Дневная книга

– Кто ты? – как-то раз неожиданно спросила она меня.

– Можешь и сама догадаться. Есть старая тайна, в которой каждый, как в зеркале, может увидеть себя или кого-то другого, к кому будут в этот момент обращены зеркала. Вся поэзия Древней Греции и Рима повторяет одну и ту же зашифрованную историю. И тот, кто умеет правильно прислушаться, услышит ее. Кто не умеет – не услышит. Есть одна теория, согласно которой мужские и женские особи дышат по-разному. Более того, некоторые считают, что длина шага мужчины и женщины различна. Как бы то ни было, суть дела состоит в следующем. Женщины и мужчины делятся на тех, у кого трехфазное и двухфазное дыхание. Или шаг. Такими они родятся, такой у них характер, такова их природа.

Есть женщины, природа которых проявляется в двухфазных ритмах, и в их жизни долгий вдох предшествует короткому, или, другими словами, их первый шаг длиннее второго. Они всегда немного спешат. За ночь им снится сто быстрых снов. Есть также и мужчины, природа которых строится на двухфазных ритмах, они, правда, всегда делают сначала короткий вдох, а потом длинный. И всегда стараются, чтобы их первый шаг был осторожным и коротким, а второй длинным. Этих всегда ловят с поличным на краже. Но, кроме того, как среди вас, так и среди нас есть такие, кто делает подряд два длинных вдоха или два шага одной длины. Такие шаги нельзя назвать ни мужскими, ни женскими. Это, возможно, самые старые, гермафродитские шаги. Так ходили люди до разделения полов.

Существуют и другие женщины, характеру которых свойствен трехфазный ритм. У них в любви первый шаг всегда будет осторожным и коротким, второй длинным, а третий снова коротким, у них в начале любого дела как бы не хватает сил вдохнуть полной грудью, но следующий их ход всегда будет сделан на полном вдохе, и за ним снова последует движение вполсилы, вполвдоха. Мужчины с такими женщинами никогда не могут правильно оценить ситуацию. Потому что мужчины не умеют считать до трех.

Что же касается мужчин, природа которых проявляется в трехфазном ритме, для них характерен один решительный длинный шаг, за которым следуют два коротких шажка. Это те мужчины, которые часто упускают свой шанс. И наконец, некоторые редкие характеры отличаются тем, что у них за двумя короткими, нерешительными шагами всегда идет один энергичный и длинный. С такими нелегко справиться, такие всегда рассчитывают на длинную дистанцию и, как правило, добиваются того, что задумали…

Любой человек, в том числе и ты, может сообразить, к какой категории он относится, и найти свое место в этой древней иерархии.

– А у тебя какое в ней место? – спросила она, но ответа не получила. Искать ответ ей пришлось самой.

Когда в сентябре подошло время экзамена, мы договорились в день, назначенный для сдачи, встретиться утром и вместе пойти на факультет. Она очень волновалась, поэтому ее не особенно удивило, что я не только не пришел на встречу, но и вообще не появился на факультете. Уже после того как она сдала экзамен, у нее возник вопрос: а что же произошло со мной? Но меня нигде не было. Я не знаю, был ли у нее все это время какой-то любовник или нет и ожидала ли она, что после экзамена, в соответствии с нашим договором, мы встретимся не для того, чтобы заняться математикой. Теперь как раз наступил тот момент, о котором она сказала «после экзамена посмотрим». Но мы не посмотрели. Так или иначе, я не появлялся до самой весны.

«Много чести», – подумала она и решила выбросить меня из головы, но, вне всякого сомнения, иногда у нее возникал вопрос: «Чем же он все-таки занимается? Должно быть, он из породы тех вечно улыбающихся, которые покупают товар на Востоке, а продают на Западе».

