Крымская война. Соратники (СИ)

«Морской бык»

28 сентября 1854 г.

Андрей Митин

Вот уж воистину, ирония судьбы, усмехнулся Андрей. «Морской бык», чьи орудия должны были пробивать борта французских линкоров, сейчас вытаскивает один из них на буксире – в море, подальше от опасного мелководья, где уже сидит столько кораблей. Подальше от коварной гряды, на которой прибой в эти самые минуты доламывает незадачливый «Карадок», сумевший вывернуться из прицелов русских пушек.

Шторм пришел с веста, внезапно. Да и какой шторм? Смех один - семь баллов, «очень свежий ветер». В иное время: подобрать брамсели и нижние паруса, взять по два рифа на марселях и контр-бизани, и неторопливо, раскачиваясь под ударами полутораметровых волн, вырезаться длинными галсами в открытое море, прочь от подветренного берега!

Все-таки, полвека технического прогресса – это много. Особенно, если годы эти выпадают на период взрывного развития кораблестроения. Бывший британский сухогруз, ровесник дредноутов и линейных крейсеров, не особо напрягаясь, мог тащить против ветра сразу два больших корабля. Вот и сейчас за кормой «Морского быка» переваливается с борта на борт флагман Новосильского, «Париж», за ним в кильватере - «Маренго». На обоих спустили стеньги и уже готовятся рубить мачты – что угодно, лишь бы уменьшить напор ветра на высоченный, хоть и лишенный парусов, рангоут. Колесные пароходы еле удерживают другие трехдечные громадины на месте, не давая им дрейфовать к берегу. «Владимир» и «Бессарабия», лучшие пароходофрегаты Черноморского флота, впряглись во флагманского «Великого князя Константина» и, надрывая машины (отменной британской постройки!) черепашьим ходом выгребают к весту. «Громоносцу» не повезло – пытаясь подать буксир на «Чесму», он навалился бортом на беспомощно дрейфующий французский «Юпитер», поломал колесо и теперь пароход, в компании обоих линкоров сносило к близкой мели.

В семи кабельтовых мористее «Алмаз», отчаянно дымя обеими трубами, волок на буксире «Варну» и взятый абордажем «Фридланд». А далеко за ними, к зюйд-весту ветер рвал дымный шлейф над колесным «Могадором». Адмирал Гамелен не зря назначил для буксировки своего флагмана этот фрегат, чья шестисотпятидесятисильная машина уступала разве что «Наполеону». «Вилль де Пари», шедший головным в ордере, сумел уклониться от боя с севастопольцами, и теперь уходил в Евпаторию, провожаемый проклятьями французских моряков, брошенных своим адмиралом.

Когда вице-адмирал Корнилов осознал, что четверка винтовых кораблей не собирается наносить удар с тыла по нахимовской эскадре, а поспешно покидает поле боя, он сгоряча скомандовал ложиться на курс преследования. Решение это отдавало безумием – без поддержки «Алмаза» и «Заветного» русские пароходофрегаты, даже в компании «Морского быка», стали бы легкой добычей паровых линкоров. От роковой ошибки Корнилова уберег внезапно усилившийся ветер: пришлось предоставить беглецов их судьбе, сделать разворот и поспешить на выручку нахимовской эскадре. А заодно и уцелевшим неприятельским судам, неотвратимо дрейфующим к мелководью. Французы давно перестали стрелять; одни изо всех сил гребли к берегу на шлюпках, другие выкинули белые флаги, призывая на помощь врага. Уцелевшие пароходы расползались по разным румбам, и лишь маленький «Катон» не бросил беспомощных парусных собратьев и трудился бок о бок с русскими.

Это была тяжелая работа. Надо было торопиться, ведь кроме мелей и каменистых банок под берегом притаилась другая, куда более страшная опасность - невзорвавшиеся мины только и ждали, когда ударится о них удариться днище глубоко сидящего судна. Свинцовый колпак сомнется, треснет стеклянная ампула, электролит зальет угольный и цинковый электроды. Порожденный этой парой импульс разбудит взрыватель, и тот выпустит на свободу энергию сотни килограммов тротила, заключенного в зарядную камеру...

