— Как хорошо на Земле! Это особенно ясно там, в про­странстве, когда ты окружен молчаливым холодом. Даже чув­ствуя под ногами твердый грунт. Было такое со мной на Луне. Все вокруг новое, интересное — чужие камни, застывшая лава, бесчисленные кратеры. Смотреть бы, шарить руками, а глаза не­вольно ищут на небе Землю. Так одиноко стало, тоскливо — хоть плачь. Знаете, вернулся на корабль и включил телевизор.

— Но потом...

— Обычное человеческое любопытство взяло верх, — ус­мехнулся Степан Васильевич. — Потому и на горы лазил, и в кратеры спускался. — Он оживился, охваченный воспомина­ниями. — Знаете, пейзаж будто однообразно-унылый, а пригля­дишься — богатство природы.

— Похоже, и Марс такой.

— Мертвый, хотите сказать? Возможно. Да теперь уже никто и не надеется встретить на Марсе то, что мы называем жизнью. После автоматических разведчиков смешно говорить про каналы, ледники, мхи. Дело в другом. Марс — очередная высота, кото­рую берет человек. Когда-то люди побывают и у звезд. Это будет прекрасно! Я завидую потомкам, и я счастлив, что мне, может, выпадет проложить на этом пути первую тропинку.

Воодушевление Бурмакова передалось Павлу. Ранее приглу­шенное ощущение радости и гордости за то, что и он принадле­жит к семье первооткрывателей, объяло его. Павел был благода­рен Степану Васильевичу, который отобрал его в экспедицию, и теперь мысленно давал слово, что не подведет, оправдает это великое доверие. Сказал же одно:

— И я счастлив!

Сдержанный в чувствах, Бурмаков хорошо понимал состояние своего молодого соратника, догадывался, какая буря скрывается за этой внешней рассудительностью. Но и он только положил руку на Павлову и крепко пожал. А потом уже другим тоном — вежливого гостеприимного хозяина — сказал:

— Заговорились мы с вами, Павел Константинович. А соловья баснями не накормишь.

Когда спускались по лестнице на первый этаж, где был подго­товлен поздний ужин, добавил:

— Люблю поесть — и чтобы еда была натуральная. Это моя слабость,

— Делаете запас воспоминаний перед консервным питани­ем? — Павлу было чрезвычайно легко со Степаном Васильеви­чем, как со старым товарищем.

— Воспоминаниями не наешься, — Бурмаков подхватил шут­ку. — Но и избавляться от них не стоит.

Этот вечер запомнился Павлу надолго.

V

Из аэропорта Павел, снова не позвонив, сразу поехал к Вале. Однако, когда уже оказался в подъезде, вдруг захотел, чтобы ее не оказалось дома — впервые побоялся встречи. Валя же наверня­ка обиделась, что он сбежал неожиданно, ничего конкретного не сказав, что за десять дней не выбрал минуты позвонить. И разве может быть оправданием его боязнь принести ей огорчение? Па­вел нерешительно прошелся возле лифта, вздохнул и направился к лестнице. Увидеть Валины печальные глаза ему было тяжелее, чем подниматься на одиннадцатый этаж пешком.

Все-таки Валя была дома. Она открыла дверь, и тогда он вспомнил, что сегодня воскресенье, выходной.

— Павел? — голос был дружелюбен, однако глаза не заблес­тели, как обычно, радостью. Девушка или не хотела, или не могла простить его.

Он прижал Валю к себе, виновато сказал:

— Я и сейчас ни в чем не уверен.

Она отодвинулась, посмотрела вопросительно.

— А в чем ты сейчас, — сделала ударение на слове «сей­час», — не уверен?

— Что попаду в экспедицию на Марс. До конца не уверен...

— Вы что, сговорились? Ты, Витька? Я же догадывалась, до­гадывалась! Если так пойдет, я не ручаюсь, что и сама не заберусь в ракету, — и обида, и отчаяние звенели в ее голосе. — Когда же все выяснится?

