Межзвездный скиталец - английский и русский параллельные тексты

And to cap it all, at the psychological moment, Yunsan pandered the Emperor to novelties of excess that had been long preparing.	В довершение всего в удобный психологический момент Юн-Сан засыпал императора новшествами, которые давно подготовлял.
"You must grow your hair for the marriage knot," Yunsan warned me one day, with the ghost of a twinkle in his austere eyes, more nearly facetious and human than I had ever beheld him.	-- Ты должен отрастить себе волосы и завязать их брачным узлом, -- предупредил меня Юн-Сан, и в его величавом взоре засверкали лукавые искры.
Now it is not meet that a princess espouse a sea-cuny, or even a claimant of the ancient blood of Koryu, who is without power, or place, or visible symbols of rank.	Неприлично ведь было выходить принцессе замуж за матроса или даже за претендента на кровное родство с древним родом Кориу, но лишенного власти, земли и каких бы то ни было признаков ранга!
So it was promulgated by imperial decree that I was a prince of Koryu.	И вот императорским декретом было объявлено, что я принц Кориу!
Next, after breaking the bones and decapitating the then governor of the five provinces, himself an adherent of Chong Mong-ju, I was made governor of the seven home provinces of ancient Koryu.	Затем четвертовали и обезглавили тогдашнего губернатора пяти провинций, приверженца Чонг-Монг-Джу, а меня назначили губернатором семи внутренних провинций древнего Кориу.
In Cho-Sen seven is the magic number.	В Чо-Сене семерка -- магическое число.
To complete this number two of the provinces were taken over from the hands of two more of Chong Mong-ju's adherents.	Для округления цифры две провинции были отняты у двух других приверженцев Чонг-Монг-Джу.
Lord, Lord, a sea-cuny . . . and dispatched north over the Mandarin Road with five hundred soldiers and a retinue at my back!	Боже, боже! Матрос... И вот он шествует к северу по Дороге Мандаринов с пятью сотнями солдат и свитой!
I was a governor of seven provinces, where fifty thousand troops awaited me.	Я стал губернатором семи провинций, где меня ждало пятьдесят тысяч войска.
Life, death, and torture, I carried at my disposal.	Жизнь, смерть и пытка зависели от одного моего слова!
I had a treasury and a treasurer, to say nothing of a regiment of scribes.	У меня были казна и казначейство, не говоря еще о целом полчище туземцев.
Awaiting me also was a full thousand of tax-farmers; who squeezed the last coppers from the toiling people.	Ждала меня и целая тысяча откупщиков, выколачивавших гроши из трудящегося народа.
The seven provinces constituted the northern march.	Семь провинций составляли северную часть страны.
Beyond lay what is now Manchuria, but which was known by us as the country of the Hong-du, or "Red Heads."	За ними лежала нынешняя Маньчжурия, в ту пору называвшаяся страной Хонг-Ду, или "Красных Голов".
They were wild raiders, on occasion crossing the Yalu in great masses and over-running northern Cho-Sen like locusts.	Это была страна диких разбойников, иногда большими массами переходивших реку Ялу и наводнявших северную часть ЧоСена, как саранча.
It was said they were given to cannibal practices.	Говорили, что они людоеды.
I know of experience that they were terrible fighters, most difficult to convince of a beating.	Я по опыту знаю, что они были страшные бойцы, почти непобедимые.

A whirlwind year it was.	Этот год пролетел как вихрь.
While Yunsan and the Lady Om at Keijo completed the disgrace of Chong Mong-ju, I proceeded to make a reputation for myself.	Пока Юн-Сан и дева Ом в Кейджо довершали поражение Чонг-Монг-Джу, я занялся созданием собственной репутации.
Of course it was really Hendrik Hamel at my back, but I was the fine figure-head that carried it off.	Разумеется, за моей спиной стоял Г ендрик Г амель, но для посторонних глаз главным действующим лицом был я.
Through me Hamel taught our soldiers drill and tactics and taught the Red Heads strategy.	При моем посредничестве Гамель учил наших солдат муштровке и тактике, и изучал стратегию Красных Голов.
The fighting was grand, and though it took a year, the year's end saw peace on the northern border and no Red Heads but dead Red Heads on our side the Yalu.	Война была жестокая, и хотя она отняла год, но в конце этого года мир воцарился на северной границе, и по нашу сторону реки Ялу не осталось ни одной живой Красной Головы.
I do not know if this invasion of the Red Heads is recorded in Western history, but if so it will give a clue to the date of the times of which I write.	Не знаю, записан ли набег Красных Голов в западной истории; если записан, тогда можно определить точно, о каких временах я пишу.
Another clue: when was Hideyoshi the Shogun of Japan?	И еще другой ключ для определения времени: когда Хидейоши был шогуном Японии?
In my time I heard the echoes of the two invasions, a generation before, driven by Hideyoshi through the heart of Cho-Sen from Fusan in the south to as far north as Pyeng-Yang.	В мое время я слышал отголоски двух набегов, за одно поколение до меня, произведенных Хидейоши через самое сердце Чо-Сена, от Фузана на юг и до Пьенг-Янга на север.
It was this Hideyoshi who sent back to Japan a myriad tubs of pickled ears and noses of Koreans slain in battle.	Это тот Хидейоши, который отправил в Японию уйму бочек с солеными ушами и носами корейцев, убитых в бою.
