Антони Адверс, том 2

Он взял с каминной полки длинную трубку.

- Куришь? Нет? Я вот курю. Это та маленькая плотская слабость, которой я все же поддался. - Он начал рыться в разных неожиданных местах, ища вторую трубку, привлекая внимание гостя то к одному, то к другому предмету и не давая ему шанса заговорить. - К табаку надо привыкнуть, и только тогда начинаешь им наслаждаться. Вот попробуй. Для начала затянись раз или два. Настоящий виргинский, слабый и очень ароматный. Давно у меня. Я держу его в горшочке с влажной губкой.

Он быстро поднял трубку и поднес горящий трут. Антони почувствовал во рту чубук и вдохнул ароматный дым раньше, чем успел что-либо толком сообразить.

- Я все-таки немного замерз, - сказал отец Ксавье, с сожалением глядя на камин. - Подожди секундочку, я оденусь теплее. - Голос его доносился из крохотной спальни. - Видишь, как я тут роскошествую, - добавил он, невидимо для Антони надевая под сутану епитрахиль.

Антони еще несколько раз затянулся. Ему понравилось, но больше не хотелось. Он немного плыл и не вполне ощущал пол под ногами. Это было не головокружение, скорее воспарение. Ничто больше не связывало его с окружающим миром - только голос отца Ксавье. Ничего не осталось - лишь этот голос и он сам.

- Ну, расскажи о себе, как обещал, - сказал отец Ксавье, выходя из спальни и садясь напротив с видом человека, готового выслушать захватывающую историю. Он плотнее запахнул сутану на груди. - Расскажи мне все. Что было в тот день, когда я привел тебя к мистеру Бонифедеру? У тебя ведь произошла стычка с козой? Мне припоминается что-то в этом роде.

- Ах да, коза! - Антони начал, и, не осознавая того, приступил к рассказу, который медленно, но верно стал разворачиваться в подробнейшее жизнеописание со дня, когда он покинул монастырь. Люди, дом, книги, спокойный и снисходительный мистер Бонифедер, Туссен, Вера и Анжела столпились в маленькой комнатке под крышей виллы Бриньоле перед отцом Ксавье, который сидел напротив, двумя пальцами придерживая на груди широкую сутану. От этих-то пальцев Антони, сам не зная почему, в продолжении всего рассказа не мог оторвать глаз.

Сперва ему просто приятно было говорить о себе такому доброму и надежному слушателю. Потом пришла окрыленность, и рассказ полетел, однако все время крутясь вокруг самого Антони, его глубинной сути. Он едва ли замечал междометия и редкие вопросы отца Ксавье. Голоса их слились, и Антони понял, что он сам должен задавать себе вопросы, а не отвечать на чужие. Он чувствовал смутную радость, бередя себя рассказом о сомнениях, о разноречивых книгах мистера Бонифедера, о странной философии Туссена, о происшествии с Арнольфо. Он сам удивился, что может говорить про все, даже про жгучую ночь с Верой. Ему стало легче. Теперь, когда он рассказал, это все представлялось не таким ужасным. Отец Ксавье ни словом его не осудил. Значит, можно рассказать о любви к Анжеле и о видении, которое было потом.

Он начал говорить о мадонне, о своей мадонне, и понял: все, что он сказал, история всей его дневной жизни и всех ночных грез становится яснее и понятнее через то, что он испытывает к ее образу, который носит в себе. Это трудно объяснить, но это так. Она - единственное, что не меняется. Как выразить словами? Не статуэтка, нет. Статуэтка просто знакомое ее изображение, одно из многих, наследие его детства. Во что она выросла? Как объяснить это отцу Ксавье?

