Пути в незнаемое

На другой день — снова в архиве. В громадном здании на Пироговской кроме Центрального архива Октябрьской революции помещается несколько других. Обмен мнениями и впечатлениями в коридоре.

Молодые люди в темных рабочих халатах — работники архива — горячо обсуждают маршрут на предстоящий праздник: цгадовцы (ЦГАДА — это Центральный государственный архив древних актов) почти все праздники проводят в дороге: Новгород, Суздаль, Вологда, Муром, Псков, Ферапонтов, Киев: «Феодалы должны знать свои владения».

Из читального зала ЦГАДА появляется «феодал-читатель».

— Ну как?

Я ему вчера во время перерыва рассказал кое-что о своих поисках.

— Да вот темнят что-то жандармы.

— Это они умеют. Их дело такое. Вот у меня был случай… (Следует рассказ о том, как хитро замяли одно правительственное преступление при царе Иване Грозном.)

— Да у вас там все проще, патриархальнее было.

— Э, сыне, не скажи! Такое закручивали, хоть лбом бейся — не поймешь. Вот хотя бы вся история с Дмитрием Самозванцем… А прав ты только в том, что порядок, обычай в шестнадцатом веке был у сыщиков попроще: чуть что-нибудь — и на дыбу. А иногда такое бывало, что и страх и смех: взяли недавно одно старинное дело: вдруг — ах! — из него засохшие человеческие пальцы посыпались. Ну, конечно, крики, обмороки и все прочее… Оказалось — все не так уж страшно: лет триста назад подрались на базаре, оторвали палец-другой, сунули их как вещественное доказательство в бумаги — да так и оставили. Три века дела никто не открывал… А у тебя, в девятнадцатом веке, конечно, культура — вещественные доказательства небось аккуратно, отдельно лежат?

«А в самом деле, — подумал я, — где вещественные доказательства?»

Наскоро простившись с «феодалом», отправляюсь в свой зал. Конечно, в самом деле Перцова главные документы скопированы полностью или в отрывках. Но, может быть, сохранились подлинники?

Сохранились. Минут через пятнадцать я уж затребовал вещественные доказательства по делу Перцова.

Вот иди после этого и доказывай, что нужно поменьше болтать в коридорах!

Лоскуток бумаги. На нем написано карандашом: «Я был у Вас и не застал — зайду в четверг, завтра я занят».

Экспертиза III отделения устанавливает: «почерк Герцена».

Конверт на имя Эраста Перцова; адрес написан рукой Герцена.

Адрес Герцена, написанный рукой Эраста Перцова.

Счет Вольной типографии Герцена и список его изданий. Написаны рукой Перцова.

Выписки из «Колокола» (№ 93 от 1 марта 1861 года, № 100 от 15 июня, № 103 от 1 августа) и целый свежий «Колокол» № 104, вышедший 15 августа 1861 года, то есть совсем незадолго до ареста Перцова.

— Что может сказать господин Перцов в свое оправдание?

Положение почти безнадежное. Перцов, однако, защищается с необыкновенной ловкостью.

— Записка рукой Герцена? Но почитайте, что Герцен пишет: «был у Вас и не застал». А между тем, когда он писал записку, я находился в моем нумере и ждал его ухода, ибо видеть его не желал.

Затем Перцов старательно объясняет жандармам, что Герцен помнил его еще по России, но что в Лондоне они не сошлись ни в образе мыслей, ни по характеру.

— Отчего же прятаться от Герцена в нумере?

— Находясь в таком городе, как Лондон, благоразумие и собственная безопасность требовали не раздражать Герцена грубостями на его вежливость, а уклониться от него под благовидным предлогом.

— Ну, а конверт, «Колокол»?

— Чьей рукой на конверте написана моя фамилия, я не знаю, но в него, как бандероль, был вложен какой-то нумер «Колокола», найденный мною на ручке передней двери моей квартиры в Лондоне. Прислан ли он Герценом, я даже не имел охоты узнавать.

— Счет, список герценовских брошюр?