— K сожалению, незадолго до старта.

— Я не выдержу, Павлик, — Валя уже не сердилась, ей просто было грустно. Но через мгновение она справилась со своим на­строением, а может, только сделала вид, что справилась, мазнула пышными волосами по носу Павла и повела в комнату. — Меч­татель ты у меня. Слышишь, мне и хочется, чтобы тебя взяли,и хочется, чтобы оставили. А как подумаю, что могут действи­тельно не взять, злость разбирает. Не могу допустить, чтобы кого-то другого выбрали. Я эгоистка, правда?

— Ты очень хорошая, моя дорогая. Мне тоже тяжело расставать­ся. Но, если бы у меня не было тебя, мне было бы еще труднее.

— После того как у родителей спросили разрешения на Витину подготовку, я обо всем догадалась, хотя и раньше по­дозревала. Сначала сердце как оборвалось. А потом, знаешь, даже загордилась. Думаю, буду ежедневно сидеть у телевизора и ждать новостей. Вы же будете рассказывать, как вам там, правда? А когда-нибудь ты скажешь что-то такое только мне одной, прав­да, Павлик? — голос у нее немного изменился, однако сразу же снова стал веселым. Слишком весёлым.

У Павла тоже комок подступил к горлу. Не ожидал он, что случится между ними такая горькая сцена, когда обоим плакать хочется. Думалось, что сначала радость, а слезы — когда-нибудь потом.

— Не горюй, Валюша, — он нежно улыбнулся, — до старта еще не четырнадцать секунд. Зато как прекрасно будет возвра­щение!

— Я буду очень ждать, Павлик. И хватит нам обоим грустить. Мы же с тобой вместе, да? Ну так займись чем-нибудь, а я приго­товлю кофе. Обедать будем, когда папа с мамой придут. — И она выбежала в кухню.

Павел посмотрел ей вслед и, счастливый, подумал, что его Валя — очень хороший человек, что он никогда и ничего не бу­дет больше от нее скрывать. И радости, и горести будут у них общие. Он подошел к книжному стеллажу, который занимал всю глухую боковую стенку комнаты, и с удовольствием пробежал взглядом по переплетам. В последнее время многие начали за­менять бумажные книги кристаллозаписями; их можно было слушать или читать на экране — как тебе хочется. Наверное, в наше время, когда человек, как никогда ранее, густо обрастал бытовыми вещами, это было удобнее. Ведь целое собрание со­чинений можно записать на несколько небольших кристалликов. Конечно, новое всегда приходит на смену старому, это закон жиз­ни. Павел понимал, что и печатное слово постепенно уступит до­рогу другим формам передачи информации. Но он не хотел бы, чтобы художественная литература полностью перешла на крис­таллики, в записи. Исчезло бы очарование пребывания наедине с книгой, словно появился бы кто-то посторонний — то ли голос с собственным восприятием мысли писателя, то ли слишком рав­нодушный экран. Есть в этом что-то неповторимое, волнующее, когда берешь книгу в руки, листаешь страницы, можешь вернуть­ся к прочитанной мысли, которая тебя чем-то поразила.

Библиотека у Вали была богатой, и почти четверть ее состав­ляла научная фантастика. Правда, это была Витина заслуга. Сама Валя фантастику не признавала, считала, что в повседневной жизни и работе немало есть такого, что не придумает ни один фантаст. И в пример всегда ставила свой научный институт, где была открыта тайна фотосинтеза и где успешно вмешивались в наследственный механизм растительной клетки. Павел, посмеи­ваясь, спрашивал, видела ли она телекинез в действии или встре­чала ли инопланетян в этой своей «повседневной» жизни? Валя горячилась, доказывала, что лучше реальное путешествие к Луне на современном корабле, чем воображаемый полет к звездам на фотонном звездолете, которого, наверное, никогда не построят. Павел научную фантастику любил, был уверен, что она развивает в человеке своеобразное, раскованное, независимое от привыч­ки понимание, нестандартное мышление, и, споря, легко заводил Валю с ее доказательствами в глухой тупик. Девушка тогда зли­лась. Раньше Павел считал, что виной самолюбие. А сейчас вдруг подумал, что в ней подсознательно жило предчувствие поворота в его судьбе. Как, пожалуй, каждая женщина, Валя в отношении своего избранника была эгоистичной, не хотела его делить ни с кем и ни с чем. Космос же угрожал забрать у нее Павла надолго.

