Пассажир своей судьбы [litres]

«Что, если попробовать еще раз? В последний раз?»

– Катя! – резко сказал я, обрывая ее на полуслове. Она, кажется, в очередной раз извинялась за свою мать.

– Да?

– Ты понимаешь, что тут происходит?

– Где – тут? – Она сделала удивленное лицо, но мне подумалось, что это лишь маска. А на самом деле она отлично все поняла.

– В поезде, – терпеливо проговорил я. – Мы никуда не едем.

– Что значит не едем? Едем, конечно. Федя, о чем ты говоришь?

Я смотрел на нее. Славная девушка, красивая. Только за ночь на подбородке вскочил прыщик, который она попыталась замазать. Но прыщик – такая мелочь. В сравнении с тем, что сказала мне ее мать: «Катя умерла два года назад. Погибла».

Теперь вот сидит тут, жива-живехонька, хоть и с прыщом. Замуж хочет. И Тамара – снова в теле, никаких следов горя на лице.

Я почувствовал, что не выношу их обеих. Убил бы даже, если бы мог. Но я не могу. Да и убивать нужно не их. По сути, в чем они виноваты? Да и насчет того, что Катя врет, я, наверное, ошибаюсь. Ничего она не знает, не понимает. Как и все здесь, кроме меня.

– Забудь. Шучу просто.

– Я так и подумала. Ты смешной.

Да уж, что есть, то есть.

– Извини, Кать, но не могла бы ты выйти на пару минут? Мне правда одеться нужно.

– Да, конечно, – засуетилась она, вскакивая. – Одевайся.

Катя направилась к двери, но внезапно стремительно развернулась ко мне и обвила руками, будто желая поцеловать. Я отшатнулся от неожиданности, но она не обратила внимания. Наклонившись к моему уху, отрывисто прошептала:

– Ты прав. Я знаю. Но все равно ничего нельзя сделать. Не получится. Надо привыкать.

Так же резко отстранившись от меня, она шагнула к выходу и взялась за ручку.

– Я побуду в коридоре, – спокойно сказала Катя, стоя в дверном проеме.

Лицо у нее было таким безмятежным, что я засомневался: не показалось ли мне? Может, она и не шептала ничего?

Я отмахнулся от вопросов. Какая разница – было или нет? Хуже это, что кто-то еще знает правду, или лучше? Ведь она ничего не собирается предпринимать, если и знает; и мне советует сдаться.

Только вот я не думаю, что сделать совсем уж ничего нельзя. По крайней мере, один выход у меня остался – причем выход в прямом смысле.

Я все-таки покину поезд. Знаю, как это сделать, – и сделаю.

Свою одежду я нашел аккуратно повешенной на плечики возле двери. Джинсы – ладно, сойдут, решил я, натягивая их на себя, а вот футболку, пропахшую едким запахом пота, надевать противно. Я мечтал о горячем душе, жаль только, не получится.

Убрав постель, я достал свою сумку. Вытащил из багажного отсека, поставил на полку. Вроде бы только-только укладывал вещи, раздражаясь на мать и переругиваясь с ней, – а будто целая жизнь прошла, и я успел измениться настолько, что почти не помню себя прежнего.

Скомкав грязную футболку, я засунул ее в угол и достал свежую. Нашарил аккуратно уложенные матерью носки.

«Правильно, надо переодеться в чистое, учитывая, что мне предстоит», – с грустной иронией думал я, одеваясь.

Сборы заняли не более пары минут, а после я сел, бездумно глядя в окно. Чего ждать, если все решено? Я готов на что угодно, лишь бы не сходить с ума, обходя вагоны в поисках ответов, не видеть пассажиров, чьи лица – гримасы, насмешки над нормальными человеческими лицами. Не говорить с ними, живыми и мертвыми одновременно. Не слушать страшных слов проводника. Не видеть искусственных, однообразных пейзажей за окном.

Не сознавать, что муке не будет конца.

Что угодно, только не это.

Я взял со стола нож, осторожно потрогал узкое серое лезвие, сверкнувшее тусклым блеском. Острое, то, что надо. Тамара, для которой еда была культом, зорко следила, чтобы нож был наточен, а вся посуда и столовые приборы были в порядке.

Имейся у меня возможность избрать другой способ, я бы воспользовался им. Таблетки были бы лучше всего. На нож, который должен был принести избавление, я все же смотрел со страхом: с детства не выношу вида крови. А вот боли никогда не боялся. Наверное, потому что толком ее и не испытывал. Никто не причинял мне физических страданий: меня не били, я не ломал ни рук, ни ног. Ангина и головная боль не в счет.