В ту пору, когда нужно было готовиться к сдаче «Математики-2», однажды утром она столкнулась со мной на факультете, с интересом отметив новые заплаты на моих локтях и отросшие волосы, каких она раньше не видела. Все повторилось в точности, как и в первый раз. Каждое утро в определенное время я появлялся у нее, она проходила сквозь зеленоватый и слоистый воздух огромной квартиры, как сквозь воду, в которой струились холодные и теплые течения, открывала дверь, и хотя была еще сонной, взгляд ее оставался таким же, как всегда, – от него разбивались зеркала. Несколько мгновений она наблюдала за тем, как я выжимаю бороду в шапку и снимаю перчатки. Соединив большой и указательный пальцы, я, резко взмахнув кистями рук, одновременно выворачивал перчатки наизнанку, в результате чего обе мои руки мгновенно освобождались от них. Как только с этим бывало покончено, мы без промедления приступали к работе. Она была полна решимости заниматься в полную силу и ежедневно доказывала это на деле. Мы сидели перед телевизионной панелью, темной и такой же немой, каким немым был все это время и ее музыкальный центр. Устав смотреть на монитор, заполненный уравнениями, она переводила взгляд на мои ноги, одна из которых всегда была готова сделать шаг, а другая пребывала в полном покое. Потом они менялись ролями. С непреклонным упорством и систематичностью она входила в мельчайшие детали предмета независимо от того, стояло ли утро и мы на свежую голову еще только начинали работу или же после завтрака занятия приближались к концу и темп падал. Она не пропускала ни одной мелочи. Казалось, она спешит наверстать что-то упущенное раньше. Иногда она, повернувшись ко мне своим широким лицом, задумчиво смотрела на меня прекрасными глазами, между которыми оставалось место для целого рта. Или же крестила меня высунутым языком. Но я по-прежнему придерживался нашего договора. Как и прежде, я уходил в час дня, и вскоре она снова заметила, что мне не удается сохранять концентрацию, что мои взгляды стареют за один час и что я отстаю в знаниях.

С приближением июньской сессии у нее окрепло впечатление, что я не смогу сдать экзамен, однако она ничего не говорила, отчасти, видимо, чувствуя в этом и свою вину.

«В конце концов, – решила она, – неужели мне надо упрашивать его, чтобы он начал учиться? Если он туп как бревно, то это его личное дело…»

Однако, когда и на этот раз я не появился среди сдающих, она забеспокоилась и после окончания экзамена разыскала список кандидатов, чтобы проверить, нет ли моего имени в какой-то другой группе, сдающей ближе к вечеру или на следующий день. К своему удивлению, она не нашла моего имени ни в одном из списков этой сессии. Ей стало ясно: я и не собирался сдавать экзамен этим летом.

Домой она вернулась довольная своим успехом, но в полном недоумении относительно меня. Благодаря своей способности читать запахи, она тут же почувствовала, что среди ее бумаг есть чьи-то еще, с чужим запахом. Так она установила, что накануне я в спешке забыл у нее свою зачетку. Открыв ее, она с изумлением обнаружила, что я не только не изучаю строительное дело, но более того – являюсь студентом другого факультета, причем регулярно сдаю там предусмотренные программой экзамены. Вспомнив бесконечные часы совместных занятий, которые требовали от меня ненужных и бессмысленных усилий и превращались в пустую трату времени, она спросила себя: чего ради? Чего ради я проводил с ней столько времени, изучая предметы, никак не связанные ни с моими интересами, ни с экзаменами, которые я должен сдавать? Обдумав все это, она пришла к единственно возможному выводу: всегда следует учитывать и то, что обошли молчанием. В данном случае это значит, что все происходившее происходило не из-за экзаменов, а из-за нее.

«Кто бы мог предположить, – подумала она, – что он окажется таким скромным и месяцами не сможет решиться открыть свои чувства!»

Она тут же отправилась по адресу, где я снимал комнату с несколькими сверстниками из Азии и Африки, удивилась бедности, которую там увидела, и узнала, что я покинул Париж. После того как ей назвали адрес в небольшом городке на берегу Эгейского моря, недалеко от Салоник, она не раздумывая села за руль своего «Buffalo» и отправилась разыскивать меня в Греции, решив вести себя так, будто ничего странного она обо мне не узнала. Так все потом и получилось. По дороге, в Салониках, она купила старинные «любовные часы» – изящную стеклянную вещицу, заполненную жидкостью, с помощью которой можно измерять продолжительность любовного совокупления.