I talked with many old men and women who had seen the fighting and escaped the pickling.	Я беседовал со многими стариками и старухами, видевшими это сражение и счастливо избежавшими засолки.
Back to Keijo and the Lady Om.	Но вернемся к Кейджо и деве Ом.
Lord, Lord, she was a woman.	Боже, боже, что это была за женщина!
For forty years she was my woman. I know.	Сорок лет она была моей женой.
No dissenting voice was raised against the marriage.	Ни одного голоса не поднялось против нашего брака.
Chong Mong-ju, clipped of power, in disgrace, had retired to sulk somewhere on the far north-east coast.	Чонг-Монг-Джу, лишенный власти, впавший в немилость, удалился брюзжать в какой-то далекий закоулок на северовосточном побережье.
Yunsan was absolute.	Юн-Сан стал абсолютным владыкой.
Nightly the single beacons flared their message of peace across the land.	По ночам одиночные столбы дыма разносили весть о мире по всей стране.
The Emperor grew more weak-legged and blear-eyed what of the ingenious deviltries devised for him by Yunsan.	Благодаря непрерывным пирам и бражничаньям, которые организовывал хитроумный Юн-Сан, император все больше слабел ногами и зрением.
The Lady Om and I had won to our hearts' desires.	Дева Ом и я победили по всей линии.

Kim was in command of the palace guards.	Ким командовал дворцовой стражей.
Kwan Yung-jin, the provincial governor who had planked and beaten us when we were first cast away, I had shorn of power and banished for ever from appearing within the walls of Keijo.	Кванг-Юнг-Джина, провинциального губернатора, который отколотил нас и забил в колодки, когда нас выбросило на берег, я лишил власти и навсегда прогнал от стен Кейджо.
Oh, and Johannes Maartens.	А Иоганнес Маартенс?
Discipline is well hammered into a sea-cuny, and, despite my new greatness, I could never forget that he had been my captain in the days we sought new Indies in the Sparwehr.	Дисциплина хорошо вколочена в голову матроса, и я, несмотря на свое нынешнее величие, никак не мог забыть, что когда-то, в те дни, когда мы отыскивали Новую Индию на "Спарвере", он был моим капитаном.
According to my tale first told in Court, he was the only free man in my following.	Согласно басне, которую я рассказал при дворе, -- единственным вольным человеком в моей свите.
The rest of the cunies, being considered my slaves, could not aspire to office of any sort under the crown.	Остальные матросы, на которых смотрели как на моих рабов, не могли, разумеется, претендовать на какие бы то ни было должности.
But Johannes could, and did.	Но Иоганнес мог претендовать и претензию эту заявил.
The sly old fox!	О старая, хитрая лисица!
I little guessed his intent when he asked me to make him governor of the paltry little province of Kyong-ju.	Я мало понимал его намерения, когда он попросил меня сделать его губернатором жалкой крохотной провинции Кионг-Джу.
Kyong-ju had no wealth of farms or fisheries.	Кионг-Джу не могла похвалиться ни плодородными полями, ни рыбными ловлями.
The taxes scarce paid the collecting, and the governorship was little more than an empty honour.	Собиравшиеся с этой провинции налоги едва покрывали расходы по взиманию их, и губернаторство в ней было в сущности почетным титулом, лишенным содержания.
The place was in truth a graveyard-a sacred graveyard, for on Tabong Mountain were shrined and sepultured the bones of the ancient kings of Silla.	Провинция, понастоящему, была кладбищем -священным кладбищем, правда, ибо на Табонгских горах были построены жертвенники и похоронены кости древних царей Силлы.
Better governor of Kyong-ju than retainer of Adam Strang, was what I thought was in his mind; nor did I dream that it was except for fear of loneliness that caused him to take four of the cunies with him.	Про себя я подумал: лучше быть губернатором Кионг-Джу, чем вассалом Адама Стрэнга; не подозревал я в то время, что Маартенс взял с собой четырех матросов не из боязни скуки!
Gorgeous were the two years that followed.	После этого прошло два чудесных года.
My seven provinces I governed mainly though needy yang-bans selected for me by Yunsan.	Я управлял своими семью провинциями главным образом при помощи небогатых янг-банов, которых выбрал для меня Юн-Сан.
An occasional inspection, done in state and accompanied by the Lady Om, was all that was required of me.	От меня только требовалась время от времени инспекторская поездка в полном параде и в сопровождении княжны Ом.
She possessed a summer palace on the south coast, which we frequented much.	На южном берегу у нее был летний дворец, который мы часто посещали.

Then there were man's diversions.	Там я предавался забавам, приличествующим мужчине.
I became patron of the sport of wrestling, and revived archery among the yang-bans.	Я сделался покровителем спорта борьбы и воскресил среди янг-банов угасшее искусство стрельбы из лука.
Also, there was tiger-hunting in the northern mountains.	Кроме того, в северных горах можно было охотиться на тигров.
A remarkable thing was the tides of Cho-Sen.	Замечательны были приливы в Чо-Сене.
On our north-east coast there was scarce a rise and fall of a foot.	На нашем северо-восточном побережье вода поднималась и падала всего на какой-нибудь фут.
On our west coast the neap tides ran as high as sixty feet.	Но на западном берегу отлив достигал шестидесяти футов.
Cho-Sen had no commerce, no foreign traders.	Чо-Сен не вел торговли с чужими странами и не видал иноземных купцов.
