Слушатель

Они миновали гараж Генри Балларда, где стоял потрепанный «Окленд», и затем выехали за пределы Стоунфилда, очутившись на извилистой проселочной дороге, уходящей на запад. Вокруг было темно: мрак разбавлял лишь редкий проблеск фонарей, видневшихся в окнах фермерских домов, и свет летних звезд, пробивавшийся сквозь кроны деревьев.

— Можешь остановиться и высадить меня здесь, — сказал «охотник за наживой», которому внезапно перехотелось иметь хоть что-то общее и с охотой, и с наживой, — я вернусь назад пешком.

— Вот еще! — отозвалась женщина. — Жена, которая бросает своего холеного муженька на обочине дороги? Нет уж, не дождешься.

— Что за игру ты затеяла?

— Просто веду машину, — ответила она. — Веду машину и все.

— Где моя выпивка? — спросил Ханикатт, наклонившись, чтобы поискать фляжку под сидением. — Выпивка, мать ее! Где моя выпивка?

Джон Партлоу наклонился и постучал ему фляжкой по плечу. Доктору потребовалось несколько секунд, чтобы отреагировать на прикосновение, а затем еще пара мгновений, чтобы сообразить, что следует делать с фляжкой. Наконец, он вцепился в нее жадной хваткой и сделал большой смачный глоток. Джон Партлоу решил, что этот человек годится теперь только для одного: стоять на сцене и рассказывать пикантные истории о сексе, которые он так хорошо помнил наизусть, и не более. Та часть мозга, что отвечала за все остальное, по-видимому, была просто-напросто выжжена огромными порциями виски, старостью и тяжелой жизнью.

— Стелла? — позвал Ханикатт после очередного затяжного глотка, вытерев рот тыльной стороной ладони. — Где мы?

— Я не Стелла. Я — Джинджер.

— Кто?

— Видишь, с чем мне приходится мириться, Золотко? Днем я должна кормить его, как младенца, а ночью подсовывать ему бутылку вместо соски, пока он до беспамятства не напьется. Ты сказал, у него хороший разгон? Ну да, был когда-то. Но сейчас — взгляни на него — он же буквально на ходу разваливается.

— Ах-ха! — неопределенно отозвался Партлоу. — Сочувствую. Ну, так ты высадишь меня где-нибудь?

— А продавать Библии, как ты, — продолжала она, в то время как «Паккард» прокладывал себе извилистую дорогу меж деревьев, — разве это помогает заработать на жизнь?

— Это тяжелый труд, и всегда есть риск, что что-то пойдет не так. Тогда все коту под хвост. Но… слушай, Джинджер… куда бы ты ни направлялась и что бы ни хотела сделать, я не собираюсь в этом участвовать. Слышишь?

— Мне просто нравится твоя компания. Нам обоим нравится. Разве нет, Вилли?

— Что? Я понятия не имею, о чем ты, мать твою, толкуешь, Стелла! — буркнул док.

— Вот видишь, — снова обратилась Джинджер ЛаФранс к Джону Партлоу, как будто это все объясняло. — Я просто ищу дорогу, мимо которой мы проехали по пути сюда: она появится слева с минуты на минуту.

— Мне надо отлить, — капризно протянул док. — Мы, что, еще не прибыли на место, ч-черт бы его побрал?

— Скоро, — терпеливо ответила она. — Уже совсем скоро.

Джон Партлоу сидел, не двигаясь. Ему не нравилось то, куда клонился этот разговор, однако пока он совершенно не знал, как перевести его в другое русло. Что бы ни ждало впереди, он понимал, что сейчас контроль над ситуацией сосредоточен не в его руках, и это будило в его душе старые страхи.

— Вот и дорога, — сказала Джинджер, тут же сбросив скорость и свернув налево, на узкую грунтовую дорожку, по обеим сторонам которой росли густые деревья, образовавшие сейчас, в темноте, стену, казавшуюся непроницаемой, как гранит. Она продолжала вести машину, поднимая шинами облака пыли. — Давайте просто посмотрим, куда она нас заведет, — выразительно произнесла она.

— Тебе тут только колеса спустит. Эта дорога — глаза змеи[13], — сказал Джон Партлоу, со стыдом осознав, что слышит в собственном голосе дрожь.

