, не сумел вырваться из круга, внутри которого был заперт.

Глава 21

Валентина ходила в больницу каждый день, чаще всего – два раза, утром и вечером: долгие часы просиживала возле кровати Федора, помогала ухаживать за ним, убиралась в палате.

Доктора, медсестры, санитарки, вахтеры – все ее знали, здоровались, провожали сочувственными взглядами. Это была хорошая больница – одна из самых лучших в Казани. Но и здесь не могли помочь ее сыну.

«Все безнадежно», – отчетливо читалось в глазах медперсонала. Но чем сильнее ее пытались в убедить, тем больше Валентина верила в обратное. Ничто не могло поколебать ее уверенности, заставить похоронить надежду.

– В любой момент он может… Ну, вы понимаете, – сказал как-то доктор. – Нужно быть готовыми.

– Никогда в жизни я не буду к такому готовиться! Вы меня слышите? Никогда! – отрезала Валентина. – И прошу вас, больше не говорите об этом.

Сначала состояние Федора называли критическим. Затем – крайне тяжелым. Потом формулировка изменилась на «стабильно тяжелое», да так и застряла на этом определении.

Дни шли, бежали торопливыми шажочками в сторону осени. Миновал июнь, приблизился к расцвету июль. Срослись кости сломанной руки, зажили ссадины и ушибы, синяки пожелтели, как осенние листья, и сошли с лица и тела. Но Федор так и не очнулся, не пришел в себя.

Кома – состояние, до конца не изученное, объясняли Валентине. К сожалению, современная медицина не может толком ни объяснить его природы, ни вылечить. Существуют более тридцати видов комы, и точный прогноз дать сложно. Ясно одно: с каждым днем, проведенным в этом состоянии, шансы вернуться к жизни тают.

Сон разума, как известно, рождает чудовищ. Кто знает, с какими демонами боролся Федор? Где, в каких мирах день за днем шла та невидимая битва? И на чьей стороне преимущество?

Думать об этом было тяжело, страшно, но мучительные, не имеющие ответа вопросы неотступно преследовали Валентину. Вглядывалась ли она в неподвижное лицо сына, ехала в больницу или сидела за столом, пытаясь поесть, закрывала ли глаза, ложась вечером в постель, – Валентина постоянно задавалась вопросом, где сейчас пребывает Федор, насколько ему трудно и плохо.

А хуже всего было то, что она ничем не могла помочь.

Однажды Валентина услышала, как молоденькая санитарка, стоя возле кровати Федора, назвала его живым трупом. Подлетела и отвесила девушке пощечину. Никогда прежде не позволяла себе ничего подобного, но тут в глазах потемнело, кровь в голову бросилась.

В одной статье Валентина прочла, что людей, находящихся в коме, называют запертыми. Словно узники, заключенные в оковы собственного недвижного тела, они не в силах покинуть пределов своей тюрьмы, но при этом слышат все, что происходит рядом с ними. Чувствуют, понимают, горюют, но не могут дать знать об этом, не могут пробиться сквозь стену.

Правда ли это – кто скажет, кто ответит точно? Но Валентина была уверена, что Федор, там где он был сейчас, слышит все – как услышал он и эти жестокие слова! Они могли напугать ее мальчика, лишить веры, отдалить его возвращение.

– Да вы что! – заверещала девчонка. – Придурочная! Он у вас дышит через трубки, все равно рано или поздно мозг умрет! Овощем станет, даже если и очнется!

– Замолчи! – с отвращением бросила Валентина. – Твой-то мозг, как видно, давно уже в отключке. – И прибавила: – А если еще раз тебя около сына увижу, овощем станешь ты. Это я тебе гарантирую.

Придя в больницу, Валентина привычными, доведенными до автоматизма движениями надела белый халат и бахилы, убрала под шапочку волосы. Мельком глянула в зеркало, отметив, что все сорок четыре прожитых года ясно видны на лице, и платье висит мешком – похудела почти на десять килограммов. Надо бы подстричься, сменить гардероб, да разве есть охота заниматься этим?

Отвернувшись от зеркала, Валентина тут же и думать забыла о том, как выглядит. Поднялась на лифте на нужный этаж. Четыре шага – и она в коридоре, еще двадцать – и вот уже нужный поворот в короткий коридорчик, куда выходит дверь реанимационной палаты. За этой дверью – Федор.

Кома – с древнегреческого «глубокий сон». Он спит, ее мальчик. А раз так, то однажды наступит день, когда Федор проснется.

Перед дверью был ряд стульев. На одном из них сидел Игорь. Увидев Валентину, он встал и улыбнулся.

Когда они впервые за шестнадцать лет увиделись в коридоре областной больницы, куда вместе с другими пострадавшими доставили Федора, Валентина поначалу подумала, что ей почудилось.

Бывший муж изменился, но не до такой степени, чтобы его нельзя было узнать. Морщин прибавилось, а волос, наоборот, стало меньше, на лбу появились залысины. Он раздался в плечах, ссутулился, стал иначе одеваться, но в целом остался прежним. Тот же глуховатый голос, та же привычка потирать переносицу от волнения, которая передалась Федору.

– Игорь? – выдохнула она. – Как ты здесь оказался?

– Ты же сама мне позвонила, – удивился он. – Да и потом, я знал, в каком поезде он едет.

Теперь Валентина вспомнила, что сразу набрала номер Игоря и, срываясь на крик, смогла выговорить лишь несколько ужасных слов: «катастрофа», «столкнулись», «сошел с рельсов». Дальнейшее она помнила смутно. Куда-то бежала, ехала, плакала, тряслась от страха. Все последующие часы превратились в сплошную череду ожидания, ужаса, боли.

Авария произошла ночью. На маленькой станции грузовой поезд столкнулся с пассажирским. В одном из выпусков новостей причиной катастрофы назвали «человеческий фактор».

Валентина понимала значение этого определения, но оно казалось ей таким абсурдным, что занозой засело в мозгу.

«Какой же он человеческий? Десятки погибших, сотни пострадавших – это жестоко, бесчеловечно».

Кто-то замешкался, сделал не то, что следовало. Не туда направил, не успел, забыл или перепутал… В результате столкновения несколько вагонов сошли с рельсов, вспыхнул пожар. Пассажирам, что ехали в передней части состава, повезло: они были быстро эвакуированы и не пострадали.

Сын ехал в четырнадцатом вагоне. Как потом оказалось, выжили там всего шестеро. Среди них – Федор, получивший тяжелую черепно-мозговую травму.

Спустя какое-то время Валентина сумела взять себя в руки, но в первые дни совершенно потерялась. Обычно деятельная и решительная, она была выбита из колеи, дезориентирована, не могла до конца осознать случившегося.

Ей говорили: «иди» – она шла. Велели присесть – послушно садилась. Требовалось подождать – ждала. Почему-то все время боялась, что сделает или скажет что-то не то, и это плохо отразится на Федоре: его станут не так лечить, нарочно причинят страдания, откажутся выхаживать.