Швартовые концы, поданные для буксировки, то и дело рвались, не выдерживая бешеных рывков ветра. И лишь цепи, заменявшие на линкорах новой постройки – «Константине», «Париже», «Трех Святителях», «Двенадцати апостолах», - якорные канаты, могли противостоять напору стихий. Оборвавший буксиры «Храбрый» кормой навалился на «Колхиду», пытавшуюся развернуть носом к волне горящий «Ягудиил». Лейтенант Кузьминский до последнего момента не хотел бросать гибнущий линкор, а когда все же решился и скомандовал «руби!» - было поздно. Массивная туша «Храброго» ударила в корму пароходофрегата, в воздух полетели обломки. С «Колхиды» малое время спустя просемафорили флажками: «не могу управляться», и Андрей увидел, как пароход неуклюже отходит от сцепившихся реями парусников, подрабатывая реверсами то правого, то левого колеса. Он был бессилен: единственное, что мог еще сделать капитан, так это уберечь от беды свое судно. "Храброму" и "Яшке" предстояло пополнить собой разношерстую коллекцию кораблей, оказавшихся на мели.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Крым, Альма

28 сентября 1854 года.

прапорщик Лобанов-Ростовский

Сентябрьские сумерки подкрались незаметно. С востока, из-за гор подступала мгла, короткий ливень прибил пыль, пороховой дым, и воздух над берегами Альмы был теперь пронзительно прозрачен и чист. Небо на западе, над морем налилось золотом. Солнце - огромное, багряное, - садилось в узкую полосу облаков, и на ее фоне чернели силуэты фрегатов Черноморского флота.

Прямо напротив плато, под дулами замолкших батарей из воды косо торчали мачты затонувших кораблей. Небольшой колесный пароход, приткнулся к самому берегу, на самой оконечности мыса Лукул. Это был британский «Карадок» - когда эскадра повернула, он попытался протиснуться между высоким берегом и погибающими линкорами Лайонса, но сел на камни. После нескольких ядер, прилетевших с берега, на «Карадоке» выкинули белый флаг, и теперь там хозяйничали матросы-севастопольцы.

Еще больше кораблей сгрудились у берега к югу от устья Альмы. Даже без бинокля Лобанов-Ростовский различал повисшие в безветрии полотнища кормовых флагов - кое-где Андреевские, а по большей части, белые. Некоторые суда стояли, сильно накренившись на борт, на иных недавно только погасили пожары, и дымок до сих пор курился над обугленными палубами. Глаза разбегались пересчитывать эти неуклюжие, черные с белыми полосами туши, выброшенные на мелководье яростью стихии. Французский «Юпитер», «Алжир», за ним - выгоревший до квартердека «Ягудиил». Дальше - «Вилль де Марсель», наша «Чесма» и снова француз - «Байярд». У самой кромки прибоя волна мотает французский пароходофрегат с изломанными гребными колесами, рядом увяз на песчаной банке «Громоносец». Видно было, как на него заводят шлюпками буксирные тросы с подошедшей с моря "Одессы".

Прапорщик перевел взгляд на сушу. По всему длинному подъему на плато, от русла реки и до гребня, бродили группы людей, стояли повозки. На них навалом грузили мертвецов в сине-красных мундирах. Солдаты в белых рубахах и бескозырках собирали брошенные ружья, патронные сумки. Вели, волокли на носилках раненых.

- Славно потрудились, - сказал Николай Николаевич, протирая линзы бинокля изнанкой лайковой перчатки. - Не меньше батальона здесь осталось. Неудивительно, что французы так поспешно кинулись в отступ!

- Полагаю, Ваше Высочество, на них подействовал разгром флота. В конце концов, одна отбитая атака - это всего лишь одна отбитая атака. Вспомните хоть Бородино - когда это французов останавливала одна-единственная неудача? Да и не так уж много они потеряли здесь, больше перепугались. Помните, как драпали за реку - только пыль столбом!