Она прибыла на место в сумерках, нашла на берегу указанный дом, очень ветхий, но свежепобеленный, размером едва ли больше, чем открытая настежь дверь. Рядом с домом она увидела большого белого быка, привязанного к вбитому в землю колу, на который сверху был насажен свежий хлеб. Внутри дома она разглядела постель, на стене икону, под иконой кисть из красных ниток, надетый на шнурок камень с дыркой, юлу, зеркало и яблоко. На дверном косяке висел свисток в форме фаллоса. На кровати, лицом к окну, опершись на локоть, лежало обнаженное существо с длинными волосами, молодое и опаленное солнцем. Глубокий спинной желобок, слегка извиваясь, спускался по спине до бедер и исчезал под грубым шерстяным одеялом. Ей показалось, что девушка в любой момент может обернуться, и тогда станет видна и ее грудь, крупная, крепкая, блестящая в вечернем свете. Она схватила висевший у двери свисток и дунула в него, чтобы обратить внимание на свое присутствие.

«Кмт!» – еле слышно отозвался свисток.

Когда существо, лежавшее в постели, обернулось, оказалось, что это не женщина. Это был я. Я лежал, опершись на локоть, и жевал свои усы, полные меда, который в тот день служил мне обедом.

– Нужно дунуть три раза, – сказал я ей.

Она положила на стол подарок – «любовные водяные часы», но ей никак не удавалось избавиться от того первого впечатления, что в моей убогой постели она застала существо женского пола. Однако вскоре это впечатление, так же как и ее усталость после долгой дороги, рассеялось.

На ужин она получила в тарелке с зеркальным дном двойную порцию – для себя и для отраженной в зеркале собственной души: фасоль, грецкие орехи и рыбу, а перед трапезой маленькую серебряную монетку, которую она, так же как и я, держала под языком все время, пока мы ели. Таким образом, все мы четверо насытились одним ужином: она, я и две наши души в зеркалах. После ужина она подошла к иконе и спросила меня, что это такое.

– Телевизор, – ответил я ей. – Или, другими словами, окно в иной мир, где используется математика, отличающаяся от твоей.

– Как это? – спросила она.

– Очень просто, – сказал я, – у тебя плохая арифметика. Хочешь узнать почему? Смотри, единственное число, точка и настоящий момент – вот из чего составлен весь твой механический мир и его арифметика. Но эта арифметика ошибочна. И именно с нее начинаются все твои проблемы. Твоя математика как решето – не держит воду.

– Как ты заговорил! А сколько дней ты вместе со мной зубрил эту самую математику! Докажи свои утверждения!

– Доказать это совсем не трудно. Растопырь пальцы и пересчитай их. Ты насчитаешь пять. И будешь права. Таким образом, множественность поддается исчислению. А теперь подними вверх один палец и попробуй пересчитать единичность! Не выйдет. Единичность лишена всякого количества. Ее исчислить невозможно. В противном случае мы могли бы исчислить и Бога.

Что же касается точки, то попробуй, если сможешь, найти ее ширину, длину или глубину. Не получается? Конечно не получается. Точка есть точка. И точка!

Слышишь? Ты слышишь это тиканье со стены? Чем питаются часы? Икотой! Как узнать, который час, когда часы постоянно клюют одно и то же «сей-час! сей-час! сей-час!». А «сейчас» неизмеримо, хотя мы живем в этом «сейчас».

Как нам верить твоей математике, которая лишена способности измерять? Почему летающие и ездящие механизмы, все эти самолеты и машины, созданные по меркам твоих квантитативных заблуждений, так недолговечны и живут в три или четыре раза меньше, чем люди? Посмотри, у меня тоже, как и у тебя, есть белый Buffalo. Только он сделан не так, как твой, запрограммированный в Layland. Проверь, каков он, и ты убедишься, что кое в чем он превосходит твою игрушку.

– Он ручной? – спросила она с улыбкой.

– А как же! – ответил я. – Попробуй, не бойся.

Она погладила большого белого быка, привязанного рядом с дверью, и медленно взобралась ему на спину. Я тоже сел на него верхом, спиной к рогам, и, глядя ей в лицо, направил его вдоль кромки моря так, что двумя ногами он ступал по воде, а двумя по берегу. Поняв, что я ее раздеваю, она в первый момент удивилась. Ее одежда, предмет за предметом, падала в воду, потом и она стала расстегивать мою. Вскоре она уже ехала верхом не на быке, а на мне, чувствуя, что я постепенно становлюсь внутри нее все более тяжелым. Бык под нами делал за нас все, что мы должны были бы делать сами, и она перестала различать, кто доставляет ей наслаждение – бык или я.