— Я купил два или три экземпляра каждого из лондонских изданий, а в Брюсселе выменял излишние экземпляры на другие книги на французском языке, а себе (для «Посмертных записок») оставил по одному экземпляру каждого издания.

Не правда ли, ловко?

А ведь на самом деле Перцов, конечно, что-то привез Герцену (не с пустыми же руками ездил он в Лондон), виделся с ним дружески и по делу, купил много брошюр, чтобы раздать дома (и, видно, раздал), договорился о получении «Колокола».

И еще один документ, которого и без других было бы достаточно, чтобы погубить Эраста Перцова — и не его одного. Черновая карандашная «стенограмма» секретного заседания Государственного совета. Этот документ появился в «Колоколе» за несколько месяцев до ареста Перцова, в марте 1861 года.

Несмотря на то что заседали без секретарей — император, сановники — «только свои», — Герцен все узнал.

Прочитав «Колокол», министр иностранных дел Горчаков воскликнул: «Кто же мог сообщить так верно подробности, как не кто-нибудь из присутствовавших!»

Перцова спрашивают: «Откуда черновик?»

— Я списал у какого-то человека, с какой-то рукописи. А потом выправил по «Колоколу».

Легко доказать, что никакой правки по «Колоколу» в этих карандашных записях не видно. Заметные различия с «Колоколом» сохранились, а была бы правка — различия исчезли.

На самом деле было, вероятно, так: сначала Перцов составил для пересылки Герцену тот самый текст, который у него нашли, но готовую рукопись Герцену послал лишь после того, как проверил и отредактировал. Владимир Петрович Перцов, брат, начальник отделения в министерстве внутренних дел, стоял недостаточно высоко, чтобы быть участником дискуссий на «самом верху». На заседания Государственного совета его не пускали — отсюда ошибки, неточности. Подробности же В. П. Перцов мог узнать, например, от министра С. С. Ланского, который, видимо, благоволил к способному начальнику отделения. Ланской, конечно, и мыслить не мог, что, беседуя с одним из своих ближних чиновников, он уже почти вступает в разговор с Герценом и Огаревым…

Дальше все было просто: Эраст Перцов в спешке записал или переписал важные известия, добытые братом, и каким-то конспиративным путем отправил корреспонденцию Герцену.

Выходит, в начале 1861 года, когда уже велась слежка за Перцовыми, за несколько месяцев до расправы, они все продолжали посылать Герцену важнейшие материалы, сокровенные тайны петербургской власти.

Если соединить то, что мы знаем о взглядах Эраста Перцова («топоры» и пр.) и о тех документах, которые у него нашли, если вспомнить корреспонденции из министерства внутренних дел во втором и десятом номерах «Колокола», текст «Письма к редактору» в 1858 году да еще анонимный донос 1860 года, если добавить «пугача», «коронованного юнкера» и некоторые иные факты, то можно не сомневаться: Владимир Перцов, чиновник министерства внутренних дел, и его старший брат Эраст — вот кто добывал и посылал Герцену важнейшие секретные материалы.

Эраст Перцов, однако, отделался легко — год ссылки!.. Владимир Перцов — еще легче: пожертвовал только чиновничьей карьерой. Дело замял сам начальник III отделения Петр Шувалов, который прежде был начальником Владимира Перцова. Сановник через подчиненных не раз заигрывал с лондонскими эмигрантами (на случай революции, перемены власти) и боялся, как бы эти игры не раскрылись. Вот почему на допросах не углублялись в противоречия между явными фактами и показаниями Эраста Петровича. Вот почему не привлекли Владимира Петровича…

Больше трех лет братья Перцовы героически работали «на Герцена».

Но это еще не все тайны семьи Перцовых.

25 лет назад историк, ныне академик Милица Васильевна Нечкина пришла к выводу, что и третий брат, Константин Перцов, чиновник особых поручений при казанском губернаторе, посылал в 1862 году в Лондон подробное описание крестьянских волнений. Есть «подозрение» и на других членов этой замечательной семьи…

После событий 1861 года Перцовы вряд ли продолжали нелегальную деятельность.