— Ты не соскучился? — Валя показалась в дверях с кофейни­ком, сахарницей, тарелочкой с печеньем.

По комнате поплыл аромат свежего кофе.

— Уже нет, — он поспешил к девушке, взял из ее рук поднос.

Валя пила маленькими глотками золотистый кофе и молчала.

Это было на нее не похоже, и Павел понял, что ей хочется о чем-то спросить, однако она не осмеливается, не надеется на ответ. Павлу стало неловко, ведь в этой Валиной нерешительности был виноват он.

Павел поставил чашку, но не успел ничего сказать — пришли родители Вали.

Только вечером Павел с Валей снова остались вдвоем — по­шли погулять. Улицы были полны народу, шумные, веселые. А им обоим хотелось тишины, покоя. И они направились к Свислочи, где недалеко от парковой зоны у них был свой любимый утолок. Река в этом месте делала поворот, замедляя бег, ее поверхность была гладкой, как зеркало, и на ней отражались огни окрестных зданий, уличных фонарей, даже ярких звезд. И сначала на воде, а потом уже в небе Валя увидела блестящую звездочку, которая неторопливо плыла по прямой, оставляя за собой едва видимый огненный след.

— Ваша? — девушка повернула лицо к Павлу.

— До старта осталось менее полугода. В Приземелье летают грузовые ракеты днем и ночью.

Валя, как и все на Земле, знала, что впервые в мировой прак­тике космический корабль «Набат» был собран далеко от планеты, возле станции, построенной на стационарной орбите. Безусловно, в этом были свои трудности, но выгод строители получили еще больше. Использовали особенности безвоздушной среды, новые свойства материалов. Да и кораблю будет легче преодолеть земное притяжение, а значит, можно увеличить его размеры, больше уста­новить оборудования, загрузить топлива. Поэтому Павел не стал повторять это, а сказал девушке только то, что касалось лично его:

— Скоро мы — и основной, и резервный экипажи — отпра­вимся осваивать «Набат». Техника сложная, уникальная, так что придется покрутиться.

— На Марсе высадитесь?

Почти столетний возраст имела космическая эра, но до пос­леднего времени проблема возвращения космонавтов после по­садки на другой планете оставалась главной. Не было высоко­эффективного топлива для двигателей, оно все еще составляло основную массу космических кораблей, его пришлось бы взять слишком много, чтобы обеспечить, например, взлет с Марса. Так много, что людям на корабле, пожалуй, не хватило бы места. И это Валю беспокоило.

— Намечена посадка. Побывает каждый член экипажа. Сей­час это проще. Ты же слышала про топливо, открытое Степаном Васильевичем Бурмаковым? — успокоил он девушку.

— И Витя?

— И Витя, и я. Конечно, если нас не заменят дублёры. Но ты пойми одно. Если бы была опасность, то не только стажеров — нас бы не пустили в полет.

Валя долго смотрела на черную гладь реки, в которой посте­пенно редели отблески электрических огней. Потом сказала:

— Я очень не хочу с вами расставаться. И желаю вам успеха

— Спасибо, Валюша. Эти твои слова я буду вспоминать, когда покину Землю.

VI

Гуща снова жил в Космическом городке. Однажды он про­снулся и не узнал своей квартиры. Всегда светлая и поэтому ка­жущаяся большой спальня показалась ему вдруг тесным и тем­ным погребом. Даже высокий потолок — и тот словно опустился вниз, давил. Небо за окном было покрыто тяжелыми свинцовыми тучами. Они ползли над самыми верхушками деревьев, лениво неся с собой мрачные тени, угрожая холодным нудным дождем.