Сидя верхом на удвоенном любовнике, она сквозь ночь видела, как в стороне от нас осталась роща белых кипарисов, какие-то люди, собиравшие на берегу росу и продырявленные камни, другие люди, которые в собственных тенях жгли костры и сжигали на них свои тени, две женщины, кровоточившие светом, сад длиной в два часа, в котором первый час пели птицы, а второй час падал вечер, первый час цвели фруктовые деревья, а второй час из-за спин ветров мело снегом. Потом она почувствовала, что вся тяжесть из меня перелилась в нее, и пришпоренный бык резко свернул, унося ее и меня в вечернее море и предавая волнам, которые нас разъединят…

* * *

Стояли сумерки, мы пили вино. Она смотрела, как я снимаю носки – одной ногой с другой.

– Почему люди ненавидят будущее? – спросила она.

– Потому что знают, что в нем таится конец света. Люди боятся. Сегодня конец света настолько созрел и стал таким вероятным, что вызвать его может даже трепетание крыльев какой-нибудь бабочки.

– А можно ли с помощью твоей математики рассчитать, как все это будет происходить?

– Может быть, и можно. Многие думают, что конец света будет виден из любой точки земного шара. Но надо еще подумать, что это, по сути дела, означает.

Если конец света виден с любого места, это значит, что пространства как такового не будет. Таким образом, конец наступит из-за того, что время отделится от пространства в том смысле, что мировое пространство исчезнет. И везде останется только беззвучное время, освобожденное от пространства.

– Предположим, – ответила она через силу. На лбу у нее виднелся след от летней шляпы.

– Видишь ли, я так не думаю. В древнем Ханаане, недалеко от храма, находился круглый жертвенник с сиденьями вокруг него. Они предназначались для наблюдения за концом света. Считалось, что отсюда лучше всего можно будет увидеть судный день. Так что люди тогда ожидали конца света в одной-единственной точке. И для них он был бы только концом времени, но вовсе не пространства. Потому что если конец света виден в одной-единственной точке, это означает, что в данном случае и в данном месте отменяется именно время. Это и есть конец света. Пространство освобождается от времени.

– Я хотела услышать о любви, а ты толкуешь о конце света.

– Но я и говорю о любви. Для сердца не существует пространства, для души не существует времени…

* * *

Дни текли медленно, а ночи быстро седели. В пятницу, вместо того чтобы поститься, мы двадцать четыре часа молчали. Однажды утром, как раз в тот день, когда мы собирались обратно в Париж, я купил ей крохотную женскую трубку из глины. Ни в то лето, ни когда-либо позже она не дала мне понять, что ей известно, на каком факультете я учусь на самом деле. Она просто тайком сунула зачетку на полку с моими книгами.

Зимой, в Париже, она готовилась к заключительному экзамену и, когда я снова предложил ей готовиться вместе, согласилась, не сказав ни слова. Так же как и раньше, мы занимались каждый день с девяти утра до завтрака, а затем до полудня, правда, теперь она больше не обращала внимания на то, усваиваю я предмет или нет, и делала вид, что не знает, где я действительно учусь. После этого я задерживался еще на полчаса, которые мы проводили не с книгами, а только друг с другом, бросившись в ее удобную мягкую кровать.

* * *

Когда осенью она пришла на очередной экзамен, ее уже нисколько не удивило, что я не появился и на этот раз.

Удивиться ей пришлось тогда, когда после экзамена выяснилось, что меня вообще никто больше не видел. Ни в тот, ни в один из следующих дней, ни в последовавшие за этим недели, ни в одну из дальнейших сессий. Никогда. И по старому парижскому адресу меня теперь не было. Удивленная, она решила, что ошиблась в оценке тех чувств, которые я испытывал к ней. По-видимому, меня с ней связывала не любовь, а что-то еще.

Она быстро добилась успеха в своей профессии, работала над проектом новой Национальной библиотеки в Париже, по-прежнему любила покупать для своей ванной комнаты прозрачные раковины и стеклянные ванны с песком на дне, а сестре – крохотные одноразовые эротические будильники, которые кладут в трусики.

Однако связанное со мной недоумение не развеялось. Почему я был возле нее только тогда, когда она готовилась к экзаменам, а в другое время исчезал? Я представляю, как она читала запахи вокруг себя, утопая в звуках музыки в квартире на Фий-дю-Кальвер, где мы вместе занимались. И ломала голову над моим исчезновением до того самого дня, пока как-то утром ее взгляд случайно не задержался на веджвудском чайном сервизе, который еще стоял на столе неубранным после завтрака. Она обнюхала остатки еды и тут-то все поняла.