- Да, страшное оружие, эти ваши пулеметы. - сказал после недолгой паузы Великий князь. - Знаете, мне становится не по себе, когда я пытаюсь представить себе поля сражений ваших войн, где господствуют подобные средства уничтожения. Это, вероятно, настоящая преисподняя!

«Вы еще не знаете, какая», - хотел ответить прапорщик, но сдержался. Успеется.

- Кстати, князь, а вы из каких Лобановых-Ростовских? - неожиданно сменил тему Николай Николаевич. - Михаил Борисович Лобанов-Ростовский, флигель адъютант папеньки, кем вам приходится? Он, помнится, женат на дочери фельдмаршала Паскевича, был при штабе зятя во время осады Силистрии, произведен в подполковники. Я ехал в Севастополь из Кишинева вместе с князем Горчаковым штабом - тогда мне и представили Михаила Борисыча. Вы с ним еще не имели случая встретиться?

Бог миловал, вздрогнул прапорщик. До сих пор ему почему-то не приходило в голову, что здесь, в 1854-го года от рождества Христова он может встретить массу дальних и ближних родственников - это не считая бабушек и дедушек. А ведь сейчас это достаточно молодые люди, не сильно старше его самого. Да, пердимонокль, как говаривал Ваня Скирмунт, сгоревший три недели назад вместе со своим аппаратом на шканцах английского линкора...

- Увы, Ваше Высочество, я никогда не увлекался генеалогией. Сами понимаете, у молодого шалопая иные интересы, нежели копаться в Бархатной Книге. А потом началась Мировая война, и стало уж совсем не до изучения фамильных архивов. Помню только кое-что, урывками. Вот, к примеру, двоюродный дядя моего отца, Алексей Борисович Лобанов-Ростовский - он сейчас в дипломатической миссии в Берлине. Он потом стал... то есть станет министром иностранных дел и, кажется, ученым-историком.

- Вот как? Любопытно, любопытно. - отозвался Великий князь. - А у меня к вам, Константин Борисович, просьба, и как раз по исторической части. Вы не могли бы рассказать, разумеется, когда будет свободное время, что ожидает Россию в ближайшие несколько лет?

- Признаться, я не силен в истории. И потом... - Лобанов-Ростовский испытующе посмотрел на собеседника, - вы уверены, что хотите это знать?

- Какие могут быть сомнения? - удивился Николай Николаевич. - Разумеется, хочу. Вот, например...

- Давайте поступим так, - перебил прапорщик. - На днях мы с вами навестим один из наших кораблей, и я представлю вас одному господину. Он не мне чета - настоящий ученый, историк, и наверняка сможет ответить на все ваши вопросы.

- Но хотя бы вкратце, князь! Например, чем закончится эта война?

- О чем вы говорите, Ваше Высочество? Откуда мне это знать? То есть я знаю, конечно, чем она закончилась там, у нас. Но ведь здесь-то теперь все может пойти наперекосяк! Например, я еще по гимназическому курсу истории помню, что сражение на Альме закончилось поражением войск, которыми командовал князь Меньшиков. Потом последовала осада Севастополя, а флот пришлось потопить, чтобы не пустить в гавань корабли союзников. У нас же, сами видите, что творится! - и он кивнул на французские корабли, застрявшие на отмели, на солдат и обозников, собирающих французские трупы. - Какую цену теперь имеют мои предсказания?

Великий князь недоуменно нахмурился, потом лицо его посветлело:

- Да, об этом я как-то не подумал. В самом деле, раз вы вмешались в события, они теперь сложатся иначе! Какая необычная мысль… Выходит, вы с нашей помощью переписываете известную вам историю?

- Выходит, так Ваше Высочество. Да вы потерпите немного: тот господин, с которым я вас хочу познакомить - он как раз на этой теме собаку съел. А что до меня, то увольте, у меня от подобных парадоксов ум за разум заходит…

- Константин Борисыч, вашбродие, разрешите обратиться?