Обычно Гуща равнодушно относился к капризам погоды. Ему одинаково нравились и погода, и непогода — в каждом состоянии природы он находил что-то привлекательное. И на сегодняшние тучи, наверное, не обратил бы внимания, если бы не напомни­ли они, что лето закончилось и наступает пора отправляться на «Набат». Он встал, начал делать зарядку, с каждым движением ощущая, как наливаются силой руки, ноги, тело, как проясняется голова.

Приняв душ, Гуща вышел на полянку рядом с коттеджем. Ре­шил отложить завтрак и сначала походить по лесу, который сегод­ня выглядел чужим, тревожным, хмурым. И в этот момент — хо­рошо, что окно не было закрыто, — подал сигнал видеотелефон. Павел перескочил через подоконник и нажал клавишу, принимая вызов.

На экране возникло лицо Бурмакова.

— Как спалось, Павел Константинович, что снилось?

Он ждал звонка и в тон Степану Васильевичу ответил:

— «Набат».

— Ну что ж, как говорится, сон в руку. Имеете полчаса, чтобы собраться.

Павел позвонил в Минск. Валин номер ответил длинными протяжными гудками. Это его огорчило. Не хотелось передавать прощальные слова электронному секретарю. Не любит Валя, чтобы предназначенное ей одной слушал кто-то еще, хоть бы и механизм... Взглянув на часы, Павел написал девушке коро­тенькое шутливое письмо, пообещав не увлекаться марсианками, даже если встретит саму Аэлиту, и заклеил конверт. Конечно, на­ходясь на станции, он будет иметь возможность ежедневно го­ворить с Валей — связь станции с Землей не хуже, чем Москвы с Минском. Но это не то, это будет скорее как бы встречей, а не прощанием.

Прежде чем выйти, Гуща присел, окинул взглядом комнату, которая была ему пристанищем в течение многих дней. Он ни­когда не замечал за собой сентиментальности. Но теперь у него почему-то сжалось сердце. Все здесь показалось своим, обжи­тым, привычным. Подумалось: а как будет там, на орбите? А мо­жет, дело было не в привычке к жилью — в плохой погоде, в том, что Вали не было дома? Павел нахмурился. Сегодня, как никогда раньше, ему хотелось быть сильным духом. Он решительно встал и плотно закрыл за собой дверь.

Они с Бурмаковым заехали за Витей и помчались на ракето­дром.

Старт, несколько минут перегрузки, которую Павел поч­ти не почувствовал, — и рейсовый ракетоплан плыл уже в про­странстве.

Павел с волнением смотрел в окно. Все ему было ново: и не­весомость, прочувствованная не на тренировочных снарядах, и черное, с россыпью бесчисленных звезд, небо, и глухая тишина инерционного полета, которая словно проникала из молчаливого пространства. Где-то там, в направлении Водолея, должна нахо­диться лишняя звездочка — орбитальная станция, возле внутрен­него причала которой, словно океанский лайнер, спущенный со стапелей, пришвартовался, готовый к испытаниям, планетолёт «Набат».

Искушенные глаза астрофизика быстро обнаружили на небе звезду-станцию. Она, казалось, единственная жила в мертвой и холодной Вселенной, приветливо помигивая сигнальными огня­ми. Вскоре звезда начала расти, превращаясь в большой яркий круг, в середине которого, прикрепленный десятком патрубков-спиц, висел похожий на сигару «Набат». Павел знал, что были разработаны различные проекты корабля. Одни предлагали, учи­тывая старт с безвоздушного космодрома, сделать его круглым, похожим на саму орбитальную станцию, другие — сохранить традиционную форму ракеты, чтобы в случае посадки на пла­нете с атмосферой корабль легче преодолел ее сопротивление. «Набат» сделали похожим на подводную лодку — без рубки, с острым носом и обрубленной кормой. И — Павел с удовлетво­рением отметил это — «Набат» был даже красивее подлодки, так как чувствовалась в его серебристом корпусе какая-то подчеркну­то неземная стремительность, нацеленность на прыжок.