Месяц за месяцем, изо дня в день, прилагая огромные усилия и теряя массу времени и сил, я занимался вместе с ней для того, чтобы каждое утро иметь горячий завтрак – единственную пищу, которую я мог позволить себе во время учебы в Париже.

Поняв это, она задала себе еще один вопрос: а может быть, на самом деле я ее ненавидел?

9

Отделение, обитое зеленым шелком

Если поднять верхнюю плоскость, предназначенную для письма, под ней обнаружатся три больших отделения, в которых могут поместиться толстые книги или довольно крупные предметы. Левое отделение (9) обито зеленым шелком, среднее (10) сукном, и от него исходит запах ружейного масла, а правое отделение (11) пахнет сандаловым деревом, из которого оно, собственно, и сделано.

В отделении, обитом зеленым шелком, лежит судовой журнал. Он переплетен в телячью шкуру с черно-белой шерстью. Слова «Судовой журнал» и год – 1923 – выжжены на переплете железным клеймом, таким же способом, каким клеймят коров и быков. Обрез страниц имеет фиолетовый оттенок. Переплет по краю обшит кожаным шнурком. Каждая страница аккуратно расчерчена черными и красными линиями, которые делят ее на разделы, обычно предусмотренные в таких капитанских книгах. Журнал практически не заполнен, за исключением раздела, относящегося к концу 1997 года. Здесь можно прочитать, что снилось пассажиру греческого судна «Исидор» в Атлантике и какое меню предлагалось ему в этих снах. Записи сделаны, несомненно, не капитаном. Свои обеды из снов неизвестный описывал в судовом журнале подробно, с точным указанием даты и местонахождения судна по широте и долготе на тот момент. Но и это еще не все. Путешественник заносил в судовой журнал рекомендации по приготовлению тех блюд, которые он пробовал во сне. Вот примеры:

..как только мы вышли из гаврского порта, я выпил немного рому, и ром продолжал сохранять во мне те же очертания, какие он принимал в небольшой серебряной фляжке. Океан открылся передо мной огромный и необъятный, как какое-то новое, только что обретенное отечество. Мне снилось, что я в полном одиночестве обедаю на палубе. Передо мной стояла голубая керамическая тарелка и лежали желтые нож, вилка и ложка – все это тоже из обожженной глины. В меню значились гребешки с грибами. Готовят это блюдо так. Следует взять один крупный гребешок Сен-Жак, размером не меньше желтка в яичнице глазунье, сварить его в кипящем красном вине, куда предварительно следует опустить один грецкий орех в скорлупе, лимон и ложку золы. В отдельную посуду с кипящей водой бросить немного морской соли, лист чая и дольку горького апельсина. Грибы завернуть в полотняную салфетку и некоторое время подержать над паром, следя за тем, чтобы они не намокли. Потом бросить гребешок в разогретое оливковое масло, слегка обжарить и подать вместе с грибами на большом веере из бумаги, которая впитывает масло. Сверху все это украсить бананом. К такому блюду хорошо подать бокал белого вина, которое на мгновение оказалось во рту у женщины…

..В четверг к вечеру мы прибыли на Азоры. Здесь мне приснилось, что я съел яблоко и оно заболело у меня в животе. Позже, во сне, я отправился поужинать в какой-то ресторан. Я заказал зайчатину в соусе из красной смородины. Ее подали на тарелках из майолики, расписанных картами. Мне досталась тарелка с надписью «Le jugement»[3] и рисунком, изображавшим бородатого мужчину и двух женщин под ангельской трубой, при этом одна из женщин лежала в могиле. Блюдо это готовят следующим образом. Берут бедра двух зайчих среднего размера, вымоченные в маринаде и нашпигованные семечками подсолнечника и чесноком, обмазывают густо замешанной глиной и запекают на жару до тех пор, пока глина не растрескается. Соус из красной смородины был приготовлен самым обычным способом, но от моего внимания не укрылось, что перед подачей на стол в нем некоторое время держали какой-то драгоценный камень, скорее всего рубин. Подавали блюдо так: в одно заячье бедро был воткнут маленький шелковый флажок зеленого цвета, в другое – красного. Это важно. Благодаря этому вы знаете, какое бедро от какой зайчихи. Есть надо попеременно, то от одного куска, то от другого, потому что между мясом двух существ всегда остается разница, которую ничем не скроешь… В меню также входили красное вино и лапша «драные штаны» à la provençale,[4] которую замесили на женском колене.