There was no voyaging beyond her coasts, and no voyaging of other peoples to her coasts.	Сами корейцы не ездили никуда за море, и никакие иностранные суда не подходили к берегам Чо-Сена.
This was due to her immemorial policy of isolation.	Это было результатом политики изоляции, проводившейся с незапамятных времен.
Once in a decade or a score of years Chinese ambassadors arrived, but they came overland, around the Yellow Sea, across the country of the Hong-du, and down the Mandarin Road to Keijo.	Только раз в десять или двадцать лет приезжали китайские послы, но они приезжали по суше, вокруг Желтого моря, через страну Хонг-Ду и по Дороге Мандаринов в Кейджо.
The round trip was a year-long journey.	Этот кружной путь отнимал целый год.
Their mission was to exact from our Emperor the empty ceremonial of acknowledgment of China's ancient suzerainty.	Являлись они для того, чтобы требовать от нашего императора пустого церемониала признания древних прав верховного владычества Китая.
But Hamel, from long brooding, was ripening for action.	Тем временем Гамель, долго размышлявший, созрел наконец для действий.
His plans grew apace.	Планы его развивались быстрым темпом.
Cho-Sen was Indies enough for him could he but work it right.	Для него Чо-Сен был Индией, если как следует обработать страну.
Little he confided, but when he began to play to have me made admiral of the Cho-Sen navy of junks, and to inquire more than casually of the details of the store-places of the imperial treasury, I could put two and two together.	Он мало откровенничал со мной, и лишь когда он начал добиваться того, чтобы меня сделали адмиралом корейского флота джонок, и мимоходом осведомляться о том, где хранится императорская казна, я смекнул, в чем дело.
Now I did not care to depart from Cho-Sen except with the Lady Om.	Но мне не хотелось уезжать из Чо-Сена без княжны Ом.
When I broached the possibility of it she told me, warm in my arms, that I was her king and that wherever I led she would follow.	И когда я намекнул ей на это, она прижалась ко мне и ответила, что я ее царь и, куда бы ее ни повел, она за мной последует.

As you shall see it was truth, full truth, that she uttered.	И вы увидите, что то, что она сказала, было глубокой правдой.
It was Yunsan's fault for letting Chong Mong-ju live.	Юн-Сан сделал большую оплошность, оставив в живых Чонг-Монг-Джу!
And yet it was not Yunsan's fault.	Впрочем, нельзя сказать, что это была оплошность со стороны Юн-Сана.
He had not dared otherwise.	Он просто не посмел поступить иначе.
Disgraced at Court, nevertheless Chong Mong-ju had been too popular with the provincial priesthood.	Отлученный от двора, Чонг-Монг-Джу тем не менее был слишком популярен среди провинциального духовенства.
Yunsan had been compelled to hold his hand, and Chong Mong-ju, apparently sulking on the north-east coast, had been anything but idle.	Юн-Сан вынужден был удержать занесенную руку, а Чонг-Монг-Джу, по видимости безропотно живший на северо-восточном берегу, в действительности не оставался праздным.
His emissaries, chiefly Buddhist priests, were everywhere, went everywhere, gathering in even the least of the provincial magistrates to allegiance to him.	Его эмиссары, главным образом буддийские жрецы, рассеялись по всей стране и вербовали для него самых загнанных провинциальных чиновников.
It takes the cold patience of the Asiatic to conceive and execute huge and complicated conspiracies.	Обдумывать и выполнять грандиозные и сложные заговоры возможно только при холодном терпении азиата.
The strength of Chong Mong-ju's palace clique grew beyond Yunsan's wildest dreaming.	Дворцовая клика приверженцев Чонг-Монг-Джу так усилилась, как Юн-Сан и представить себе не мог.
Chong Mong-ju corrupted the very palace guards, the Tiger Hunters of Pyeng-Yang whom Kim commanded.	Чонг-Монг-Джу подкупил даже дворцовую стражу тигровых охотников из Пьенг-Янга, которыми командовал Ким.
And while Yunsan nodded, while I devoted myself to sport and to the Lady Om, while Hendrik Hamel perfected plans for the looting of the Imperial treasury, and while Johannes Maartens schemed his own scheme among the tombs of Tabong Mountain, the volcano of Chong Mong-ju's devising gave no warning beneath us.	И в то время как Юн-Сан колебался, в то время как я отдавался спорту и княжне Ом, а Гендрик Г амель вырабатывал планы ограбления императорского казначейства и Иоганнес Маартенс обдумывал соответственные планы насчет могил на Табонгских горах, -- вулкан замыслов Чонг-МонгДжу накоплял энергию, все еще ничем не выдавая себя.
Lord, Lord, when the storm broke!	Боже, боже, какая разразилась буря!
It was stand out from under, all hands, and save your necks.	Оставалось только одно -- все на борт и спасай шкуру!
And there were necks that were not saved.	И много было шкур, которых не удалось спасти.
The springing of the conspiracy was premature.	Заговор разразился преждевременно.
Johannes Maartens really precipitated the catastrophe, and what he did was too favourable for Chong Mong-ju not to advantage by.	В сущности, катастрофу ускорил Иоганнес Маартенс; то, что он сделал, было слишком на руку ЧонгМонг-Джу, чтобы тот не воспользовался.