Между тем орбитальная станция заслонила собой полнеба, медленно надвигаясь на ракетоплан. Павлу представилось, что подлетают они не к искусственному сооружению, а к какому-то астероиду: окна-иллюминаторы, выступы-входы на темно-сером корпусе издали были похожи на многочисленные кратеры. И, на­конец, состоялась стыковка, мягкая, без толчка.

Пассажиров пригласили в вокзал. Павел крепко держался за перила и думал, что, кроме изучения корабля, он должен приучить себя и к невесомости. Он оглянулся на товарищей. Бурмаков ша­гал легко, уверенно — как на Земле. Витя с интересом вертел го­ловой по сторонам, однако в каждом его движении чувствовалась скованность, настороженность. Павел улыбнулся: видимо, и он сам выглядит не лучше, — и зашагал быстрее.

Изнутри орбитальная станция выглядела еще внушительнее. Это было поистине грандиозное сооружение — завод, верфь, город... Любое из этих определений подходило, но ни одно не пе­редавало точно суть. Во многих помещениях станции размести­лись мастерские, лаборатории, жилые каюты и даже небольшой сад, в котором сочеталось приятное с полезным — деревья, рас­тения не только радовали жителей станции, а и являлись опыт­ным материалом.

Павел, конечно, много читал и слышал об орбитальной стан­ции. Это было, по общему мнению, первое совершенное осу­ществление проектов, которые родились еще в прошлом веке. Однако только оказавшись здесь, Павел понял по-настоящему, какой высоты достигла человеческая мысль, какими возможнос­тями обладает современная наука и техника.

Станция имела полкилометра в диаметре и была похожа ско­рее на маленькую планету, чем на искусственный спутник. На­ходясь от Земли почти за сорок тысяч километров, она тем не менее не выглядела чем-то обособленным, представлялась Павлу неотъемлемой частью родной планеты, как бы продолжением ее, мостиком в пространство.

В длинных, широких и светлых коридорах, не затихая, пуль­сировала ритмичная трудовая жизнь. Навстречу Павлу двига­лись люди, сосредоточенные, занятые, привычные к встречам с новичками; сновали электрокары. Как на обычной улице, на за­воде. Похоже, здесь ценили время.

Павел догнал товарищей.

Бурмаков посмотрел на него, будто проверяя впечатление, за­говорщически подмигнул:

— Здорово?

— Не то слово, Степан Васильевич, — ответил Павел, — фантастично!

— А не кажется ли вам, Павел Константинович, что мы вообще ступили в полосу, где все будет фантастическим? — в Витиных глазах пылал восторг. — Орбитальная станция, «Набат», Марс!..

— Да, Виктор, — Бурмаков остановился у окна, за которым виднелся борт их корабля, соединенный закрытым коридором со станцией. — Хватит человеку держаться за ручку матери-Земли, настала пора посмотреть, что там за родным порогом!

Павел слушал и думал, что сдержанность Бурмакова, навер­ное, выработалась на протяжении долгих лет тяжелой службы космонавта, а на самом деле он мечтатель не хуже Вити. Да кто знает, может, именно такие люди и добиваются чего-то в жизни. Сам Павел стеснялся восторженности, не умел раскрываться даже перед друзьями. Однако в других такое качество любил, уважал. И Бурмаков, способный восхищаться и мечтать, как юноша, в эту минуту стал ему еще ближе, дороже.

— А где мы жить будем? — спросил Витя. Парня колотило нетерпение, ему хотелось действовать.

— Вот здесь, — Степан Васильевич указал на двери, непо­далеку от которых они стояли. — Если не будет возражений, в одной комнате. Нам быть вместе, может, месяцы и месяцы, пора привыкать, притираться друг к другу.