Бывает пьяная душа, и бывает пьяное тело. Этот ужин из сна был предназначен душе.

..В ту ночь небо над судном было ясным, а у меня во сне дождь лил как из ведра. Дождь может многое, подумал я, но это было слабым утешением. Чтобы переждать дождь, я зашел в первый же попавшийся крестьянский дом. На его стене кто-то написал углем: «Таня, побрейся, вымойся и убей себя! Сучка кривоногая!»

Крестьянин сказал мне, что еды у него нет никакой, кроме супа из пива. Над супом поднимался пар. Крестьянин снял горшок с супом с огня и бросил в него довольно большой гвоздь. «Чтоб цвет не пропал», – объяснил он.

Пока суп остывал, он нарезал вареного сала, обвалянного в толченом красном перце, налил мне из бочки, на которой был намалеван черт, стакан ракии «на девяти травах» и дал два помидора – мужской, продолговатый, и женский, круглый… Поднося стакан к губам, я на миг задумался, от какого помидора откусить, и одновременно взглянул на картинку на бочке. Под ней шла надпись: «Le diable»,[5] и изображала она двух мужчин и одну женщину, прикованную к ним цепями… Тут загудел «Исидор», и я, вздрогнув, проснулся…

* * *

Кроме меню каждого «обеда во сне» неизвестный заносил в судовой журнал и координаты судна, причем надо отметить, что он записывал все это на карту неба, переплетенную вместе с журналом. Эта карта была напечатана в Базеле в 1882 году. На ней общепринятыми символами были обозначены созвездия. Рядом с ними, теми же зелеными чернилами, которыми описывались способы приготовления снившихся неизвестному блюд, он добавил несколько слов:

На небе звезды пишут священную книгу. Эту священную книгу прочел Гермес. И вот его прочтение небесной карты…

Затем следовали внесенные от руки дополнения к напечатанной карте неба. Рука, использовавшая зеленые чернила, по-своему поделила небесную сферу и иначе, чем карта, распределила звезды по созвездиям. Соответственно этим изменениям звезды, расположенные поблизости от Сатурна, образуют три группы. Одно созвездие изображает юношу с волшебной палочкой, на конце которой сияет самая яркая из звезд в этой части неба. Второе созвездие напоминает отшельника с фонарем в руке. Из фонаря льется искристый свет. Третья группа звезд в окрестностях Сатурна похожа на падшего ангела, который увлекает за собой в пропасть мужчину и женщину (рядом, на свободном месте, вписано: «Трудно придется судну, которым станут управлять, ориентируясь по этому чертову созвездию!»). Подобным же образом на карту неба нанесены и сопровождаются пояснениями еще несколько созвездий, разместившихся рядом с Венерой, Меркурием, Юпитером, Марсом и т. д. Можно разглядеть, что скопления звезд образуют где очертание тел любовников, где колесо фортуны или даже знак Гермеса («что внизу, то и вверху»). Эту подпись Гермеса на небесах можно найти в зоне Меркурия… А на земле такое толкование святой небесной книги встречается у цыган, гадающих на картах таро, которые невозможно понять, если не знаешь, что каждая из них отсылает к тому или иному созвездию на небесной карте Гермеса…

Для нас, правда, наибольший интерес представляет то, что неизвестный нанес на эту карту и направление, по которому двигалось его судно. Маршрут прервался в тот момент, когда «Исидор» вошел в сферу Сатурна.

10

Отделение, обитое сукном

В среднем отделении этого «этажа» капитанского ящика, в котором некогда держали оружие (судя по следам, оставшимся на обитом сукном дне, это был двуствольный револьвер), сейчас хранятся «любовные часы» и сложенный вчетверо лист бумаги.