For, see. The people of Cho-Sen are fanatical ancestor-worshippers, and that old pirate of a booty-lusting Dutchman, with his four cunies, in far Kyong-ju, did no less a thing than raid the tombs of the gold-coffined, long-buried kings of ancient Silla.	Представьте себе: жители Чо-Сена фанатично преданы культу предков, а этот старый жадный голландский пират со своими четырьмя матросами в далеком Кионг-Джу задумал не больше не меньше как ограбить могилы царей древней Силлы, погребенных в золотых гробах!
The work was done in the night, and for the rest of the night they travelled for the sea-coast.	Сделали они это ночью, и до утра пробирались к берегу.
But the following day a dense fog lay over the land and they lost their way to the waiting junk which Johannes Maartens had privily outfitted.	Но на следующий день на землю спустился густой туман, они заблудились и не нашли дороги к ожидавшей их джонке, которую Иоганнес Маартенс тайком подготовил и оснастил.
He and the cunies were rounded in by Yi Sun-sin, the local magistrate, one of Chong Mong-ju's adherents.	Он и его матросы были остановлены Ин-Сун-Сином, местным судьей, одним из приверженцев Чонг-Монг-Джу.
Only Herman Tromp escaped in the fog, and was able, long after, to tell me of the adventure.	Только Герману Тромпу удалось улизнуть в тумане, и много времени спустя он рассказал мне о происшествии.
That night, although news of the sacrilege was spreading through Cho-Sen and half the northern provinces had risen on their officials, Keijo and the Court slept in ignorance.	В эту ночь Кейджо и весь двор спали, ничего не ведая, хотя известие о святотатстве уже побежало по Чо-Сену, и добрая половина северных провинций восстала против своих чиновников.
By Chong Mong-ju's orders the beacons flared their nightly message of peace.	По приказу Чонг-Монг-Джу ночные костры свидетельствовали о том, что в стране мир.
And night by night the peace-beacons flared, while day and night Chong Mong-ju's messengers killed horses on all the roads of Cho-Sen.	Каждую ночь зажигались такие костры, между тем как посланцы Чонг-Монг-Джу днем и ночью загоняли до смерти лошадей на всех дорогах Чо-Сена.
It was my luck to see his messenger arrive at Keijo.	Мне довелось увидеть, как его гонец прибыл в Кейджо.
At twilight, as I rode out through the great gate of the capital, I saw the jaded horse fall and the exhausted rider stagger in on foot; and I little dreamed that that man carried my destiny with him into Keijo.	Были сумерки. Выходя из больших ворот столицы, я увидал, как пала загнанная лошадь, и измученный ездок пошел пешком.
His message sprang the palace revolution.	Я не подозревал, что этот человек несет с собой мой приговор...
I was not due to return until midnight, and by midnight all was over.	Привезенные им вести послужили сигналом к дворцовой революции.
At nine in the evening the conspirators secured possession of the Emperor in his own apartments.	Я должен был вернуться только к полуночи, а к полуночи все уже было сделано.
They compelled him to order the immediate attendance of the heads of all departments, and as they presented themselves, one by one, before his eyes, they were cut down.	В девять часов вечера заговорщики захватили императора в его личных покоях. Они заставили его немедленно созвать всех министров, и когда те один за другим появились, их зарубили на его глазах.

Meantime the Tiger Hunters were up and out of hand.	Тем временем восстали тигровые охотники и перестали повиноваться.
Yunsan and Hendrik Hamel were badly beaten with the flats of swords and made prisoners.	Юн-Сана и Гендрика Гамеля жестоко избили мечами плашмя и посадили в тюрьму.
The seven other cunies escaped from the palace along with the Lady Om.	Семерым матросам удалось бежать из дворца вместе с княжной Ом.
They were enabled to do this by Kim, who held the way, sword in hand, against his own Tiger Hunters.	Это удалось им благодаря Киму, который с мечом в руке загородил путь своим собственным тигровым охотникам.
They cut him down and trod over him.	Его изрубили и перешагнули через тело.
Unfortunately he did not die of his wounds.	К несчастью, он не умер от этих ран.
Like a flaw of wind on a summer night the revolution, a palace revolution of course, blew and was past.	Как вихрь в летнюю ночь, революция -разумеется, дворцовая революция -- пронеслась и стихла.
Chong Mong-ju was in the saddle.	Чонг-МонгДжу очутился на вершине власти.
The Emperor ratified whatever Chong Mong-ju willed.	Император утверждал все, чего требовал Чонг-Монг-Джу.
Beyond gasping at the sacrilege of the king's tombs and applauding Chong Mong-ju, Cho-Sen was unperturbed.	Чо-Сен хранил спокойствие и только ахал, узнав об осквернении царских могил, и рукоплескал Чонг-Монг-Джу.
Heads of officials fell everywhere, being replaced by Chong Mong-ju's appointees; but there were no risings against the dynasty.	Повсюду падали головы чиновников, которых Чонг-Монг-Джу заменял своими приверженцами; но против династии народ не восстал.
And now to what befell us.	А с нами вот что случилось.
Johannes Maartens and his three cunies, after being exhibited to be spat upon by the rabble of half the villages and walled cities of Cho-Sen, were buried to their necks in the ground of the open space before the palace gate.	Иоганнеса Маартенса и его трех матросов выставили плевкам черни половины деревень и городов Чо-Сена, а потом зарыли в землю по самую шею на открытой площадке перед воротами дворца.
