Черный Легион

Абаддон ожидает результатов. Любой в Эзекарионе, кого нужно кропотливо пичкать информацией и кто не может или не хочет самостоятельно составлять план боя, будет лишен места или уничтожен как бесполезный. То же относится к вожакам, младшим командирам и чемпионам, из которых состоят офицерские кадры уровнем ниже нас.

Это служит двум целям. Во-первых, хотя Абаддон и руководит величайшими из сражений Черного Легиона и надзирает за нашей работой, но он заставляет своих высокопоставленных офицеров и элитных телохранителей постоянно адаптироваться и действовать по собственной инициативе.

Вторая цель, не менее важная, касается доверия. Получая такие поручения, ближайшие из его братьев знают, что обладают его доверием. Это известно и прочим в Легионе, а также и всему остальному Оку. Эзекарион говорит голосом Абаддона. Каждый из нас обладает его авторитетом. Невозможно переоценить, насколько это повышает боевой дух.

Именно мои обязанности безмолвного клинка Абаддона и привели меня в крепость Тагуса Даравека, Полководца Того, Господина Этого, Мясника Тех и еще дюжины титулов, которые я не желаю вверять пергаменту даже по прошествии всех этих тысячелетий. Один из них значил больше других, и его-то я и буду использовать: самозваный Владыка Воинств.

Он бросал нам вызов на каждом шагу, этот воин, желавший соперничать с Абаддоном, и потому он был приговорен к смерти. Мы отправляли к другим военачальникам послов, но по прибытии они обнаруживали лишь что те уже поклялись в верности Даравеку. Наши флотилии входили в систему, но попадали в одну из многочисленных засад Даравека.

Мы, Эзекарион, а также армии под нашим командованием к тому моменту уже пускали кровь Легионам, разрезая их на части в своей борьбе за право на существование. Никто не давал отпора столь же яростно, как Гвардия Смерти, и ни один из полководцев не был таким своенравным и опасным, как Даравек, именуемый Владыкой Воинств. Титул ему подходил. Не раз, чтобы помешать нашему возвышению, он собирал флоты, состоящие из группировок различных Легионов. Но при этом он всегда избегал прямого столкновения с Абаддоном. Постоянно оставался на шаг впереди нас, не желая оказаться в зоне досягаемости пушек «Мстительного духа».

За каждую победу, которую мы зарабатывали, проливая кровь его воинов, он в ответ лишал нас другой. Он должен был умереть.

Орудием Абаддона стал я. Чтобы обнаружить его мир-убежище, потребовались месяцы наблюдения, ожидания, скрытности и провидения, а еще мне улыбнулась удача. Предатели в его рядах были готовы работать со мной. Я не мог потерпеть неудачу. И не потерплю. Не в этот раз.

Даравек и его группировка владели миром окаменевшей боли. Эти слова звучат безумно, но это не плохая поэзия и не притянутая метафора. Целую вечность кора планеты формировалась из мучительных вздохов, страшных снов и отголосков страданий людей и эльдар. Все это просачивалось из варпа и обращалось в холодный ландшафт из узловатых деформированных костей.

В первые годы, что я провел внутри Ока, подобное бы очаровало меня. Однако, когда я ступил на поверхность планеты, у меня не пресеклось дыхание от благоговения. Мой разум витал в ином месте, запутавшись в других проблемах. Это было пятое мое покушение на жизнь Даравека. Несмотря на всю мою полезность для Абаддона, и его терпение не безгранично.

– Кулрей`арах, – сообщила мне Нефертари перед тем, как я отправился исполнять свои обязанности. Так этот шар назывался, когда был частью империи эльдар.

У нас для него не существовало имени. Он его не заслуживал.

Соприкоснувшись с костяной почвой голой кожей, вы могли бы ощутить лишенные смысла красные отголоски сновидцев и мучеников, чьи страдания образовали это место. Но даже без контакта с ней были слышны перешептывания, поднимающиеся над растрескавшейся поверхностью, от которой смердело костным мозгом.