Многие из вчерашних помощников Герцена, Чернышевского сочли борьбу бесплодной, ушли в другие сферы деятельности. Что-то в этом роде, видно, произошло с Владимиром Петровичем Перцовым. Лет десять спустя никто бы не заподозрил в постоянном сотруднике умеренных славянофильских журналов, отставном статском советнике бывшего герценовского корреспондента, ошеломлявшего власть угрозой «топора»… Но Владимир Перцов, уйдя со службы, был в расцвете сил — ему не было и сорока. Для Эраста Перцова все было куда сложнее и тяжелее… Ему уж под шестьдесят, и жизнь, конечно, не удалась. Было в этой жизни две кульминации, два высших подъема, подъема сил, духа, таланта. В первый раз — в тридцать лет, когда Пушкин находил в нем талант, хвалил «стихотворные шалости», гостил в Казани… Во второй раз — тридцать лет спустя, когда он беседовал с Герценом, добывал для него сокровенные тайны власти, которую ненавидел; когда сочинял свои замечательные записки…

Я еще раз перелистываю, читаю эти записки, пятьдесят шесть лет пролежавшие в тайниках III отделения. Жаль, что они мало известны. Журнал, в котором они появились в 1926 году, давно стал библиографической редкостью.

Жаль, потому что записки написаны талантливо и, если бы вышли, принесли бы автору заслуженную политическую и литературную славу.

В первый раз — в молодости — лучшие годы Эраста Перцова завершились доносом. И во второй раз — донос и арест… Его, правда, выпускают, но третьему взлету, он знал, не бывать. Впрочем, мы почти ничего не знаем о последних годах Эраста Перцова. И о его самоубийстве, в 1873 году, шестидесяти девяти лет от роду.

Как-то зимним днем автор этого рассказа оказался в Молочном переулке, одном из старинных московских переулков. Здесь в маленьком домике живет семья Перцовых. Екатерина Михайловна Перцова, ее сын художник Владимир Валериевич, прямой правнук Владимира Петровича… Пока мы беседовали, жена художника, Татьяна Владимировна, возилась с маленьким Владимиром Владимировичем, чей прапрадед 106 лет назад копировал для Герцена секретные циркуляры и царские резолюции.

Мы долго разговаривали в тот вечер. Я рассказывал про Владимира Петровича Перцова, слушал рассказы о нем моих собеседников. А с большого портрета на стене смотрел на нас молодой человек с лицом тонким и насмешливым, в черном чиновничьем облачении, как полагалось в конце царствования Николая. «Вот, — сказала Екатерина Михайловна, — и сам Владимир Петрович…» Вслед за тем она положила передо мною маленькую фотографию: «Эраст Петрович…»

Эпилог

Шесть рассказов о «Колоколе» — малая часть того, что уже известно или когда-либо еще будет рассказано о нем.

Отважные люди тайком помогали Герцену и Огареву, лондонской вольной печати. Никто этих отважных людей не принуждал, у них была полная возможность свободного выбора. Они выбрали и тем доказали, что они действительно свободные люди.

Герцен и Огарев очень дорожили теми крупицами внутренней свободы, которые человек в борьбе завоевывает сам для себя. Французским революционерам принадлежит афоризм: «Для победы республики надо, чтобы еще при монархии родилось несколько тысяч республиканцев». Для русской свободы, думал Герцен, необходимо побольше свободных людей еще при деспотизме. «Нельзя людей силою освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены изнутри».

Кто были главные действующие лица наших шести рассказов?

Литератор-ученый Анненков, братья Перцовы, чиновник и журналист, рано умерший студент Раевский, «господин Вендт» и еще несколько неизвестных корреспондентов Герцена и Огарева. Важно, что большая часть героев — люди обыкновенные, отнюдь не награжденные каким-то исключительным даром. Но если свойство — быть свободным при отсутствии свободы — перестает быть уделом нескольких избранных, значит, свобода «привилась», значит, может расцвести и дать плоды.