Water was given them that they might live longer to yearn for the food, steaming hot and savoury and changed hourly, that was place temptingly before them.	Им давали пить, чтобы тем сильнее хотелось есть: перед ними ставили и каждый час меняли дымящиеся вкусные яства.
They say old Johannes Maartens lived longest, not giving up the ghost for a full fifteen days.	Говорят, старый Иоганнес Маартенс жил дольше всех, испустив дух лишь через пятнадцать дней.
Kim was slowly crushed to death, bone by bone and joint by joint, by the torturers, and was a long time in dying.	Кима медленно измучили палачи, отнимая кость за костью и сустав за суставом, и он не скоро умер.
Hamel, whom Chong Mong-ju divined as my brains, was executed by the paddle-in short, was promptly and expeditiously beaten to death to the delighted shouts of the Keijo populace.	Гамеля, в котором Чонг-Монг-Джу угадал моего наушника, казнили лопаткой -- быстро и ловко заколотили насмерть под восторженные вопли подонков Кейджо.
Yunsan was given a brave death.	Юн-Сану дали умереть мужественной смертью.

He was playing a game of chess with the jailer, when the Emperor's, or, rather, Chong Mong-ju's, messenger arrived with the poison-cup.	Он играл в шахматы со своим тюремщиком, когда прибыл гонец от императора или, вернее, от Чонг-Монг-Джу, с чашей яду.
"Wait a moment," said Yunsan. "You should be better-mannered than to disturb a man in the midst of a game of chess.	-- Погоди немного, -- проговорил Юн-Сан. -Нельзя отрывать человека во время партии шахмат!
I shall drink directly the game is over." And while the messenger waited Yunsan finished the game, winning it, then drained the cup.	Я выпью, как только кончу партию! -- И, покуда гонец ждал, Юн-Сан окончил партию, выиграл ее, а потом осушил чашу.
It takes an Asiatic to temper his spleen to steady, persistent, life-long revenge.	Только азиат способен придумать настойчивую, неотвязную пожизненную месть.
This Chong Mong-ju did with the Lady Om and me.	Такую месть придумал ЧонгМонг-Джу для меня и княжны Ом.
He did not destroy us. We were not even imprisoned.	Он не умертвил нас, даже не заключил в тюрьму.
The Lady Om was degraded of all rank and divested of all possessions.	Княжну Ом лишили ранга и всего имущества.
An imperial decree was promulgated and posted in the last least village of Cho-Sen to the effect that I was of the house of Koryu and that no man might kill me.	Повсюду в Чо-Сене, до последней деревушки, был обнародован и прибит императорский указ о том, что я происхожу из дома Кориу и никто не смеет убивать меня.
It was further declared that the eight sea-cunies who survived must not be killed.	Дальше было объявлено, что семерых матросов, оставшихся в живых, также нельзя убивать.
Neither were they to be favoured.	Но им нельзя было оказывать и милосердия.
They were to be outcasts, beggars on the highways.	Они должны были сделаться отверженцами, нищими большой дороги.
And that is what the Lady Om and I became, beggars on the highways.	И мы с княжной Ом тоже стали нищими большой дороги.
Forty long years of persecution followed, for Chong Mong-ju's hatred of the Lady Om and me was deathless.	Последовало сорок долгих лет преследований. Ненависть Чонг-Монг-Джу к княжне Ом и ко мне была неумолима, как смерть.
Worse luck, he was favoured with long life as well as were we cursed with it.	На наше несчастье, судьба даровала ему долгую жизнь -- и нам также.
I have said the Lady Om was a wonder of a woman.	Я уже говорил, что княжна Ом была чудо, не женщина!
Beyond endlessly repeating that statement, words fail me, with which to give her just appreciation.	У меня нет более красноречивых слов, я могу только повторять эти слова.
Somewhere I have heard that a great lady once said to her lover:	Я слыхал, одна знатная дама как-то сказала своему возлюбленному:
"A tent and a crust of bread with you."	"С тобой хоть шалаш и корка хлеба".
In effect that is what the Lady Om said to me.	В сущности, это самое княжна Ом сказала мне.
More than to say it, she lived the last letter of it, when more often than not crusts were not plentiful and the sky itself was our tent.	Но мало того что сказала -- буквально исполнила! А сколько раз у нас не хватало даже корки и кровом нам служил свод небесный!

Every effort I made to escape beggary was in the end frustrated by Chong Mong-ju.	Все усилия, которые я прилагал к тому, чтобы избежать нищенства, уничтожал Чонг-Монг-Джу.
In Songdo I became a fuel-carrier, and the Lady Om and I shared a hut that was vastly more comfortable than the open road in bitter winter weather.	В Сонгдо я сделался дровоносом, и мы делили с княжной Ом лачугу, которая мало чем была лучше открытой дороги в зимнюю стужу.
But Chong Mong-ju found me out, and I was beaten and planked and put out upon the road.	Но Чонг-Монг-Джу разыскал меня и здесь, меня отдубасили, надели колодки на несколько дней и выгнали затем на дорогу.
That was a terrible winter, the winter poor "What-Now" Vandervoot froze to death on the streets of Keijo.	Это было суровой зимой -- в эту зиму Фандерфоот замерз на улицах Кейджо.