— О, я люблю играть. Я хороший игрок. Ты согласен, Вилли?

Тот лишь шумно присосался к своей фляжке.

Примерно через минуту фары «Паккарда» осветили остатки того, что когда-то было фермерским домом, а теперь превратилось в заросшие сорняками обгорелые руины с рухнувшей крышей в обрамлении леса. Джинджер сбавила скорость, и колеса медленно поползли по дороге. Проехав мимо сгоревшего остова дряхлого амбара, она, наконец, остановила машину — у самых деревьев дорога заканчивалась.

Джинджер выключила двигатель, и некоторое время все они сидели в салоне, не произнося ни слова, пока раздавалось тихое тиканье остывавшего мотора.

— Похоже, — сказала женщина, — вот, куда нас привела дорога.

— Выпусти меня, я вернусь назад пешком, — нервно произнес Джон Партлоу.

— Допивай, Вилли, — обратилась женщина. — И потом мы немного погуляем.

Док опустил свою флягу и с недоумением спросил:

— А где наш дом?

— Нет у нас дома, — ответила Джинджер. — Ты говорил, тебе надо отлить. Так выйди и сделай свое дело. И мы сможем отправиться в путь.

— Послушай, — обратился к ней Джон Партлоу, но так и не решил, что хочет к этому добавить. — Послушай… — снова сказал он.

— Выходи и мочись, давай, — со строгостью обратилась Джинджер к Ханикатту. — Вон там деревья. Давай, дорогуша.

— Там ужасно темно, — пожаловался тот. — И где мы, черт побери?

— Господи, помилуй, — закатила глаза женщина, словно ей приходилось иметь дело с перепуганным ребенком, на страхи которого у нее уже не осталось никакого терпения. — Ладно, я пойду с тобой и подержу тебя за руку, но член свой будешь держать сам, понял?

Она вытащила ключи из зажигания, но фары оставила включенными. Выйдя из машины, она забрала с собой свою сумочку, и Джон Партлоу заметил, что она положила ее на капот. Затем она обошла машину, подошла к двери Ханикатта, с которой он не мог справиться, открыла ее для него и сказала:

— Ну, все, выходи и давай покончим с этим. Золотко, мне нужна будет твоя помощь.

— Нет уж, — отозвался он и выдвинул вперед сиденье, которое Ханикатт только что освободил, чтобы самому выйти с пассажирской стороны. Джон Партлоу встал рядом с машиной и огляделся по сторонам. Сердце его бешено колотилось. Здесь было тихо и жутковато, даже жизнерадостное ночное жужжание и стрекот насекомых совсем не скрашивали ситуацию.

— Ну давай, — поторопила Джинджер Ханикатта, держа его за правую руку. Джон Партлоу заметил, что сумочку она снова прихватила с собой и теперь держала ее левой рукой, а оттуда выглядывала маленькая рукоять уродливого револьвера .38 калибра. — Идем, Вилли, — настаивала она, — давай найдем нам укромное местечко.

— Я могу помочиться прямо тут, — сказал он. Голос его казался приглушенным и каким-то далеким. Он начал возиться со своей ширинкой, но Джинджер придержала его руку и заставила отойти к лесу справа от машины.

— Что за… — начал Джон Партлоу, но слова буквально застряли у него в горле. — Что ты, черт тебя дери, делаешь?

У него возникло безумное предчувствие, что это некий обманный маневр, нацеленный именно на него, и ему нужно было отреагировать каким-то определенным образом, чтобы дурацкая ловушка захлопнулась. Если слушать здравый смысл, ему следовало прямо сейчас развернуться и броситься бежать по грунтовой дороге, добраться до шоссе и попытаться поймать попутку, чтобы убраться отсюда как можно дальше — если, конечно, чертова пуля .38 калибра не настигнет его раньше…

— Я в порядке, Стелла, — сказал Ханикатт, покачнувшись и схватившись за ствол дерева, чтобы не упасть. Затем он вдруг болезненно застонал. — Что-то оцарапало меня! И я не вижу, куда иду.