Какое больное воображение могло вызвать в мир такую планету? Это исподтишка работала душа Даравека, преображая ее в соответствии с его желаниями? Или же просто обретал форму эфирный выброс Ока, и сток нечистот варпа менял мир в отсутствие какой-либо руководящей воли?

И все же по меркам терзаемых демонами миров климат и местность этого безымянного шара были практически безвредны. На Сорциарии, родном мире моего бывшего Легиона, идут дожди из кипящей крови всех когда-либо дышавших лжецов. В сезон штормов кроваво-красная буря часто бывает столь едкой, что растворяет керамит. Некоторые утверждают, будто это работает мятежное подсознание Магнуса Красного, бичующего самого себя за былые предательства. Не могу сказать, так ли обстоит дело, однако это звучит подходяще для моего раздираемого противоречиями отца.

Отдельные участки поверхности безымянной планеты из-за неестественного распада или возмущений превратились в пустыни из костяной пыли. Именно в одном из таких океанов костного порошка и располагалась крепость Даравека, наполовину погребенная под прахом выветрившихся кошмаров. К небу вздымались ее кривые шпили, окутанные дымкой токсичного химического тумана. Чудовищные зевы промышленных вытяжных шахт на боках каждой из башен выдыхали в окружающую пустыню ядовитый газ, создавая еще один защитный рубеж. Несмотря на это, твердыня оставалась местом паломничества для населявших мир зверолюдей и мутантов – по пустыне были разбросаны тысячи их тел на разных стадиях разложения. Это меня заинтриговало. Что могло сподвигнуть этих созданий на подобное странствие, навстречу практически верной смерти? Что, по их мнению, ждало их за стенами крепости, куда попадут те, кому хватит сил пройти сквозь отравленную мглу?

В познавательных целях я забрал несколько трупов. Разговаривая с осколками их душ, из молитвенных стенаний я установил, что они покинули свои подземные племена и шли к ржавому железному замку Даравека, надеясь возвыситься и попасть в его ряды. Едва ли он был первым, кто пытался извратить процесс имплантации геносемени, чтобы тот сработал на мутантах, взрослых или нет, но сами можете представить, как редки были – и остаются до сих пор – истории об успешном видоизменении исходной ритуализированной процедуры Императора.

После каждого призыва я убирал свой нож-джамдхару в ножны, вышвыривал вопящих призраков обратно в ветра варпа и сжигал останки, чтобы уничтожить все следы моих изысканий. Важнее всего было оставаться нераскрытым. Медленно, незримо, я начал проникать внутрь.

Прежде чем я оказался готов убить Даравека, понадобился почти год психического внедрения. Все должно было быть точно. Безупречно. На сей раз я не мог рисковать.

До сих пор задаюсь вопросом, не поторопился ли я.

Именем существу служил набор слогов, который мне сложно произнести вслух, хоть я и говорю на нескольких сотнях лингвистических вариаций протоготического корневого наречия людей. Это создание, мысли которого представляли собой мешанину животных инстинктов и раболепной преданности его облаченным в броню хозяевам, проводило свою жизнь в тяжком труде в темных недрах крепости. Единственными звуками здесь были рев и вопли чернорабочих, перекрикивавших непрерывный грохот углесжигающих машин. Такова и была вся жизнь существа – с рождения до смерти.

В этом мрачном мире создание двигалось среди своих сородичей, сжимая проржавевшую отломанную распорку механизма длиной почти в два метра. Оно всадило это примитивное копье в загривок другой твари, выдернуло его, а затем, используя как дубинку, размозжило им лицо третьего раба. Третий несчастный повалился наземь, тщетно воздев руки, когда ему проткнули грудь.