Т. Немчук

Экономист и математика

1

Начало

Очень много лет назад, 6 июля 1863 года, в знаменитом сейчас письме, содержащем формулировку теории общественного воспроизводства, Маркс писал Энгельсу:

«Мне теперь по необходимости приходится по 10 часов в день заниматься политической экономией. В свободное время занимаюсь дифференциальным и интегральным исчислением». Разумеется, в этом пристальном внимании к высшей математике не было никакой прямой надобности. В «Капитале» нет ни производных, ни интегралов. Скорее тут было интуитивное предвидение, что «математический образ мыслей» сделается со временем необходимейшим орудием экономиста.

Сейчас это время пришло. Оно не могло настать раньше. Нужен был длительный труд поколений ученых, чтоб собрать то громадное количество фактов, которое обязано лежать в основании любой математической теории.

За краткостью законов небесной механики — законов Кеплера и Ньютона — лежат тысячелетия систематических наблюдений астрономов, сведенные воедино и уточненные величайшим наблюдателем неба Тихо де Браге. Нынешние победы «математического образа мыслей» в экономической науке подготовлены вековыми трудами статистиков, трудами незаметными, казалось, обреченными на скорое забвение.

Когда во второй половине прошлого века, в реформенные и послереформенные времена, в России появилось великое множество статистических комитетов, статистических переписей и статистических сборников, глумливому восторгу обывателей не было конца. «Бывают в нашей пустопорожней обывательской жизни такие минуты, когда мы умеем облаять всё в настоящем порядке вещей. Вот только в такие-то минуты универсального облаивания текущей действительности… не минует нашего издевательства и статистика… В деревне Присухине, — издевается в такие минуты какой-нибудь обыватель, — школа имеет тридцать учеников, в деревне Засухине двадцать, а в деревне Оплеухине всего два ученика… Из этого, изволите видеть, следует такой средний вывод, что средним числом на школу — по семнадцати человек, и еще какой-то нуль, да еще и около нуля какая-то козявка…» — так писал в своем очерке Глеб Успенский.

Автор тут же и объяснил, почему это «облаивание» было по меньшей мере неуместно: «Нужно только раз получить интерес к этим дробям, нулям, нуликам, к этой вообще цифровой крупе, которою усеяны статистические книги и таблицы, как все они, вся эта крупа цифр начнет принимать человеческие образы и облекаться в картины ежедневной жизни, то есть начнет получать значение не мертвых и скучных знаков, а, напротив, значение самого разностороннейшего изображения жизни».

Это — объяснение литератора, талантливого и прозорливого публициста. Но не менее интересно было бы услышать объяснение ученого. Очерк Успенского был напечатан в 1888 году. Примерно в то самое время — в 1882 году — американский физик Альберт Майкельсон начал серию измерений скорости света. В результате он обнаружил, что скорость света составляет не 300 092 км/сек, как это считалось прежде, а 299 853 км/сек. Однажды, когда он с группой сотрудников осматривал полотно железной дороги Нью-Йорк — Чикаго, вдоль которого предполагалось пустить световой луч, к нему подошли газетные репортеры и спросили, что здесь происходит. Майкельсон объяснил, что он хочет поточней измерить скорость света. Тут же последовал вопрос: «А зачем?» Ответ был такой: «Потому что это ужасно интересно».

Вот единственный ответ, который могли бы дать в то время и русские статистики на недоумевающие, насмешливые либо снисходительные вопросы общественного мнения. Они работали не для славы, не для денег, не для всеобщей пользы даже. Они, скорее, работали из интереса, для истины. Но, как известно, не бывает ненужных истин, правда никогда не выговаривается понапрасну. Пригодились и истины, собранные статистиками. Но случилось это поздней, уже в самом конце XIX века. Цифры статистиков и в самом деле послужили тогда для «разностороннейшего изображения жизни», для установления родства между явлениями, которые казались никак не связанными друг с другом…

Мужчина полюбил женщину. Чувство оказалось взаимным. Они решили пожениться. Потом, по каким-то не вполне для них самих понятным причинам (им казалось: из-за несходства характеров), брак расстроился. В это же самое время расстроился и другой брак, у другой пары, жившей в другом конце страны. Там родители не хотели отдавать замуж невесту (не забывайте, это ведь еще XIX век!). Родители полагали, что характер жениха не обладает нужной уравновешенностью.