— Просто вытащи своего дружка и помочись, тогда мы сможем заняться делом, — сказала ему Джинджер, после чего отпустила его руку и отступила.

— Чтоб я еще раз поехал в Джорджию, — буркнул он в ответ, расстегивая ширинку. Он ошеломленно огляделся, и в свете фар Джону Партлоу показалось, что профиль Ханикатта напоминает того актера, что играл Бэрримора[14]. Вероятно, в молодости он был довольно привлекательным мужчиной. — Где мы? — растерянно спросил док, глядя вверх и словно адресуя этот вопрос звездам.

Джинджер не ответила.

Когда громкий выстрел револьвера прорезал ночь, все насекомые резко замолчали, а Джон Партлоу и сам едва не обмочил штаны. Но когда Ханикатт закричал, схватившись за бок, и упал в подлесок, Джон Партлоу решил, что это какая-то подстава, чтобы втянуть его некую игру, правил которой он пока не понимал.

Когда упавший доктор попытался ползком скрыться в подлеске, Джинджер неспешно вернулась к машине с дымящимся револьвером в руке. Она подошла к багажнику, открыла его и начала шарить внутри, пока не нашла то, что ей было нужно. Она взяла фонарик, повернула его и протянула Джону Партлоу.

— Бери, — скомандовала она. — Пойдем со мной, посветишь мне.

— Я не хочу в этом участвовать, — ответил он дрожащим голосом.

— Серьезно? — ее глаза цвета шампанского оценивающе окинули его взглядом. — Что ж, я собиралась отдать тебе машину, если захочешь, но раз ты вне игры, думаю, она не залежится.

— Машина? Зачем мне машина?

— Затем, что она новая… почти новая, и бумаги на нее лежат в бардачке, — она замолчала, оглянувшись на Ханикатта. Тот мучительно стонал, пытаясь уползти подальше, Джинджер же оставалась совершенно холодна к его страданиям. Убедившись, что жертва не убежит далеко, она вновь перевела взгляд на «охотника за наживой». — Я считала тебя умным человеком, обладающим всеми нужными качествами для того, чтобы вписать свое имя в эти бумаги. Кстати, как тебя на самом деле зовут?

— Джон Партлоу.

— Брось, от этого имени за версту воняет псевдонимом. Попробуй еще раз.

— Джон Партнер.

— Ха, — тихо усмехнулась она. — Уже ближе, чем первое. И все же давай-ка еще одну попытку?

— Джон Парр.

Некоторое время она молчала, изучающе глядя на него.

— Думаю, что у тебя гораздо больше имен, чем у меня. Я просто буду звать тебя Золотко. Имя на бумагах можешь поставить, какое хочешь. А теперь давай, подержи-ка мне фонарь. И бумажник у него лучше будет забрать, пока он его полностью кровью не перепачкал.

— Ты с ума сошла? Выжила из своего гребаного ума?! Ты просто так застрелила человека! Да он вот-вот просто ляжет и умрет!

Она кивнула.

— Ну да. Так и задумывалось.

— Полиция схватит тебя быстрее, чем ты думаешь, и ты закончишь свои дни на проклятом электрическом стуле! Ты, должно быть, совсем сдурела, не иначе!

Она задумчиво коснулась подбородком ствола своего револьвера .38 калибра.