- Понимаете, она живет во мне, и одновременно она - та, с кем я могу говорить, когда должен говорить с кем-то, кто вне меня, или остаться одному, или умереть, наверное. Может быть в ней я, и мир, и то, что она сама есть, встречаемся? У ее ног! Не так, но иначе словами не скажешь. Мне кажется теперь, я пришел сюда для того, чтобы вам это сказать. Я знаю! Я пришел с моря, через зловещий запутанный сад с мертвыми статуями, и в этот двор. И я слышал музыку безумной женщины, и звал вас, и вот, вы здесь. Мы не одни в этом заброшенном доме, ведь правда, отче? Скажите мне, что мы не одни. Есть что-то вне нас, и все же в нас и с нами. Я верю, вы знаете. Это не то, что длинные бессмысленные коридоры, по которым мы шли, отче. Знаешь ты?

Голос его оборвался, пламя свечей выпрямилось, только "тик-так" ходил маятник над каминной полкой.

И тут пальцы на груди отца Ксавье шевельнулись. Рука поднялась в воздух, губы произнесли слова отпущения. Сутана, не придерживаемая более на груди, разошлась, и стала видна епитрахиль. Некоторое время оба молчали. На них снизошел покой. Антони казалось, что он навсегда отрешился от прошлого. Но часы шли. Полночь миновала, наступило утро 14 июня 1796 года. Так говорили часы и календарь. Но души священника и юноши были вне времени.

Спустя несколько минут отец Ксавье встал, открыл буфет и достал графин с белым вином. Антони вспомнил, что не ужинал. Оба устали от долгого сидения. Затепленный в камине огонек, вино и хлеб вернули их в маленькую комнатку и в сегодняшний день.

Отец Ксавье постелил в углу матрац и настоял, чтоб Антони лег. Он придвинул стул к очагу и, вновь запахнув сутану, поставил ноги на решетку у огня. Опершись на локоть, Антони наблюдал, как отсветы огня пляшут на выразительном профиле. Он угадывал в этом профиле утонченность, мягкость, но и силу, даже суровость. Глаза у отца Ксавье были немного запавшие, а седые кудри вокруг тонзуры придавали ему вид знатного юноши.

- Я уверен, - сказал отец Ксавье наконец, - что мы не одни.

Казалось, часы нарочно перебивают его.

- Расскажите мне о себе, отче, - сказал Антони. - Я весь вечер занял, болтал о своих драгоценных делах.

Священник улыбнулся немного печально.

- Я занимался делами ордена. Сперва в Неаполе, потом в Сицилии. Голодное было время. Очень для нас печальное. Мы, иезуиты, больше не нашептываем на ухо королям. Трудно, когда весь мир тебя презирает и надо примирить непримиримое: буллу Святого Отца, которой он нас запретил, с послушанием ордену - и служением Иисусу Христу. Да, на практике это очень трудно. Я остался в Италии, но порой мне случалось спасаться бегством. Последнее время я болел, был скорбен плотью и духом. - Он опустил голову на руки.

- Я обучался в этом доме, до того, как отправиться Рим. Ты знаешь, Антони? В прежние дни тут была школа для послушников. Дай-то Бог, чтобы это вернулось!

Казалось, он что-то видит в догорающих угольях, когда продолжил тише:

- Много лет назад, во дни Колонна, это была вилла Бриньоле. Моя мать из этого рода. Теперь, после изгнания иезуитов, вилла вновь принадлежит нашей семье. У меня здесь родственники. Они разрешили мне пожить в доме до лучших дней, пока я окрепну. С приходом французов началась такая сумятица, что мне незачем больше таиться от людей. У меня есть еда, старый слуга, книги. Я пишу свою - о наших святых мучениках за веру. Твой приход сюда значит для меня гораздо больше, чем я могу выразить. Дело моей жизни рухнуло. Но, глядя на тебя, я ободряюсь.

- Я тоже, отче, - сказал Антони. - Вы первый меня ободрили. Без вас... - Он не мог продолжать.

Оба некоторое время молчали.

- Наверно, тебе стоит отдать мне письмо мистера Бонифедера, - сказал отец Ксавье с улыбкой.