В третьем случае жених предпочел уклониться от исполнения долга. Ему вдруг стало жаль своей свободы.

Связаны ли эти события какой-либо общей внешней причиной? Оказывается, да. Тут сыграл роль неудачный баланс внешней торговли и снижение оборота торговых палат. Этот факт был установлен в работе английского статистика Гукера, который методами корреляционного анализа установил зависимость брачности от внешней торговли и оборота торговых палат. Разумеется, зависимость эта не прямая, да и не главная. Но, согласитесь, пример многозначительный. Он показывает и могущество экономики, влияющей не только на наше сознание, но и на скрытые, бессознательные эмоции; и сложность связей, характеризующих жизнь современного общества; и силу математики, позволяющей получать достоверные результаты, которые довольно сильно противоречат обычной интуиции, «здравому смыслу».

Задачи такого рода показали, что работа математика-экономиста вовсе не должна завершаться составлением статистических таблиц, которыми затем будут пользоваться экономисты-«теоретики», оперирующие в основном словами. Получалось, что сбор численной экономической информации — лишь первый этап работы математика, что впереди самое главное — открытие точных закономерностей, формальных связей между явлениями.

Многие русские экономисты, работавшие в конце XIX и в первые десятилетия XX века, сразу поняли открывшиеся перед их наукой возможности. В 1898 году появились «Экономические очерки» В. К. Дмитриева, позволяющие считать его первым русским математиком-экономистом. Десятилетиями разрабатывал и пропагандировал математические методы в экономии А. А. Чупров, чей вклад в развитие русской и советской экономической мысли далеко еще не оценен по достоинству. Тут много придется поработать историкам; тут есть что вспомнить, есть и о чем поспорить. Бесспорно одно: работы русских экономистов конца XIX и начала XX века создали общественную симпатию к точным методам в экономических науках.

В экономику стали приходить люди с прекрасным математическим аппаратом, со специфически «математическим» складом ума.

Старейшина советской математической экономии A. Л. Вайнштейн, перед тем как поступить в Коммерческий институт, окончил механико-математический факультет Московского университета. Его научным руководителем был Н. А. Жуковский. Г. А. Фельдман был инженером-энергетиком, он окончил МВТУ, Е. Е. Слуцкий учился на физико-математическом факультете Киевского университета, затем, прежде чем заняться математической экономией, окончил Технологический институт в Мюнхене.

Все эти люди приобрели известность уже после Октябрьской революции. Они принесли в советскую экономическую науку революционные идеи, которые были в добром согласии с революционным духом тех лет. То были 20-е годы: время новой музыки и новой живописи, нового театра и новой архитектуры, новой математики и новой физики. Экономические статьи тех лет отличает дух новаторства, смелости и широты, которым отмечены работы Шостаковича, архитектурные проекты Мельникова, неистовые эксперименты Капицы.

2

«С загадом»

23 января 1920 года в записке Г. М. Кржижановскому по поводу плана ГОЭЛРО В. И. Ленин писал: «У нас не хватает как раз спецов с размахом или „с загадом“». Простая эта мысль совсем не проста, если внимательней вглядеться в эпоху, когда она высказывалась. Тогда не было недостатка в чрезвычайно размашистых планах. Оно и понятно: в годы, когда производительные силы страны были крайне истощены, полет мысли почти не сдерживался, не контролировался экономической реальностью. В заметках об едином народнохозяйственном плане Ленин бичевал прожектерство, беспомощность, нереальность наших первых экономических программ. И, говоря о «спецах с размахом», Ленин имел в виду проведение в жизнь сложной, двустепенной системы планирования: эксплуатационного и строительного плана — как называл их Г. М. Кржижановский; текущего и перспективного планирования, как говорим мы сейчас. Для задач перспективного планирования, таких, как план ГОЭЛРО, и нужны были люди «с загадом». Люди, которые разработали бы методику составления реалистических перспективных планов. В экономической литературе 20-х годов можно найти много материалов, посвященных постановке этой задачи. Об одном из них, имеющем прямое отношение к теме, и пойдет сейчас речь.