Когда устроились, Бурмаков повел Павла и Витю на корабль. Внутренняя стенка станции в том месте, где был пришвартован планетолёт, была прозрачной, и они увидели свой «Набат» сов­сем рядом. И застыли, ошеломленные. Вот он, величественный, строгий красавец, их убежище в бескрайнем космосе!

Бурмаков бывал здесь раньше. Но и он сейчас, поглядывая на своих младших товарищей, снова почувствовал, что полет, о кото­ром мечтал, может, с первого выхода в пространство, уже не толь­ко план, а сама реальность. И в этом полете в неведомое Павел и Витя будут его единственными соратниками. Расчувствовав­шись, Степан Васильевич обнял их за плечи, прижал к себе.

Кто-то все-таки подсмотрел эту минуту, сфотографировал космонавтов. Позже, после старта «Набата», снимок напечатают газеты, покажут телевизионные программы. Однако сами герои кадра даже не заметили фотографа. В мыслях они были уже на борту корабля, где ждала их серьезная и ответственная работа.

Скоро Гуща понял, что двадцать четыре часа — не так уж много для суток. Нужно было не только изучать корабль, но и кри­тически присматриваться к каждому узлу, прибору, механизму, представляя их в действии — в полете, во время выхода на чужую планету. Оборудование в основном было уникальным. Бурмакову часто приходилось напоминать Павлу, что день закончился и пора немного отдохнуть, чтобы и завтра иметь силы работать с ясной головой.

Гуща упирался, говорил, что орбитальная станция — это не Земля, что в невесомости сутки длиннее.

Бурмаков, сам не менее озабоченный и усталый, смеялся:

— Станция, Павел Константинович, что земная околица. Най­ду вам планету, где сутки действительно продолжаются часов со­рок, вот там и потрудитесь.

Как ни странно, подобные шутки успокаивали Гущу, и он, для приличия поворчав, отправлялся спать. А назавтра с еще боль­шей настойчивостью брался за работу, иногда лишь удивляясь, как это у него хватает сил, чтобы лазить по длинным корабель­ным трапам, когда каждый неосторожный шаг грозит подбросить тебя под потолок, часами копаться в схемах и машинах, запоми­нать, где и что находится.

А дни бежали, как секундные стрелки на хронометре, неумо­лимо накручивая минуты и часы, приближая окончание назначен­ного для освоения корабля времени. И корабль, сложный, совер­шенный, уже больше не пугал, а становился понятным, близким, своим.

Наконец настала та минута, когда главный эксперт государст­венной комиссии сказал, что претензий к первому экипажу «На­бата» не имеет — он может отправляться в экспедицию.

Корабль был готов к отлету.

VII

Космонавты получили короткий предстартовый отдых. Мож­но было отоспаться, отдохнуть впервые за несколько недель. Однако никому из них не хотелось напрасно тратить послед­ние земные дни. С утра они отправлялись из Звездного городка в Москву — гуляли по улицам, сидели в притихших осенних скверах, ходили в театры. Но и этим дням настал конец. Пришла пора собираться в дорогу.

Последний день на Земле космонавты посвятили прощанию с Москвой. От Красной площади они прошли через весь город к Мавзолею Владимира Ильича Ленина и затем вернулись в Музей космонавтики. Те, кто покидал Землю, всегда отдавали почести сво­им предшественникам, жизнь которых стала легендой, историей.

На возвышенности, на окраине великой Москвы, полвека тому назад было возведено необычное здание. Оно совсем не походило на космический корабль, как можно было подумать, и не было в нем традиционной нацеленности ввысь. Творцы музея постара­лись придать контурам здания непривычные черты. Хаос, отсутс­твие строгих геометрических форм — вот что бросалось в глаза при первом взгляде. В этом было что-то неземное, оно беспокои­ло ум, тревожило, куда-то звало. И внутри, хотя сами залы выгля­дели строго, имели обычные стены, было много элементов кос­мического — оформление, экспонаты, фотографии, скульптуры.