— Слушай, Золотко, вот, в чем дело: я была с доком последние два года, путешествовала от шоу к шоу. Я заменила его последнюю пассию Стеллу. Она рассказала мне, как он плохо себя чувствует — сказала, что он уже на последнем издыхании. И я решила остаться с ним, хотя и не подозревала, что мне придется быть нянькой шестидесятивосьмилетнего мужлана. О, да, у него был неплохой разгон, тут я согласна. Но при этом в его башке уже поселилось столько глюков — больше, чем летучих мышей на колокольне у Дракулы! Поэтому мне его не жалко, он уже не стоит внимания. А вот ты… ты — настоящий мужик и, я подозреваю, что настоящий игрок. Но вот вопрос: хочешь ли ты закончить влачить жалкое существование? Или ты хочешь просто раствориться, как соль в супе? Лечь, лежать и ждать, пока кто-то не укажет тебе высшую цель? Если так, то в какой-то момент ты обнаружишь, что прожил глупую никчемную жизнь. Неужели ты хочешь, чтобы стрелки твоих часов остановились? Или же ты хочешь вспыхнуть ярко и быстро, как… — она подумала, подбирая верный образ, — Бонни и Клайд? Оставить после себя огненный след. Запечатлеть себя в истории, — она кивнула и махнула пистолетом в сторону раненого мужчины, уползавшего в лес. — У него нет семьи. Ну ладно, есть у него дочурка в Калифорнии, но она давно замужем и сама по себе. Ему даже весточки от нее не приходит. Поэтому, думаю, если б у него осталась хоть крупица здравого смысла, он и сам сказал бы, что хочет покинуть этот грешный мир. Так сказать, освободиться, если верить в то, что говорят проповедники. Будучи продавцом Библий и нося этот зажим в виде молящихся рук, ты, наверняка, видел в глазах людей, которым ты толкал свои речи, что они верят во что-то лучшее, чем… — она вновь оглянулась на лес. Ханикатт начал тихо всхлипывать от боли, теряя силы, — чем это.

Джинджер говорила без тени горечи — в ее голосе даже слышалась злая ирония.

— Ну, конечно, — закатил глаза Партлоу, возвращая ей усмешку. — Расскажи копам эту душещипательную историю об убийстве из милости, и они упадут перед тобой на колени и назовут тебя святой.

К его удивлению, она одарила его небольшой улыбкой, а глаза ее словно засияли.

— А как копы вообще об этом узнают? — спросила она.

Стояла теплая ночь. Пот стекал по телу Джона Партлоу. Мужчина чувствовал, что бисеринки влаги выступили на лбу под полами его соломенной федоры. Насекомые вновь начали стрекотать в лесу, и ему казалось, будто они спрашивают его всем своим многочисленным хором: что ты собираешься делать… делать… делать… делать…?

— Помоги мне, — сказала Джинджер, прижав фонарь к его правой руке.

Запомнил ли он, как взял его? Или он просто запомнил то, как выглядело в тот момент ее лицо — как будто она уже знала о нем все, что он пытался скрыть, все его секреты? Когда она посмотрела на него своими глазами цвета шампанского — игривыми, как у кошки — ему показалось, что он стал младенцем, о котором все слышали, но которого никто не знает. Младенцем, брошенным на ступеньках церкви за пару часов до воскресной службы. Младенцем, которого чуть позже утянет в водоворот приемных семей — одна будет сменять другую — и никому из этих людей, в сущности, не будет дела до этого мальчишки с ангельской внешностью: одни будут хотеть использовать его, другие будут к нему жестоки. Эта мысль помогла осознать: в этом гребаном мире на твоей стороне нет никого, никто не станет помогать тебе просто так, не поможет прокормиться в голодные годы, не подаст милостыню на паперти. Всем будет плевать на других, всех будет волновать лишь, чтобы мама не дала этому человеку ни цента, потому что все думали, думают и будут думать только о себе. Джон Партлоу встречал много таких людей, и чтобы выжить среди них ему пришлось научиться использовать свою единственную ценность — имя — в качестве маскировки. Так, за свою жизнь, он сменил целую череду имен, перемерил много личин и много масок, но глубоко в душе — в том месте, где от этой его души остался лишь тлеющий прах, в сгоревшем темном подвале его грудной клетки — он радовался, что отличается от таких людей своим умом, деловой хваткой, быстротой реакции и ощущением, что он живой до мозга костей.

Когда он принял фонарик из рук Джинджер ЛаФранс и последовал за ней туда, где умирал док, это было естественным проявлением инстинкта выживания, который с каждым шагом лишь усиливался. Джон Партлоу был достаточно циничным, чтобы продавать фальшивые библии детям и вдовам, оставшимся без кормильцев, за двойную плату. Его главной целью было заработать деньги, чтобы выбраться из своего дома в Уэйкроссе, штат Джорджия, где белобородый старик и старуха с непрекращающимся кашлем имели обыкновение одевать его как калеку и выставлять перед воротами деревенской церкви, чтобы он просил милостыню на их несуществующий сиротский приют.