In Pyeng-yang I became a water-carrier, for know that that old city, whose walls were ancient even in the time of David, was considered by the people to be a canoe, and that, therefore, to sink a well inside the walls would be to scupper the city.	В Пьенг-Янге я сделался водоносом. Этот древний город, стены которого стояли еще во времена царя Давида, считался своими жителями чем-то вроде челна, и рыть колодцы внутри его стен значило потопить город.
So all day long thousands of coolies, water-jars yoked to their shoulders, tramp out the river gate and back.	И потому каждый день тысячи кули с кувшинами на плечах брели к реке и обратно.
I became one of these, until Chong Mong-ju sought me out, and I was beaten and planked and set upon the highway.	Я стал одним из них, но Чонг-МонгДжу разыскал меня. Меня избили и снова выгнали на дорогу.
Ever it was the same.	И это повторялось каждый раз.
In far Wiju I became a dog-butcher, killing the brutes publicly before my open stall, cutting and hanging the caresses for sale, tanning the hides under the filth of the feet of the passers-by by spreading the hides, raw-side up, in the muck of the street.	В далеком Виджу я сделался мясником: убивал собак публично перед своим ларьком, резал и вешал туши для продажи, дубил шкуры, распяливал их в грязи, которую месили прохожие своими ногами.
But Chong Mong-ju found me out.	Но Чонг-Монг-Джу разыскал меня.
I was a dyer's helper in Pyonhan, a gold-miner in the placers of Kang-wun, a rope-maker and twine-twister in Chiksan.	Я был помощником красильщика в Пионхане, золотоискателем на россыпях Канг-Вуна, канатным мастером в Чиксане.
I plaited straw hats in Padok, gathered grass in Whang-hai, and in Masenpo sold myself to a rice farmer to toil bent double in the flooded paddies for less than a coolie's pay.	Я плел соломенные шляпы в Подоке, собирал сено в Хвансай, а в Мазенно продался на рисовую плантацию и трудился, согнувшись в три погибели, на сырых полях, получая плату меньше последнего кули.
But there was never a time or place that the long arm of Chong Mong-ju did not reach out and punish and thrust me upon the beggar's way.	И не было такого места или времени, чтобы длинная рука ЧонгМонг-Джу не достала меня, не покарала и не швырнула нищим на дорогу!
The Lady Om and I searched two seasons and found a single root of the wild mountain ginseng, which is esteemed so rare and precious a thing by the doctors that the Lady Om and I could have lived a year in comfort from the sale of our one root.	Мы с княжной Ом после двухлетних поисков нашли однажды один-единственный корешок дикого горького женьшеня -- местные врачи так высоко ценят этот корень, что на выручку от одного этого корня мы с княжной Ом могли бы безбедно жить целый год.

But in the selling of it I was apprehended, the root confiscated, and I was better beaten and longer planked than ordinarily.	И когда я стал продавать его, меня схватили, отняли корень, а потом избили и держали в колодках дольше обыкновенного.
Everywhere the wandering members of the great Peddlers' Guild carried word of me, of my comings and goings and doings, to Chong Mong-ju at Keijo.	Везде и повсюду бродячие члены многолюдного цеха разносчиков доносили обо мне, о всех моих делах и замыслах Чонг-Монг-Джу в Кейджо.
Only twice, in all the days after my downfall, did I meet Chong Mong-ju face to face.	Со времени моего падения я только дважды встретился с Чонг-Монг-Джу лицом к лицу.
The first time was a wild winter night of storm in the high mountains of Kang-wun.	В первый раз это было во вьюжную зиму, ночью, на высоких горах Канг-Вуна.
A few hoarded coppers had bought for the Lady Om and me sleeping space in the dirtiest and coldest corner of the one large room of the inn.	За несколько медяков я купил себе и княжне Ом ночлег в самом грязном и холодном углу единственной комнаты гостиницы.
We were just about to begin on our meagre supper of horse-beans and wild garlic cooked into a stew with a scrap of bullock that must have died of old age, when there was a tinkling of bronze pony bells and the stamp of hoofs without.	Мы только собрались было приступить к нашему скудному ужину из конских бобов и дикого чесноку, сваренного вместе с мясом быка, наверное, издыхавшего от старости, когда снаружи послышался звон бронзовых колокольчиков и топот копыт.
The doors opened, and entered Chong Mong-ju, the personification of well-being, prosperity and power, shaking the snow from his priceless Mongolian furs.	Дверь отворилась, и вошел Чонг-Монг-Джу, олицетворение благополучия и власти; он стал стряхивать снег со своих бесценных монгольских мехов.
Place was made for him and his dozen retainers, and there was room for all without crowding, when his eyes chanced to light on the Lady Om and me.	Тотчас же очистили место для него и дюжины его спутников -- места было достаточно; но тут его взор упал на княжну Ом и меня.
"The vermin there in the corner-clear it out," he commanded.	-- Вон этих гадов, что в углу, -- вон отсюда! -скомандовал он.
And his horse-boys lashed us with their whips and drove us out into the storm.	И его конюхи выгнали нас кнутами на дорогу в снег.
But there was to be another meeting, after long years, as you shall see.	Как вы увидите, спустя много лет нам пришлось еще раз встретиться.
There was no escape.	Мне не было спасения.
Never was I permitted to cross the northern frontier.	Перейти северную границу мне не позволили.