«Любовные часы» – это стеклянный предмет, наполненный жидкостью, своего рода водяные часы. Из верхней емкости, имеющей форму колокольчика, жидкость капля за каплей падает в нижний колокольчик и отмеряет продолжительность любовного акта. Потом стеклянную вещицу переворачивают, и все начинается сначала. Следует напомнить, что такая клепсидра изобретена довольно давно, еще в древности, но используется и по сей день, правда, один ее полный цикл невозможно измерить нашей нынешней системой исчисления времени. Кроме того, она представляет собой и своеобразную разновидность рассказа без слов о том, что такое любовь. Потому что в таких часах моменты жизни и страсти не просто текут, перемежаясь друг с другом. Иногда одна или несколько капель времени падают вместе, иногда одна капля любовного времени крупнее, а следующая мельче, некоторые падают быстрее, а другие медленнее, или же капли наших страстей обгоняют друг друга. А иногда они столь мелки, что превращаются в непрерывную нить времен. Наконец, бывают и стремительные любовные дожди, которые пробивают медленные капли, если таковые окажутся на их пути. Однако они не могут влиться в вечность с той же неизбежностью, с которой падают сквозь время. В своей кульминационной точке резвые и вялые капли, продолжительные и скоропреходящие страсти на мгновение замирают и уравниваются. Все это мельтешение прекращается в самом конце пути, на границе впадения в вечность, и именно здесь достигается равновесие между быстрым и медленным течением, все капли оказываются у одного и того же устья, а страсть здесь, на самом своем дне, угасает.

Необходимо знать и еще кое-что. Мудрый грек, который три тысячи лет назад измерил, сколько длится любовное соитие мужчины и женщины, и придумал описанное здесь устройство, подарил любовникам еще одну возможность. Любовный акт может продолжаться и дольше, чем требуется для того, чтобы жидкость из верхнего стеклянного колокольчика перелилась в нижний. Так любовники могут измерять не свой, а чужой оргазм и получать подтверждение того, что их страсть длится дольше, чем чужая. Тогда их охватывает такое чувство, будто они поднялись над временем и продолжают любить друг друга даже после того, как время угасло в вечности…

* * *

Как уже говорилось, под клепсидрой лежит листок бумаги. Этот листок представляет собой не что иное, как письмо. Послание, отправленное по электронной почте и распечатанное на принтере фирмы «Эпсон». Послано оно неизвестной особой (по имени Лили?), написано по-французски и адресовано некоей мадемуазель Еве. Из Парижа в Париж.

Электронное письмо

Subject: Босния

From: L. Т. <[e-mail]>

То: Е. Т. <[e-mail]>

Сегодня я вспомнила Тимофея. Помнишь того моего странного любовника на белом быке, о котором уже давно нет ни слуху ни духу? Если вдуматься, станет ясно, что он обладал некоторыми познаниями и в моей профессии, правда довольно странными. Например, он говорил, что печь старее дома, то есть что человек сначала построил печь и только потом, по ее образцу, выдумал дом.

Теперь представь себе, звонит сегодня консьержка и приносит мне почту. Среди всего прочего нахожу странное письмо. Из Боснии! От Тимофея! Не поверишь, но он воюет в Боснии, причем на стороне сербов. Ужас! Пишет, что его буквально вытащили из машины посреди Белграда, узнали из документов, что он родился в Сараеве, и тут же отправили на фронт. Он даже сигарет не успел купить.

Сейчас на столе передо мной находятся компьютер, соленый чай из хрена и его письмо. Письмо написано, разумеется, по-французски, но меня изумило, что это совсем не тот французский, которым мой любовник изъяснялся в Париже и в Греции, когда мы были вместе. В письме я просто не могу узнать его. Это какой-то другой язык, будто бы кастрированный, и только мысль, передаваемая этим мертвым языком, иногда подает признаки жизни. Он пишет, что те, кто знает, что происходит в Боснии, – молчат, а те, кто не знает, – кричат во весь голос. «Если будешь писать мне, – добавляет он, – не называй меня при обращении господином. Это слово не соответствует моему реальному положению. На войне господ не бывает…»

В качестве post scriptum он добавил совершенно невероятную вещь. Представляешь, он пишет, давно прислал бы мне письмо, но не знал, как подписаться, потому что забыл свое имя!