Однажды ночью эта старуха накинулась на него — спящего. Ее беззубый рот издавал страшный вой, а глаза были безумны. А от дыхания старика щедро разило виски. Они сказали, что если он не будет играть свою роль, то две по-настоящему сломанные ноги станут наименьшей из его проблем. И эти двое сумасшедших действительно намеревались исполнить сказанное, поэтому в ту ночь мальчик — которого тогда звали просто Сонни — ударил старика по голове железным утюгом, пока тот спал. Когда проснулась старуха и начала визжать, он бросил ей в глаза горсть соли, а затем ударил ее по лбу тем же утюгом и вылез в окно, даже не убедившись, умерли они или нет — на это у него не оставалось времени…

— Шестьдесят два доллара, два четвертака, три десятицентовика, три пятицентовика и шестнадцать центов, — подсчитала Джинджер после того, как обыскала бумажник и карманы Ханикатта. — Неплохо.

Док все еще пытался ползти, но его движения были такими же слабыми, как если бы он пытался проплыть целую милю в вязкой грязи.

Мужчина, согласившийся на прозвище «Золотко», услышал собственный голос.

— Я хочу половину этой добычи. И машину.

— Скажешь тоже! Он задолжал мне за последние четыре шоу — по десять баксов за каждое.

— Меня это не волнует. Я сказал, что хочу половину и машину.

Она подняла голову и взглянула на него, облизнув кончиком языка нижнюю губу, как будто только что попробовала нечто удивительно вкусное.

— Ты ведь знаешь, что у меня револьвер, не так ли?

— Не осмелился бы об этом забыть. Но это же воздаяние после акта милосердия по отношению к одному из истинных святых в глазах Бога, ведь так? Так что делись своей манной с язычником. Пополам.

Она улыбнулась, свет фонаря сверкнул на ее передних зубах.

— Сначала заработай, — ответила она и протянула ему пистолет рукоятью вперед.

— Госпожа Невинс сказала, что они запирают дверь в десять тридцать, — сказала Джинджер. — И я ей верю. У нас нет времени тянуть с делом. Мы ведь не хотим никого будить, чтобы попасть в дом, верно? И, ясное дело, вместе мы туда войти не можем.

— Ты спятила! Я не собираюсь ни в кого стрелять!

— Мы не можем просто оставить его здесь живым, Золотко. И ты это знаешь.

— Почему ты не застрелила его в голову? Христос Всемогущий, у него же могло появиться второе дыхание, он мог уйти!

— Маловероятно, но возможно. Но я не стреляла в голову, — повела плечами она, — потому что я сказала ему, что это ты его убьешь. И ты это сделаешь, Золотко. Ты закончишь работу и сделаешь это быстро, чтобы заработать свою долю. После чего мы вернемся в тот дом в течение часа, и там еще не будет закрыто.

— Но… зачем нам туда возвращаться?

— Потому что я хочу увидеть Невинсов прежде, чем они решат нас сдать. Хочу сказать им, что доктор Ханикатт напился, ему стало очень плохо, и сегодня ему лучше будет поспать на заднем сидении своей машины, потому что он уже там уснул. Они не станут задавать лишних вопросов и проверять не пойдут, — она взглянула на свою жертву. — Разумеется, его кто-нибудь найдет. В свое время. Но я просто хочу, чтобы это случилось позже, а не раньше. Это понятно?

Партлоу не ответил. Он не понял ее мысль, но осознал, что только что сделал шаг в трясину, которая могла очень быстро засосать его на самое дно… хотя, как ни странно, он наслаждался весом оружия в своей руке и видом беспомощного мужчины на земле… как и видом соблазнительной женщины в красном платье, которая стояла рядом с ним и пахла опаленными розами.

— Я хочу взять кое-что из машины. Погоди всего минуту, — сказала она и отошла.

Когда Джинджер вернулась, у нее в руках оказалось одеяло и бак с топливом. Она поставила бак на землю, сложила одеяло и накрыла им голову Ханикатта.

— Вот так. Один выстрел через одеяло. Ты же не хочешь запачкать свой белый костюмчик?

— Ты делала это раньше?

— Я читала «Полицейскую газету». Нужен один выстрел. Давай быстрее, нас может застать здесь какой-нибудь фермер.