- Совсем забыл! Извините. Я думал только о себе. Поверьте, это не всегда так.

- Это отчасти моя вина, - успокоил его отец Ксавье и добавил, ломая печать: - Однако будем помнить, что именно мистер Бонифедер свел нас сегодня вместе.

Он читал, и брови его сходились. Он думал: в делах мирских у Антони все хорошо. Более чем хорошо. Но мистера Бонифедера тревожил разброд в его мыслях. "Я не пренебрегал его воспитанием, - писал старик. - Я делал, что мог, но невежество мое велико, и в Ваше отсутствие я, увы, ощутил себя беспомощным. Простите меня, но я стар. Многое валится у меня из рук. Возможно, я должен корить себя за то, что перепоручил мальчика французу.

Возможно? Однако напомню вам, что ему нужно было готовиться к жизни, и что это не семинария... Главное мое упущение, несомненно, касается его первого причастия. Он отправляется в долгое путешествие, о котором я упомянул, так что поручаю это дело Вашим заботам и Вашей мудрости. Надеюсь на Вашу мудрость и в том, что касается завещания, и оставляю на Ваше усмотрение, сообщать ли ему об этом. Поступайте, как сочтете нужным". - Это священник прочитал на нескольких страницах. - "Что до вложения, это лишь задаток в том другом денежном деле, о котором я писал выше".

Отец Ксавье некоторое время сидел в раздумье.

- Антони! - позвал он.

- Да, - сонно отозвался Антони, - что, сударь?

- Проснись. Я должен с тобой поговорить. Сколько ты пробудешь в Генуе?

- Наверно, меньше суток. Корабль отплывает...

- Ясно, - сказал отец Ксавье. - Значит, ты должен принять причастие завтра из моих рук. По крайней мере, я еще рукоположенный священник, - с печальной гордостью добавил он, обращаясь наполовину к себе самому. - Я знаю часовню, куда мы сможем отправиться вместе.

Антони сидел, обняв колени. Он совершенно проснулся. Он чувствовал внутреннее сопротивление. Он сомневался. Его тянули, и он упирался.

- Я не причащался, отче, никогда... вы знаете?

Священник кивнул и постучал пальцем по письму.

- Мне сообщили.

- Я должен забрать капитана в харчевне, здесь, неподалеку. И моя исповедь?

- Ты исповедался сегодня, неужели ты так быстро забыл?

Антони сморгнул. Нет, он не забыл. Он исповедался. Однако он чувствовал, что исповедь из него вытянули. Это было непредумышленно - и все же?

- Я тебя не неволю, Антони, но ты отправляешься в дальний путь, - говорил отец Ксавье, глядя в огонь. Лицо его было скорбно. Помолчав, он продолжил. - Видит Бог, мне надо было готовить тебя дольше. Нам следовало бы о многом поговорить. Но одно я должен сказать тебе прямо сейчас, дабы в слабости своей не позабыть позже. Кроме Мадонны есть Бог и есть Его Сын. Нет, я не буду тревожить то, что могу назвать твоей верой, или лишать тебя утешения, которое ты в ней черпаешь. Продолжай, но пусть она ведет тебя дальше. Для твоего случая я сформулирую это так. С этой минуты думай о том, что в руках Мадонны. - Он помолчал, продумывая сказанное. - Так Христос вошел в мир, но не так он его покинул.

Оба вновь видели только друг друга.

- Тогда завтра, пораньше, - сказал Антони, помолчав, и сразу расслабился. Он с удовольствием лег обратно.

Отец Ксавье встал. - Ты доставил мне большую радость. - Он положил маленькое распятие на стол и оставил возле него свечу. - И я должен сообщить тебе кой-какие мирские новости. Мистер Бонифедер поручил мне рассказать о них тебе, если я сочту разумным. - Он осторожно снял со свечи нагар. - Я счел это разумным. Ты будешь его наследником. - С минуты он пристально глядел на Антони, потом повернулся и пошел в спальню. Свеча осталась гореть перед распятием.