На лице Великого князя мелькнуло раздражение. Ну еще бы, подумал Лобанов-Ростовский, кого он видит перед собой? Ваньку без роду, без племени, мужика в шинели, и только. Суконное рыло - а туда же, в калашный ряд, князя окликает по имени-отчеству! Как ему объяснить, что и в авиаотряде и на «Алмазе» отношения между офицерами и их подчиненными несколько иные?

- Что тебе, Егорыч!

- Так что санитары нашли у реки хранцузского анерала! - зачастил кондуктор, пулеметчик с «Алмаза». - Он, кажись, пораненый, но не шибко. Ругается не по нашенскому, Федору в ухо кулаком заехал. Я едва его за руку схватить успел - а то, как Бог свят пристрелил бы!

Прапорщик немедленно вспомнил всадников, которых он скосил пулеметной очередью. Верно, как раз у бродов они и были...

- Это ты молодец, Егорыч. Где он, генерал твой?

- Да в мазанке, у речки! Я ребят кликну, они его на носилках враз приволокут!

- Не стоит, - вмешался Великий князь. - Зачем тревожить раненого? Ты, любезный, поищи санитарную двуколку, а мы пока пешком прогуляемся. Верно, прапорщик?

Лобанов-Ростовский кивнул. Его не прельщала перспектива прогулки по заваленному трупами склону, но кто он такой, чтобы спорить с сыном Императора?

***

На кого-то похож этот тип, подумал прапорщик. И не просто похож - вылитый! Только вот на кого?

Солдаты разместили пленника со всеми возможными в такой ситуации удобствами - прикрыли щелястую скамью французской шинелью, взятую, надо думать, с кого-то из убитых, выставили на кособокий стол жестяную солдатскую манерку с водой, выложили на чистую тряпицу горсть сухарей и яблоко. Когда Лобанов-Ростовский с Великим князем вошли в саманную хижину с наполовину снесенной крышей, узник - невысокий, полный человек, - даже не повернулся к гостям. Он сидел, сгорбившись; к нехитрой солдатской снеди даже не притронулся. Моложавое, одутловатое лицо с выступающим подбородком; тонкий прямой нос, тонкие же губы, высоченный лоб, над ним прилизанные темные волосы. На плечи накинут синий с золотыми эполетами сюртук, лопнувший по шву на спине; левую руку неловко держит в тряпичной петле. Офицерское кепи с красным верхом лежит на столешнице.

Николай Николаевич, не удержавшись, присвистнул. Француз повернулся к вошедшим и прапорщика словно током прошибло - он понял, на кого похож пленный.

- Salutations, Votre Altesse. - заговорил Великий князь. - J'espère que votre blessure ne provoque pas de souffrances excessives pour vous?[3]

И, обернувшись к прапорщику, церемонно, будто находился не в полуразрушенной татарской хибаре, а в Зимнем Дворце, произнес:

- Duke, permettez-moi de vous présenter au général Charles Joseph Bonaparte, le comte de Moncalieri. Vous, il est peut-être mieux connu comme le prince Napoléon.[4]

И после короткой паузы добавил с улыбкой:

- Content de vous voir, Plon-Plon. Il semble que vous, comme votre grand-père, avez joué de malchance en Russie?[5]

II

ПСКР «Адамант»

29-е сентября 1854 г.

С. Велесов, член консультативного штаба

Мне не повезло - так и не смог побывать на борту парусного линкора. Половину кампании провалялся в лазарете, другую проторчал в душной радиорубке «Адаманта», настукивая на ноутбуке информационные сводки.

Дрону, впрочем, подфартило ненамного больше. Он пробыл на «Императрице Марии» всего несколько часов, после чего отправился на «Морской бык», где и проторчал до вчерашнего вечера. Но хоть побывал в бою - хотя, наш вспомогательный крейсер так и не сделал вчера ни одного выстрела. Ну ничего, ощущения при буксировке в условиях семибалльного ветра тоже весьма волнительные...