В 1928 году в журнале «Плановое хозяйство» появилась большая статья Г. А. Фельдмана, которая касалась методов планирования народного хозяйства страны. Автор писал: «Нельзя себе представить несложного метода проектирования такого сложного аппарата, каким является народное хозяйство. С другой стороны, мы не знаем более совершенной формы анализа, чем математика. Мы убеждены, что более или менее совершенное планирование народного хозяйства может быть осуществлено лишь на основе четко, математически сформулированной теории… Непреодолимые пока стихийные факторы будут определять лишь выбор определенных вариантов, заранее заготовленных, как планы боевых кампаний».

Я читал эту работу в декабре 1966 года. В те дни в Москве собралась Первая всесоюзная конференция по применению математических методов в отраслевом планировании. Мне довелось там слушать доклад А. Г. Аганбегяна, где излагалась методика составления многовариантного плана, где эта давняя идея представала как реальнейшая практическая задача для вполне конкретных предприятий и даже целых отраслей народного хозяйства…

Что и говорить, фельдмановский «загад» оказался надежным, прочным. Только вот сроки реализации… Все-таки без малого сорок лет. Почему это?

Тут есть много обстоятельств, субъективных и объективных. Сначала — объективные.

3

Возможности математики

«Нельзя научно проектировать без соответствующего научного метода» — таков общий вывод статьи А. Г. Фельдмана. Какой же он — этот соответствующий метод? Математический? Прекрасно. Но поглядите в предметном каталоге раздел «математика»: интегральное и дифференциальное исчисление, теория функций действительного переменного, топология, аналитическая геометрия, тензорный анализ. Это лишь малая доля тех орудий, которыми уже владела математика к 1928 году. Что из них подойдет экономисту? И есть ли среди них то, что ему нужно?

Тут бывает по-разному. К примеру, когда Эйнштейн стал разрабатывать общую теорию относительности, оказалось, что у математиков уже готов язык для изложения его идей. Это было тензорное исчисление. Но вот когда Ньютон создавал свою механику, ему пришлось самому придумывать и математический аппарат — это было дифференцирование. Вся трудность математической экономии состояла как раз в том, что математика в двадцатые годы только подошла к уровню, на котором уже можно было переводить основные понятия и отношения экономической науки на язык цифр и формул. Математические методы, необходимые для этого, еще предстояло создать. Вряд ли можно было ожидать, что среди экономистов окажется Ньютон. Скорее это могло произойти по-другому и куда естественней: с экономическими проблемами должен был столкнуться крупный математик.

Так и случилось.

В 1938 году Институту математики и механики Ленинградского университета была предложена фанерным трестом задача о рациональной загрузке деревообрабатывающих станков. Эта задача была решена выдающимся советским математиком, ныне академиком, лауреатом Ленинской премии Л. В. Канторовичем. Чтоб решить ее, он создал особый математический метод, который сейчас носит название теории линейного программирования. Неважно, как это все сказалось на судьбе фанерного треста. Куда важней другое: теория Канторовича оказалась применимой для решения целого ряда самых разнообразных экономических задач: рационального раскроя тканей, экономного размещения станков в цехе, оптимальной организации перевозок пассажиров и грузов.

(Между прочим, когда мы садимся в такси, которое в СССР стало по-настоящему массовым видом транспорта, мы попадаем в область практического применения теории Канторовича. Это по его предложению несколько лет назад тарифы на такси были значительно снижены, и это привело не к снижению, а как раз к повышению доходности таксомоторных парков.)