Через некоторое время Антони встал и задул ее. Он с трудом прочитал "Отче Наш" - на большее его не хватило. Он был очень утомлен. Попытался быть благодарным в душе - и заснул.

Утром их разбудили крики возницы. Тот, испугавшись, что седок исчез вместе с платой, прибежал во двор. Антони высунулся в окошко, и между ними произошел оживленный обмен мнениями по поводу прелестей ночевки в брошенном сарае и без ужина.

- Но ты всегда спишь в повозке, - упорствовал Антони, - с чего я буду за это переплачивать?

- Si, signore, но в сухости, и выпив винца, и покормив мулов. А тут что - голодно, промозгло, и блохи. Подушки промокли от росы, и меня разбил прострел. Я подхвачу болотную лихорадку, я умру. Моя жена и десять детей, моя престарелая мать, две моих тетки...

Антони рассмеялся и бросил в окно монету.

- Нанимаю тебя на весь день, с обедом в ресторации, включая вино, - крикнул он.

Возница поднял монетку и поцеловал пальцы.

- Пардон, синьор, я не знал, что меня нанял дворянин. Я буду вас ждать.

Сверху его склоненная в поклоне фигура выглядела невероятно комично. Раболепная мышь. Антони снова рассмеялся.

- Будет ли так просто и с остальным? Похоже, наследник сегодня утром расщедрился, а? - сказал отец Ксавье из соседней комнаты.

- Да, - отозвался Антони. - И ужасно проголодался.

- Боюсь, ты кое о чем забыл, сын мой, - улыбнулся отец Ксавье, появляясь в двери спальни со шляпой под мышкой. - Ты же знаешь, нам сейчас нельзя есть. Нас ждет святая пища.

Внутреннее сопротивление, которое Антони испытал вчера, вернулось с новой силой. Его обещание!

- Простите. Мне так радостно. Утро такое яркое, и то, что было ночью, и что я вас нашел... Я снова почувствовал себя мальчишкой, и забыл.

Они вышли во двор и торопливо пересекли сад. На нижних террасах еще клубился туман, но выше сверкали мокрые от росы заросли лавра, бушевали красками цветочные клумбы, живые зеленые колокольни кипарисов взмывали над переплетением винограда. Солнце вспыхивало в лужах. У дальних ворот потряхивали алыми помпончиками запряженные мулы.

Антони остановился поглубже вдохнуть прохладный воздух, в котором уже начинал сказываться жар наступающего дня. Везение быть в такой день живым. Просто жить. Тут он вспомнил, куда они направляются, и чуть виновато посмотрел на отца Ксавье.

- Радуйся! - сказал священник. - Быть счастливым не грешно. И то, за чем мы идем - не печально. Ты не думаешь, что и я радуюсь? О да! Боюсь, что от мистера Бонифедера и его книг ты заразился мрачным взглядом на эти вещи. У северных народов нет таланта к религии. Это, в конце концов, питие сердечное, и при попытке отнестись к нему слишком рассудочно либо прокисает, либо шибает в голову. Церковь - посредница между умом и сердцем. Но идем. Не заставляй меня читать тебе проповедь здесь, перед разбитой Калипсо, которая смеется над нами из травы!

Они начали спускаться. Из-за портала донеслись приглушенные звуки арфы. Отец Ксавье покачал головой. Неужели она играет всю ночь, подумал Антони.

- Иногда по двое суток кряду, а потом засыпает - и я тоже, сказал отец Ксавье.

Антони стало неуютно, что отец Ксавье читает его мысли. Звуки арфы напомнили ему о вчерашнем саде, мокром лунном сумраке и сочащейся по мху влаге.

- Но утром тут очень красиво, - продолжал отец Ксавье. - А в свете дня или в свете воспоминаний сад прекрасен, даже заброшенный. Я помню, как тут было при старой маркизе. Я провел здесь детство, и по странной случайности, послушание - уже после того, как дом перешел к отцам. Теперь кажется, что это было давным-давно.