Интересно, насколько быстро все случится? Мне было не страшно умереть – теперь уже нет. Хотя еще совсем недавно я боялся смерти. Наверное, потому, что сам себе казался бессмертным, отрицая сам факт существования смерти.

Все люди так думают, особенно молодые: «Кто угодно может умереть, но только не я! Вот же они – мои глаза, руки, голова. Я вижу этот мир, я его воспринимаю телом, он весь – мой и для меня, и если меня не станет, разве что-то останется?»

Только смертельно больные да глубокие старцы знают правду. Им приоткрываются двери в вечность, и они видят все иначе. Теперь и я тоже знал: смерть всегда рядом. Оглянись – и вот она, стоит по правую руку. Ждет, когда придет черед.

Сложно поверить, но сейчас я звал, призывал ее. Как бы мне хотелось просто взять и умереть! Только это было бы слишком просто. Такое счастье мне не светит.

Пусть самой смерти я не боялся, но вот умирания – процесса перехода, страшился еще как. Но отказываться от своего намерения не собирался.

Я решил вскрыть вены на руках. Конечно, мне могли помешать – откачать, спасти. Может, лучше пойти в туалет, закрыться там – тогда уж точно никто не помешает? Пожалуй, так и сделаю.

Ужасно закончить жизнь в вонючем толчке в поезде… Но если быть честным, моя жизнь уже кончилась: разве это призрачное существование можно назвать жизнью?

Я засунул нож за пояс джинсов и вышел из купе. Катя послушно ждала в коридоре, как и обещала. На секунду мне захотелось поцеловать девушку, но я передумал.

– Все, готов! – Голос мой прозвучал на удивление бодро. – Пойду прогуляюсь. – Я махнул рукой в сторону туалета.

Катя улыбнулась и зашла в купе.

Шагая по коридору, я чувствовал, что приближаюсь к концу. Эта мысль не казалась ни высокопарной, ни смешной. Я знал, что вот-вот отмучаюсь, еще немного – и все прекратится. К тому же еще я испытывал странную гордость: все-таки мне удалось перебороть ситуацию, найти способ вырваться.

Говорят, самоубийство – это проявление слабости. Всегда считал, что это полная чушь. Скажите такое японским самураям! Совершая сеппуку, они как раз показывали свою храбрость и верность сюзеренам. Пренебрегали смертью, презирали страх.

Я не самурай, конечно, но и в моем случае это не слабость, а сила. Слабые предпочли забыть, а я не хотел отдавать своего права помнить.

Закрывшись в туалете, подергал дверь: хотел убедиться, что никто не сможет раньше времени открыть ее.

«А если проводник откуда ни возьмись окажется здесь, как в прошлый раз?»

Но я был уверен, что этого не случится. Я ведь пытался покинуть не его владение – поезд, а свое собственное – тело. Тут он не властен.

Пора. Незачем тянуть. Я опустил крышку унитаза, сел. Поудобнее взялся за нож и приготовился полоснуть по левой руке. Один разрез, потом перехватить нож в другую руку, повторить то же самое с правой. А потом уже останется закрыть глаза и ждать.

Страшно, боже мой, как же страшно! Одно усилие – и все кончится. Как там у Цветаевой? «И будет жизнь с ее насущным хлебом, с забывчивостью дня. И будет все – как будто бы под небом и не было меня…»

Я прижал прохладное лезвие к коже. Как будто жадный зверек приник к моему запястью острыми зубами, готовясь укусить. Раз, два…

Поезд резко тряхнуло. Настолько резко, что меня швырнуло вперед, и я, кое-как удержавшись, едва не уткнулся носом в стену напротив. Нож вылетел из руки и приземлился на пол под окошком.

«Что могло случиться?» – раздумывал я, поднимая его.

Авария? Но неужели этот адов поезд может попасть в аварию? Дорожные происшествия происходят лишь в нормальном мире. Сходить, что ли, посмотреть? Хотя зачем?

Снова взяв нож в руку, я понял, что настроение… сбилось. Я уже почти оказался в ином измерении, но меня вырывали оттуда, переместив обратно. Теперь будет гораздо сложнее настроиться и исполнить задуманное.

Но помимо этого было еще кое-что. Только я никак не мог сообразить, что же.

«Не так, все стало не так!»