Копье согнулось, став бесполезным. Существо оставило его в груди сородича и развернулось к остальным, приближавшимся в зловонном гремящем мраке. Оно могло бы убить одного из них, а может и двух, но в темноте горели десятки красных глаз. Во мраке разносились прерывистые боевые кличи и более человечные крики злобы и страха.

Создание не стало биться с соплеменниками. Оно отвернулось от них, пробежало три шага и бросилось в стучащий и гремящий механизм ближайшей машинной станции. Грохнули поршни. Заскрежетали шестерни. Последнюю мысль существа, что неудивительно, захлестнул красный вал паники и боли. Машина на мгновение замедлилась, а затем перемолола помеху.

Такое повторялось снова и снова. Одна из тварей вдруг взрывалась в припадке насилия, убивая без предупреждения и нанося удары тем, кто оказывался рядом с ней. Несколько просто метнулись в челюсти натужно работающих механизмов.

За одну-единственную минуту остановились одиннадцать машин, забитых плотными сгустками плоти и костями.

В одном из шпилей легионер, надзиравший за работой квалифицированных рабов высокого уровня, уставился немигающим взглядом на консоль, где начали вспыхивать красные предупредительные сигналы. К тому моменту, как загорелись тревожные руны на консоли, он уже умирал, переживая катастрофический ишемический шок от целого фестиваля беспорядочных эмболий, растерзавших его мозг.

Космический десантник – воин по имени Элат Дастаренн – остался на ногах. Стоя с отвисшей челюстью и глядя мертвыми глазами, он ввел несколько кодов, чтобы отключить предупредительные сигналы на консоли и не дать терминалу куда-либо передать свежеполученные результаты.

Мне кажется, что он произнес что-то сбивчивое и бессмысленное, пока его синапсы вспыхивали в последние разы. Не могу предположить, что должно было означать это бессловесное бормотание. Тела и управляющие ими мозги делают странные вещи при смерти.

Легионер, занимавший пост инструктора по вооружению, остановился на середине фразы, обращенной к его отделению. Под медленное рычание сервоприводов руки он вынул личное оружие, приставил дуло болт-пистолета к своему левому глазу и выпустил болт прямо себе в лицо.

На одной из платформ для десантно-штурмовых кораблей бригада мутантов-рабов, несмотря на слезящиеся от ядовитых газов глаза и пятна крови на респираторах, трудилась над дозаправкой «Громового ястреба». Одна из них отстегнула из-под плаща кустарный огнемет – оружие, на ношение которого у нее не было разрешения. Она потратила несколько дней, собирая его по частям, несмотря на недостаток интеллекта для подобного, и теперь выставила вперед, окатив товарищей ревущим полужидким пламенем.

Она не обращала внимания на машущих руками и умирающих сородичей по стаду, даже когда один из них врезался в нее и воспламенил ее пропитанную горючим одежду. Уже охваченная огнем, она запихнула дуло импровизированного недолговечного огнемета в заправочный канал стоящего десантного корабля, но при нажатии на спуск наружу ничего не вырвалось. Последнее, что она сделала – сунула свою горящую руку прямо в отверстие, которое вело в бак с прометием.

Чуть меньше чем через минуту я увидел взрыв со своей наблюдательной позиции на низком хребте, расположенном в нескольких километрах оттуда.

Противовоздушные пушки на нескольких других башнях завертелись и опустились, уже не выискивая угрозу в нижних слоях атмосферы, а отслеживая траектории полетов звена истребителей, патрулировавших пространство над крепостной стеной. Впоследствии обнаружилось, что мозги-сервиторы внутри этих турелей сварились заживо в люльках с суспензорной жидкостью. Впрочем, задолго до этого они еще выплевывали в небо один залп пушечного огня за другим, сбивая основную массу собственного воздушного прикрытия.