Never was I permitted to put foot to a sampan on the sea.	Ни разу не позволили сесть и в сампан у моря.
The Peddlers' Guild carried these commands of Chong Mong-ju to every village and every soul in all Cho-Sen.	Цех разносчиков разнес приказ Чонг-Монг-Джу во все деревни, так что не было ни одной души, которая бы не знала его.
I was a marked man.	Я был обреченный человек.
Lord, Lord, Cho-Sen, I know your every highway and mountain path, all your walled cities and the least of your villages.	Как хорошо я знаю каждую дорогу и горную тропинку Чо-Сена, все его города и самые маленькие деревушки!
For two-score years I wandered and starved over you, and the Lady Om ever wandered and starved with me.	Сорок лет скитался я и голодал в Чо-Сене, и вместе со мной неизменно скиталась и голодала княжна Ом.

What we in extremity have eaten!-Leavings of dog's flesh, putrid and unsaleable, flung to us by the mocking butchers; minari, a water-cress gathered from stagnant pools of slime; spoiled kimchi that would revolt the stomachs of peasants and that could be smelled a mile.	Чего только мы не ели с голодухи! Гнилые отбросы собачьего мяса, которые в насмешку бросали нам мясники; минари -- водяной кресс, растущий в вонючих, застоявшихся лужах; гнилой кимчи, от которого тошнило последнего мужика.
Ay-I have stolen bones from curs, gleaned the public road for stray grains of rice, robbed ponies of their steaming bean-soup on frosty nights.	Увы, я крал даже кости у собак, ползая по большим дорогам, ища оброненных зернышек риса, и в морозные ночи воровал у лошадей их дымящуюся бобовую похлебку!
It is not strange that I did not die.	Не нужно удивляться тому, что я не умер.
I knew and was upheld by two things: the first, the Lady Om by my side; the second, the certain faith that the time would come when my thumbs and fingers would fast-lock in the gullet of Chong Mong-ju.	У меня были две поддержки: первая -- княжна Ом, не покидавшая меня, вторая -- полная уверенность, что наступит момент, когда мои пальцы сомкнутся на глотке ЧонгМонг-Джу!
Turned always away at the city gates of Keijo, where I sought Chong Mong-ju, we wandered on, through seasons and decades of seasons, across Cho-Sen, whose every inch of road was an old story to our sandals.	Вечно прогоняемые от городских ворот Кейджо, где я подстерегал Чонг-Монг-Джу, мы скитались годами и десятилетиями по всему Чо-Сену, и каждый вершок дороги был теперь знаком нашим сандалиям.
Our history and identity were wide-scattered as the land was wide.	Наша история известна была всей стране.
No person breathed who did not know us and our punishment.	Не было человека, который не знал бы нас и наложенной на нас кары.
There were coolies and peddlers who shouted insults at the Lady Om and who felt the wrath of my clutch in their topknots, the wrath of my knuckles in their faces.	Кули и разносчики выкрикивали оскорбления по адресу княжны Ом, и им не раз случалось испытать цепкость моих пальцев, впивавшихся в узел на их темени, и изведать крепость моих кулаков на их скулах.
There were old women in far mountain villages who looked on the beggar woman by my side, the lost Lady Om, and sighed and shook their heads while their eyes dimmed with tears.	А старухи в далеких горных деревнях, глядя на нищую женщину, шедшую рядом со мной, на погибшую княжну Ом, вздыхали и качали головой, и глаза их затуманивались слезами.
And there were young women whose faces warmed with compassion as they gazed on the bulk of my shoulders, the blue of my eyes, and my long yellow hair-I who had once been a prince of Koryu and the ruler of provinces.	Встречались молодые женщины, с состраданием смотревшие на мои широкие плечи, на мои синие глаза и длинные желтые волосы -- на того, кто некогда был принцем Кориу и владыкой провинции.
And there were rabbles of children that tagged at our heels, jeering and screeching, pelting us with filth of speech and of the common road.	И целые толпы ребятишек бежали по пятам за нами, с криками и издевательствами, осыпая нас грязной руганью.
Beyond the Yalu, forty miles wide, was the strip of waste that constituted the northern frontier and that ran from sea to sea.	За Ялу на ширину сорока миль тянулась полоса пустыни, составлявшая северную границу и шедшая от моря до моря.
It was not really waste land, but land that had been deliberately made waste in carrying out Cho-Sen's policy of isolation.	В действительности это не была пустыня -- ее сделала пустыней политика изоляции, которую проводил Чо-Сен.

On this forty-mile strip all farms, villages and cities had been destroyed.	На этой сорокамильной полосе уничтожены были все хутора, деревни и города.
It was no man's land, infested with wild animals and traversed by companies of mounted Tiger Hunters whose business was to kill any human being they found.	Это была "ничья страна", кишевшая дикими зверями и пересекавшаяся только отрядами конных тигровых охотников, которые обязаны были убивать всякого человека, встреченного в этой полосе.
That way there was no escape for us, nor was there any escape for us by sea.	Этим путем мы не могли бежать, как не могли бежать и морем.
As the years passed my seven fellow-cunies came more to frequent Fusan.	Годы проходили, мои семь матросов, товарищи по несчастью, чаще появлялись в Фузане.
It was on the south-east coast where the climate was milder.	Он находится на юго-восточном берегу, где климат мягче.