Они углубились по тропинке в растительную тень.

- К этому прудику приводила меня мать, я пускал здесь игрушечный кораблик, божественный маленький "Арго". А в этом гроте я послушником провел год в одиночестве. Видишь ли, Антони, это мой... мой монастырь. - Он поднял тяжелую ветвь, и они вышли на лужайку, за которой был миниатюрный утес с искусственным гротом.

Перед входом в пещеру стоял бронзовый водонос, сиротливый, несмотря на благородную патину. Когда-то из кувшина в маленький водоем вытекала освежающая струя, но теперь водоем растрескался, пересох, из трещин на дне торчала сорная трава, и животворной влагой ее питали лишь переменчивые небеса. Уже начинало припекать, и цветочные головки жалобно поникли. Но взгляд едва ли замечал эту мелкую обыденную трагедию, привлеченный страшной участью самого водоноса. Пустая свинцовая труба, некогда тайно снабжавшая его водой, обнажилась и змеей вилась вокруг спокойного человеческого тела, словно силясь повалить на землю.

С минуту они стояли, глядя на статую. Отец Ксавье сорвал в водоеме цветок и положил в карман. Губы его шевелились. Потом они прошли по террасе, спустились по ступеням, пересекли следующую террасу, опять спустились - и сели в повозку у ворот.

Глава XXVI. Улица Ваяющих Образы 

Еще влажная от утренней росы и потому не пыльная, дорога сверкала впереди и весело щелкала под колесами. Чудо движения вызвало из небытия зачарованный залив. Сверкая от мыса до мыса, Средиземное море катило свои волны на север, к Франции. Белый покойный город у подножия далеких холмов казался вечным. Внезапно к Антони вернулось вчерашнее состояние духа. Он вспомнил видение стола. Он не мог воскресить перед глазами саму картину, но понял, что вновь соединяется всему человечеству на щедром пиршестве. Пиршестве солнца и вина. "Это питие сердечное" - слова отчетливо прозвучали в памяти. Голова тут ни при чем. Значит, нечего и размышлять.

Что отец Ксавье пытается рассказать ему о причастии, пока они едут этими несказанными холмами? Что-то о любви и страдании? о смысле неких слов? Ведь верно, он пропустил их мимо ушей. В таких словах должен быть какой-то смысл. Что он собирается делать? Что-то для отца Ксавье! Значит, это ученик отца Ксавье примет облатку. Не Антони, не Антони Адверс. Точно, именно так. Он, Антони, не причастится. Надо сказать об этом отцу Ксавье, сказать немедленно. Это будет трудно. Он с минуту сидел, слушая, как дорожный гравий ободряюще хрустит под колесами. Цок-цок, цок-цок, звенели железные подковы реальности.

- Это причастие святых... - говорил отец Ксавье.

- Отче, - внезапно перебил его Антони, - я должен с вами поговорить, я должен сказать, что не могу причаститься сегодня утром. Это невозможно. Это был бы не я. Разве вы не понимаете, это было бы ни разуму, ни сердцу? По крайней мере, сейчас. - Глаза его расширились. - Другой раз...

Отец Ксавье посерел. В нем будто что-то хрустнуло. Он сидел очень тихо.

"В доме, - думал он, - в доме, до того, как мы вышли на улицу. Теперь поздно. Я молился об этом, но мне не было дано. Труд моих рук..."

Мулы взбирались на бесконечный подъем. Они перешли на шаг, и с усилием тащили вверх тяжелую повозку.

"Всегда ли так будет?" - подумал священник... и прикусил язык.

- Простите меня, отче, простите. Мне ужасно жаль, что я причинил вам боль, - сказал Антони. - Мне не надо было говорить так сразу, но...