Я медленно поднялся и завертел головой, озираясь по сторонам, словно что-то здесь могло навести меня на нужную мысль. Замерев, я стоял, прислушиваясь невесть к чему, и в этот миг понял.

Тишина – полная и окончательная. Вот что меня насторожило! Перестука колес больше не было. Как не было и покачивания, к которому я привык, как младенец в утробе привыкает к плавным покачиваниям из стороны в сторону при ходьбе матери.

Нет колебания, нет перестука… Невероятно, невозможно поверить, но теперь мы в прямом смысле никуда не ехали.

Поезд остановился.

Глава 19

Стоя вплотную к двери, я старался понять, что происходит в коридоре. Но снаружи было тихо, никаких звуков. Мне не удавалось унять бешеное сердцебиение, хоть немного успокоиться и здраво оценить ситуацию. Минуты бежали одна за другой, а я все стоял, сжав кулаки, припав к двери лбом, и трясся как в лихорадке.

Неужели мы приехали в Улан-Удэ и сейчас на перроне меня ждет отец? Тогда почему я медлю? Потому что не верю, не могу уже поверить во что-то хорошее после всего пережитого. Что ждет меня снаружи? Вдруг эта остановка – очередной подвох?

«Но ведь если ты не выйдешь отсюда, то и не узнаешь, так ли это!»

Надо открыть дверь и посмотреть. В любом случае хуже не будет. Взявшись за нож, собираясь вскрыть вены, я перешел некий рубеж, за которым смерть уже не страшит, а видится избавлением. Чего тогда бояться? Право выбора останется при мне, я всегда смогу вернуться сюда и довести начатое до конца.

С богом! Сезам, откройся! Поворачивая металлический замочек, я подумал: «Только не сломайся! Сейчас это было бы особенно несправедливо».

Замок поддался легко, дверь отворилась. Я выглянул наружу. В тесном «предбаннике» возле туалета никого не было. Коридор, что лежал передо мной, также был пуст.

Обычно на станциях люди снуют туда-сюда: одни покидают вагон, другие спешат занять места, теснятся возле купе со своими баулами, громко переговариваются друг с другом. Ничего подобного я сейчас не наблюдал.

Возможно, поезд вовсе не стоит – мне опять померещилось? Я посмотрел в окно и убедился, что это не так. То, что я видел, вселяло оптимизм. За окном простирались бесконечные линии железнодорожных путей: рельсы скрещивались, пересекались, уводили в разных направлениях. Наш поезд притулился возле перрона, чуть поодаль замер бесконечный грузовой состав, левее виднелся мост.

Но главное – люди! Нормальные, обычные люди! Как же я был рад их видеть, я их почти любил! И пожилую матрону, которая махала кому-то полной рукой, украшенной браслетами, и плешивого дядьку, нагруженного чемоданами, и смешную девчушку с торчащими в стороны крошечными косичками, и юную красотку на шпильках, больше уместных в ресторане или театре.

Они шли по перрону, поднимались по лестнице на мост, сторожили вещи, подзывали кого-то, нетерпеливо оглядывались по сторонам. Должно быть там, среди них, мой отец. Ждет меня и думает, где я застрял!

Я рванулся по коридору, как будто за мной гнались. В известной степени так и было: поезд был полон призраков, и все они протягивали ко мне руки и завывали, стремясь удержать, оставить здесь. Мне чудились их зловещие и вместе с тем печальные голоса. Катя, Тамара, Петр Афанасьевич, «Принцесса» с сыном, проводник… Им было меня не удержать. Я несся к выходу как ошпаренный.

Бежал – и не мог не заметить, что все купе пусты. Все до единого. Пассажиры покинули их, внутри были лишь скатанные в рулоны матрасы на полках, пустые столы да прикрытые занавесками окна. Я не знал, что бы это могло значить, и не желал задумываться. До сих пор мне не удалось понять, что происходит в поезде, разобраться в парадоксах, так что и тут ничего не получится. Зачем голову ломать?

Пробежав по инерции мимо своего купе, я краем глаза отметил, что здесь все выглядит немного иначе. Мозг не зафиксировал, в чем отличие, но я приостановился и вернулся. На полке лежали мои вещи: большая сумка с вещами и маленькая – с документами и бумажником. Кто-то заботливо приготовил их, мне оставалось лишь взять.

Зайти в купе было страшно: вдруг это ловушка? Шагну внутрь, а двери захлопнутся, как капкан! Взявшись левой рукой за косяк, я всем телом потянулся вперед и правой рукой прикоснулся к сумке.