Фомич прибыл сегодня утром. Ради него гоняли на Альму гидросамолет, упросили Эссена. Душка-лейтенант никак не соглашался поднимать аппарат, истрепанный вчерашними боевыми вылетами и непогодой. Пришлось пообещать дополнительное вливание в виде сварочного аппарата, десятка банок эпоксидки и длинного списка всяческой полезной мелочи вроде стальной проволоки, маслостойкой резины для прокладок и армированных топливных шлангов. Начальник авиаторов, посопротивлявшись для порядка, уступил - дело с ЗИПом у них совсем швах, склеивают гидропланы чуть ли не соплями.

Кременецкий собрал нас в кают компании. Кроме него самого, генерала, старшего лейтенанта Бабенко и нас с Дроном, присутствовали еще двое - Валя Рогачев и адамантовский медикус. Он и делал первый доклад.

- Состояние профессора Груздева внушает мне сдержанный оптимизм. Организм хорошо усваивает пищу, с пролежнями мы боремся. В последнее время появились признаки коленного рефлекса и... Можно сказать, что нервная система потихоньку просыпается.

- Но профессор по-прежнему в коме? - уточнил Фомченко. - Когда вы сможете привести его в сознание?

За время пребывания при штабе Меньшикова, генерал вернул себе самоуверенность. Но теперь он хоть не пытается перетянуть любое совещание на себя, безжалостно затыкая, а то и откровенно терроризируя собеседников.

Медик-старлей виновато развел руками.

- Картина совершенно нетипичная, товарищ генерал. С уверенностью могу сказать одно: организм в порядке, с учетом возраста, разумеется. Ни внутренних повреждений, ни переломов. Тяжелых ушибов - и тех нет. Точнее, они есть но...

- Что – «но»? - насупился генерал. - Яснее выражайтесь, товарищ офицер!

- На нем все заживает, как на собаке! - не выдержал медик. - Две недели назад я диагностировал, как минимум, сильнейший ушиб позвоночника, тяжелое сотрясение мозга и еще несколько внутренних травм, не столь серьезных. А сейчас от них следа не осталось, будто профессор не с размаху о переборку приложился, а со стула упал, причем на ковер!

В кают-компании повисло молчание. Присутствующие переваривали полученную информацию.

- Вы бы, Дмитрий Владимирович, показали его Пирогову. - нарушил паузу Дрон. - Я понимаю, вы невысокого мнения о местной медицине - но ведь вы, как я понимаю, испробовали все доступные методы лечения и не добились результата? Поправьте, если я ошибаюсь, но ведь улучшение состояния профессора Груздева - это не результат ваших усилий?

Медик гневно вскинулся, потом как-то сразу осунулся, втянул голову в плечи. Он до смерти устал, понял я - вон, как веки набрякли, да и глаза какие-то тусклые, как у снулой рыбы.

- Вот видите! - Дрон принял молчание за согласие. - Покажите, точно вам говорю. Конечно, у Николая Ивановича нет ваших УЗИ, томографов и антибиотиков, но опыт военно-полевой медицины у него громадный. Уж извините, но такого никакими учебниками не заменить. Вы давно из военно-медицинского, три года, четыре?

- Три с половиной. - ответил старлей. - Он взял себя в руки и теперь напоминал несправедливо обиженного лабрадора. - Но я не понимаю, товарищ майор...

- Я и сам не понимаю, - улыбнулся Дрон. - Но профессора все-таки рекомендую показать Пирогову. Вреда от этого точно не будет. В конце концов, никто не заставляет вас следовать его рекомендациям. Да и держать больного в условиях качки на корабле - стоит ли? Тем более, что мы теперь часто будем выходить в море...

Кременецкий по очереди обвел взглядом присутствующих. Я кивнул вслед за Фомченко; Валя поджал плечами и отвернулся.

- Хорошо, значит решено. - Кременецкий сделал пометку в блокноте. - Спасибо, Дмитрий Владимирович, не смею отрывать вас от дел.