- В Божье время, не в мое, - отвечал священник. Лицо его постепенно обретало обычный цвет. - Давай не будем больше об этом. Куда ты сегодня собираешься? Может быть, я смогу тебе помочь. Во всяком случае, я немного знаю Геную. - Он улыбнулся, еще немного бледный.

Лишь много лет спустя Антони понял, что в то утро видел чудо - по крайней мере, чудо самообладания.

Они вкатились на холм и чуть было не проехали мимо харчевни, где вчера оставили капитана. Антони одновременно узнал фасад и услышал зычное: "Стой, мистер!". В дверях капитан Элиша махал салфеткой, одновременно утирая с усов яичный желток.

Что-то в его кряжистой фигуре, в мощных ногах напоминало дерево, которое цепляется за скалу и выдерживает бури, и это сразу понравилось отцу Ксавье; не ускользнуло от священника и озадаченное моргание синих глаз. Ему и раньше случалось видеть в людях это глубоко скрываемое, но неразрешимое беспокойство.

Капитан Элиша в свою очередь вскоре перестал смотреть на доброго священника как на "иностранца". Антони был рад больше всех. Он и вообразить не мог, на какой почве эти двое могли бы сойтись. Оказалось - просто как человек с человеком за накрытым к завтраку столом, вкруг которого все вскорости и расселись.

- Убей меня бог, мистер, - сказал капитан Джорхем, подливая немного кофе в ром, - всякие у меня служили помощники, но вы - первый, кто свою ночь на берегу проводит с попами. Прошу прощения, отец. Я ведь не против. Слыхал я и не про такие способы убивать времечко. Не знал, что мистер Адверс вашей веры. - Он говорил грубовато, чувствуя, что лезет в личные дела.

- Видите ли, мистер Адверс когда-то давно был моим учеником, - объяснил отец Ксавье. - Я преподавал ему географию и латынь.

- Ах вот оно что, - сказал капитан, радуясь такому простому объяснению близости своего помощника с духовенством. - Помнится, он говорил, вы его старый друг? Навроде как счастливая встреча после долгой разлуки?

- Вы совершенно правы, - подтвердил отец Ксавье.

- Встречал я одного священника в Кантоне, он целую школу открыл для китайчат, ну для сироток. Хороший был человек, что бы там у нас ни говорили. Слыхал, убили его потом. Медленная казнь, эти черти на такое горазды. Начинают с пальцев на руках и на ногах. - Для иллюстрации он принялся кромсать картофелину. - Удивительно, за какую малую часть тела еще держится душа. Видал я одного китаезу, обструганный был, чистое яйцо, а глазками все равно лупает. Факт!.. Конечно, детки - другое дело. Те сразу снимаются с якоря - и нет их. - Взгляд его стал беспокойным.

- Не припомните, как звали священника? - спросил отец Ксавье.

Капитан Элиша запамятовал, но помнил иезуит. Священник был из его ордена. - "Эта история есть в моей книге".

- Убей меня... гром, - сказал капитан. Он начал рассказывать про Кантон. Все чувствовали себя запросто. - Похоже, тот бедняга помер нарочно, чтоб нам поближе познакомиться, - подытожил он.

- Это одно из отдаленных последствий, - сказал отец Ксавье как бы самому себе. - Кто знает?

Антони видел, что капитану его "кофий" явно на пользу. Настроение вчерашнего вечера вернулось само собой. Посидев немного, они вышли на улицу и выкурили по трубочке, все, включая Антони. Он еще не пристрастился по-настоящему, но решил, что с этого дня будет курить. Стоит распробовать табак, как он уже распробовал вино. Когда он садился в повозку, колени немного подгибались. Капитан расплачивался с хозяйкой, и попросил Антони перевести.

- И спроси у нее, - сказал он, - есть ли в доме ребенок?

- Си, синьор, только учится ходить. Надеюсь, ее плач вас не беспокоил. Она у нас тихонькая.

Капитану явно полегчало.