Обычная кожаная дорожная сумка сейчас казалось опасной, как гремучая змея, которая готовится раскрыть смертоносную пасть и вонзить в мою плоть острые, как лезвия, зубы. Выдохнув и сжав челюсти, я тронул ее и…

И ничего не произошло. Пальцы не встретили ничего необычного. Толстобокая, набитая вещами сумка продолжала мирно стоять на полке. Дверь не затворилась, похоронив меня в купе, как в могиле. Поезд не тронулся с места.

Подхватив свои вещи, я зашагал к выходу. В купе, где обитал проводник, тоже было пусто. На секунду замедлив шаг, я задержался возле служебного купе. Интересно, куда подевался жуткий тип?

«Ни черта тебе не интересно! Катись уже отсюда».

Отличная идея, подумалось мне, я двинулся дальше и спустя пару мгновений вышел из поезда.

«Я вышел из поезда» – какая простая фраза. Но как же мало было надежды, что мне удастся произнести ее! Я стоял на перроне и не верил, что чудо произошло. Я был свободен! Не знаю почему (может, потому что я был готов умереть?), но меня отпустили! Мне хотелось танцевать, петь и кричать от радости. А еще – дышать полной грудью, снова и снова жадно наполнять легкие задымленным, напоенным запахами табачного дыма, духов, лета, бог знает чего еще, но таким живым и настоящим воздухом.

Оглушенный внезапным счастьем, ликующий и торжествующий, как отпущенный на свободу узник, я почти ничего не видел вокруг. Мое пожизненное заключение неожиданно отменили, даровав свободу – было, чему радоваться.

Лишь спустя некоторое время, когда волнение чуть улеглось, я принялся осматриваться, выискивая взглядом отца. Его не было, и я ощутил первый приступ беспокойства.

Потом начал пристальнее вглядываться в то, что меня окружало, и беспокойство сменилось легкой паникой. Это место – вокзал, перрон, мост… Все казалось почему-то знакомым, хотя я никогда не был в Улан-Удэ. У меня появилось ощущение, что если я подойду вон к той скамье, то на ней окажется надпись: «Любовь моя Владик».

Проверять я не пошел.

«Но с чего, собственно, ты взял, что это именно Улан-Удэ? – прозвучал в моей голове вопрос. – Поезд мог остановиться где угодно!»

– Извините, какой это город? – спросил я проходящего мимо мужчину, но он ничего не ответил.

– Скажите, это Улан-Удэ?

Девушка, к которой я обратился, беспокойно оглянулась, посмотрела на меня и тоже промолчала, заспешив прочь.

Спустя секунду я понял причину этого странного поведения.

Здание вокзала, которое я разглядел вдали! Не удивительно, что все казалось знакомым, а девушка отшатнулась от меня, как от чумного: искать Улан-Удэ в сердце Татарстана…

Поезд привез меня в Казань. Я находился на вокзале родного города, откуда уехал… Когда же это было? Сколько дней прошло?

Медленно, еле волоча ноги и сумку, которая стала слишком тяжелой, я двинулся вперед. Что толку спрашивать себя: как это могло быть? Многое из того, с чем мне довелось столкнуться в последнее время, было немыслимым, ирреальным.

Итак, в Улан-Удэ я не попал. Но это и хорошо. Все, что мне требовалось обдумать, я обдумал. Незачем ехать в далекое Улемово, чтобы искать ответы на вопросы «кто виноват?» и «что делать?».

Попасть домой – вот что мне сейчас нужно. Увидеть свой двор, войти в знакомый подъезд, подняться по лестнице. Открыть дверь квартиры и ступить на порог. Мать, конечно, удивится, что я вернулся. И обрадуется.

Я тоже буду ей рад. Еще как рад.

Внезапно чувство, что мне нужно оказаться дома, стало таким сильным и настойчивым, что я ускорил шаг, побежал.

Здание вокзала и привокзальная площадь остались позади, я направился было к трамвайной остановке, но передумал. Трамваи похожи на поезда: меня бы, наверное, замутило от одного вида стальных рельсов и бегущего по ним вагона. Я твердо пообещал себе, что больше никогда не сяду в поезд – никогда и ни за что. Потом, со временем, может, рискну прокатиться в трамвае, и даже спущусь в метро, но это время еще не настало. Определенно нет.

Если идти пешком, до дому я доберусь через час-полтора. Пускай: торопиться вроде некуда. Но что-то подсказывало: есть куда! Или это выдумки, просто подстегивало желание быстрее добраться до дому?