Посреди разыгрывавшейся сцены предательства взорвалось основное орудие – противоорбитальная аннигиляторная батарея. Причиной было то, что бригада из пятидесяти однозадачных сервиторов, действуя без указаний, отключила все системы безопасности и перегрузила плохо обслуженные энергоячейки, установленные в основании орудия. Трое техножрецов, которым было поручено надзирать за работой главной пушки, без предупреждения и каких-либо причин перебили друг друга, сохраняя холодное и выверенное молчание и полностью бросив своих подопечных-сервиторов.

Этот взрыв я тоже видел. Он был заметно ярче первого.

По всей крепости начало отключаться энергопитание. Отчасти из-за того, что бригады рабов обращались друг против друга. Отчасти – из-за диверсий на нескольких силовых генераторах. А отчасти – из-за одного воина из числа элиты самого Даравека. Легионер, доспех которого раздулся, чтобы вместить вспухшую от болезни плоть, приварил к собственному телу несколько мелта-зарядов и подорвал их возле трехконтурного плазменного локомотора, отвечавшего за подачу охладителя ко всей реакторной зоне крепости под поверхностью планеты.

В глубине крепости началось восстание, когда один из легионеров обесточил и деактивировал тюремные камеры, заполонив нижние уровни замка отродьями варпа, выродками-мутантами и смертными пленниками, которых держали в пищу. Еще не успев увидеть дело рук своих, легионер перерезал себе горло цепным мечом, и вокс-динамики в его горжете, требовавшие доклада, услышали лишь последние вздохи, с бульканьем проходящие сквозь разорванные голосовые связки.

Несколько легионеров бесчинствовали в казармах и арсеналах группировки, расправляясь с застигнутыми врасплох братьями и забивая рабов-оружейников. Всех этих взбунтовавшихся воинов в конечном итоге убивали их братья, но перед этим они успевали причинить весь возможный ущерб. Затем в каждом из одержавших победу отделений очередной воин без предупреждения нападал на сородичей, в упор разряжая болтер в спины и затылки братьев или отсекая конечности силовым мечом, пока уцелевшие его не приканчивали.

Из некоторых трупов продирались наружу умирающие демоны, чьи бездушные жизни угасали на полу рядом с телами тех, кем они прежде завладели. Прочих я просто бросал там же, где они падали, и перемещал свои чувства и сознание к следующим воинам, чьи души я месяцами изучал, пока готовился к этой ночи.

Один за другим, смерть за смертью.

Я помню каждого из мужчин, женщин и детей, к чьим разумам я прикасался, чьи тела дергал за ниточки и чью плоть я выдолбил изнутри, сделав прибежищем для демонического паразита – просто в силу того, кем являюсь. Мозг легионера создан так, чтобы хранить все с момента пробуждения в качестве космического десантника до секунды гибели.

Вдали от крепости я потел внутри доспеха и пел, непрерывно пел, сгорбившись в тесноте норы, которую выкопал голыми руками. Хотя мое сознание и освободилось от тела, я ощущал, как моя физическая форма реагирует на нагрузки, которые я на него возлагал столь протяженной психической передачей: боль в чрезмерно согнутом позвоночнике; щекочущее прикосновение слюны, текущей из шевелящегося рта; мучительные судороги в подергивающихся пальцах.

К этому моменту привели месяцы и месяцы подготовки. Душа за душой, сущность за сущностью я двигался по крепости, легчайшими движениями прикасаясь к некоторым разумам, усиливая их самые примитивные инстинкты и подталкивая к кровопролитию. В других же, которых тихо и без их ведома готовил много месяцев, я погружался, разрывая их сознание до состояния тумана и подчиняя собственной воле работу мускулов и костей.

Даже те, кого я изучал месяцами и опустошал ради именно этой цели, упорно сопротивлялись. Я устал, а их души были сильны, так что я не тратил время на усилия взять верх, а переходил к другим. Мое внимание было слишком сосредоточено на работе, чтобы отслеживать каждую неудачную попытку, но в ряде районов крепости мои старания объединить невольников против хозяев потерпели неудачу, равно как и старания заставить Гвардию Смерти убивать своих рабов.

Впрочем, это работало.