Старлей понял, что таким образом его выставляют вон. Как только дверь за ним захлопнулась, командир сторожевика повернулся к Рогачеву.

- Товарищ инженер, теперь вы. Что нам скажет наука хронофизика?

Рогачева на «Адаманте» по имени-отчеству никто не называл. Большинство офицеров и мичманов обходились панибратским «Валька», матросы и командир и Фомич предпочитали официально-безликое «товарищ инженер».

- Сколько раз повторять, Николай Иваныч, что я не хронофизик! - ответил Рогачев. - Я отвечал за монтаж и наладку оборудования, а в хронофизике смыслю ненамного больше вашего.

- Помню, помню, товарищ инженер. - Кременецкий добродушно улыбнулся - ему нравилось поддразнивать Валентина. - Так значит, вы ничего нового нам не расскажете?

- Почему же? Вчера я закончил анализ записей, сделанных в момент Переноса, и обнаружил кое-что весьма интересное.

Ай да Валька, подумал я, и ведь молчал, подлец! Нет чтобы поделиться с друзьями...

- Если в двух словах, то дело обстоит так. Энергетический уровень перебросившей нас «воронки» - вы понимаете, товарищи, о чем я? - оказался заметно выше расчетного. Опуская подробности: интервал временного переноса был установлен очень жестко, а потому результатом избытка энергии стал захват дополнительной массы. Иначе говоря, кроме двух кораблей экспедиции, «воронка Переноса» зацепила «Адамант» и катер, на котором находился товарищ Велесов. Между прочим, Сергей Борисович, вам повезло, что вас не располовинило.

- А могло бы? - поинтересовался я, живо представив, как на «Заветный» поднимают мой баул, а затем долго думают, что делать с половиной трупа.

- Еще как могло! Воронка «отщипнула» от вашего катера ровно столько, сколько ей не хватало для покрытия «дефекта массы». А раз катер разорвало, так почему бы не откусить вашу, скажем, ногу?

Улыбка, которую я изобразил, со стороны, наверное, больше походила на оскал. Поди вот, пойми, шутит Валентин или нет? С одной стороны, крайне сомнительно, что загадочный вихрь так скрупулезно вымерял массу. А с другой - катер и правда разломило пополам...

Погоди, Валя, - вмешался Дрон. - Ты хочешь сказать, что «Можайск» и «Помор» тоже отправились в прошлое? И где они в таком случае? Никита неделю по всем частотам шарил - пусто!

Начальник БЧ-4 закивал.

- В этом и есть самый цимес! - обрадовался инженер. - Не знаю, почему, но переброс состоялся как бы в два этапа. Сначала нас кинуло в 1916-й, на сто лет назад, а там произошло явление, которое я называю «клапштосс». Это термин из бильярда, - пояснил он, - удар, при котором биток после соударения остается на месте, а шар катится дальше.

- Ты хочешь сказать, что БДК и противолодочник остались в 1916-м, а вместо них сюда закинуло «Алмаз» с «Заветным»?

- Да, а так же турецкий пароход и подводную лодку. Уверен, если подсчитать общую массу этих судов и тех, наших, то окажется, что они примерно равны.

- А почему мы не остались с ними? - спросил Кременецкий. - И потом, я не понимаю, товарищ инженер. Отряд Зарина изначально возле Зонгулдака, мы - у Балаклавы. А в результате...

- Это в данном случае не так важно. - торопливо отозвался Рогачев. - А мы, я полагаю, стали своего рода фактором... нестабильности, что ли? «Воронка» пыталась от нас избавиться, но ошиблась, и вот, напортачила!

Кременецкий нахмурился.

- Вы говорите об этой воронке так, будто она - разумное существо.

- В каком-то смысле так оно и есть. То есть, не разумное в нашем понимании этого слова, скорее, она обладает чем-то вроде инстинктов. Ни чем иным я не могу объяснить некоторые моменты.

- Дожили! - буркнул Фомченко. - Воронка у него с инстинктами! Не пробовали с ней по методу академика Павлова?