11

Отделение с запахом сандалового дерева

В отделении с запахом сандалового дерева хранится крошечная женская глиняная трубка для курения опиума и мужская трубка «Могул». Название фирмы говорит о том, что она не могла быть куплена в магазине, а была сделана на заказ или получена в подарок. На трубке можно разглядеть посвящение на французском языке какому-то господину Т. М. от некоей мадам Л.: «На память о Греции». Рядом с трубкой лежит пачка круглых листочков бумаги, между ними рассыпаны щепотки табака. С помощью бумажек легко сделать «заряд», позволяющий быстро набить трубку. На одном из этих листочков записан интернет-адрес: http://www.khazars.com/visnja sa zlatnom kosticom. По этому адресу действительно можно найти и прочитать текст под таким названием, правда, возникает вопрос, следует ли вообще принимать во внимание этот текст из всемирной паутины, ведь это единственный предмет, который находится не в шкатулке для письма в качестве ее содержимого, а в фальшивой компьютерной бесконечности, которая называется cyberspase. Тот, кто не любит компьютеры, может не искать его, а просто пропустить.

III

Нижний уровень ящика для письменных принадлежностей

Нижний уровень ящика для письменных принадлежностей составляют: отделение для драгоценностей (12), ящичек для золотых монет (13) и колец (14). На этом же уровне расположен и внешний выдвижной ящик (15).

12

Отделение для драгоценностей

Тот уровень, который пора открыть сейчас, находится на самом дне шкатулки. Часть этого пространства занимает внешний выдвижной ящик (15), а остальное приходится на отделение для драгоценностей (12). Для того чтобы до него добраться, следует воспользоваться уже упоминавшимся большим внутренним ключом и замочной скважиной, расположенной в латунной раме рядом с углублением, в котором хранится ключ. При открывании замка дно левого отделения, обитого зеленым шелком, поднимается и открывает доступ к отделению для драгоценностей. Оно обито плюшем, цвет которого когда-то был рубиновым, а теперь приобрел оттенок печенки и пахнет позеленевшими медными монетами.

Ничего ценного в отделении для драгоценностей нет. Там лежит только телефонная микропленка, сделанная в Париже, какие используют в автоответчиках. На ней записан взволнованный мужской голос, цвет которого меняется, как времена года, и который на французском языке делает несколько попыток поговорить с кем-то в Париже. В неповрежденных местах пленки записано следующее:

Содержание пленки

Последние три ночи в Боснии я провел на чердаке пустого сеновала, внутри которого я укрыл танк и разместил своих солдат… Сава, черная и немая, как пашня, вздымалась в темноте, когда один из моих солдат зачерпнул из нее воды в оцинкованный тазик. Кажется, я слышал его сквозь сон. Осторожно, чтобы не разбудить меня, он поднялся по деревянным ступеням на балкон чердака, где я спал. На балконе стоял деревянный стул. Солдат поставил тазик на стул и положил возле него кусок мыла. Он проделал это так же, как всегда, заученными движениями. В зубах у него все время была зажата сосновая веточка. Потом он вынул ее изо рта и воткнул между досками пола таким образом, чтобы ее конец, пройдя через пол, был виден с веранды, крышей которой служил балкон. После этого он передвинул стул так, чтобы веточка оказалась точно под центром стоявшего на нем тазика. Затем спустился по деревянной лестнице на веранду и проверил, виден ли оттуда конец ветки. Он был хорошо виден, высовываясь между двумя досками потолка веранды, являвшегося одновременно полом моего балкона. Тут он осторожно передернул затвор и сел на ступеньки, ожидая, когда я проснусь.

Едва я протер глаза, как почувствовал, что вчерашние слезы и засохший на веках ночной гной колют мне лицо, как крошки стекла. Я вышел на балкон и стал всматриваться в туман и лес над Савой. Рождаясь над горными массивами Боснии, солнце проходило через все времена года.

В этот момент разорвался первый утренний снаряд, и панорама леса исчезла в смешавшемся с туманом дыме разрыва, принесенного ветром с хорватской стороны. После короткой паузы разорвалось еще два снаряда, как будто в ответ, и я сразу сообразил, что эти были выпущены с позиций мусульман. С другого берега Савы на них откликнулось тихое эхо. Уже три дня я скрывал от своего подразделения, что получил от непосредственного военного начальства приказ атаковать противника. Дело в том, что горючего в танке не хватило бы и на пару километров, а обо всем другом я даже и не говорю. Я посмотрелся в крохотное зеркальце. На голове у меня была зеленая лужайка коротко постриженных волос, и три серьги в одном ухе. Вокруг меня снова начало сжиматься кольцо тишины.