But more than climate, it lay nearest of all Cho-Sen to Japan.	Но гораздо важнее климата было то, что это ближайший во всем ЧоСене путь к Японии.
Across the narrow straits, just farther than the eye can see, was the one hope of escape Japan, where doubtless occasional ships of Europe came.	Через узкий пролив, которого, однако, нельзя было окинуть даже взглядом, лежала наша надежда на спасение. Из Японии, куда, несомненно, время от времени приходили суда из Европы.
Strong upon me is the vision of those seven ageing men on the cliffs of Fusan yearning with all their souls across the sea they would never sail again.	Как сейчас вижу перед собой на утесах Фузана этих семерых людей, жадно глядящих на море, по которому им не суждено было больше плавать.
At times junks of Japan were sighted, but never lifted a familiar topsail of old Europe above the sea-rim.	Временами показывались японские джонки, но ни разу мы не заметили знакомого паруса старой Европы.
Years came and went, and the seven cunies and myself and the Lady Om, passing through middle life into old age, more and more directed our footsteps to Fusan.	Проходили годы, а семь матросов и я с княжной Ом, вступившие уже из пожилого возраста в старость, все чаще направляли свои стопы к Фузану.
And as the years came and went, now one, now another failed to gather at the usual place.	И по мере того как уходили годы, то один, то другой отсутствовал на обычном месте.
Hans Amden was the first to die.	Первым умер Ганс Амден.
Jacob Brinker, who was his road-mate, brought the news.	Сообщил нам об этом Якоб Бринкнер, его спутник по скитаниям.
Jacob Brinker was the last of the seven, and he was nearly ninety when he died, outliving Tromp a scant two years.	Якоб Бринкнер был последним из семерки и умер почти девяноста лет, пережив Тромпа всего двумя годами.
I well remember the pair of them, toward the last, worn and feeble, in beggars' rags, with beggars' bowls, sunning themselves side by side on the cliffs, telling old stories and cackling shrill-voiced like children.	Я хорошо помню этих двоих под конец: изможденные, ослабевшие. в отрепьях нищих, с чашками для сбора милостыни, они рассказывали старинные сказки детски-пискливыми голосами.

And Tromp would maunder over and over of how Johannes Maartens and the cunies robbed the kings on Tabong Mountain, each embalmed in his golden coffin with an embalmed maid on either side; and of how these ancient proud ones crumbled to dust within the hour while the cunies cursed and sweated at junking the coffins.	Тромп без конца повторял их, как Иоганнес Маартенс и матросы ограбили царей горы Табонга, лежавших набальзамированными в золотых гробах и имевших справа и слева от себя по набальзамированной девушке; и как эти древние цари рассыпались прахом за один час, в течение которого матросы с проклятием тащили гробы.
As sure as loot is loot, old Johannes Maartens would have got away and across the Yellow Sea with his booty had it not been for the fog next day that lost him.	Старый Иоганнес Маартенс, наверное, удрал бы через Желтое море со своей добычей, если 6ы на другой день не случился туман, который погубил его.
That cursed fog!	О, этот проклятый туман!
A song was made of it, that I heard and hated through all Cho-Sen to my dying day.	О нем сложили песню, которую я с ненавистью слушал по всему Чо-Сену ежедневно вплоть до последнего дня.
Here run two lines of it:	Вот две строчки из нее:
"Yanggukeni chajin anga Wheanpong tora deunda, The thick fog of the Westerners Broods over Whean peak."	Густой туман западных людей Висит над вершиной Веана.
For forty years I was a beggar of Cho-Sen.	Сорок лет я жил нищим в Чо-Сене.
Of the fourteen of us that were cast away only I survived.	Один я остался в живых из четырнадцати человек, выброшенных бурей на берег.
The Lady Om was of the same indomitable stuff, and we aged together.	Из такого же крепкого материала была сложена и княжна Ом, и мы старились вместе.
She was a little, weazened, toothless old woman toward the last; but ever she was the wonder woman, and she carried my heart in hers to the end.	Она была теперь маленькая, сморщенная, беззубая старушка; но все же это было чудо, а не женщина, и сердце мое хранило ей верность до конца.
For an old man, three score and ten, I still retained great strength.	Я же для семидесятилетнего старика сохранил еще много силы.
My face was withered, my yellow hair turned white, my broad shoulders shrunken, and yet much of the strength of my sea-cuny days resided in the muscles left me.	Лицо мое сморщилось, желтые волосы побелели, широкие плечи согнулись. Но все же в моих мускулах осталась матросская сила.
Thus it was that I was able to do what I shall now relate.	Только благодаря ей я и оказался в состоянии сделать то, о чем сейчас расскажу.
It was a spring morning on the cliffs of Fusan, hard by the highway, that the Lady Om and I sat warming in the sun.	В одно весеннее утро на склонах Фузана, у большой дороги, мы с княжной Ом сели погреться на солнышке.
We were in the rags of beggary, prideless in the dust, and yet I was laughing heartily at some mumbled merry quip of the Lady Om when a shadow fell upon us.	Мы были в нищенских лохмотьях, покрытых пылью, но все же я весело смеялся какой-то шутке княжны Ом, -- как на нас пала тень.

It was the great litter of Chong Mong-ju, borne by eight coolies, with outriders before and behind and fluttering attendants on either side.	Это была тень от больших носилок Чонг-Монг-Джу, несомых восемью кули, с верховыми спереди и позади и пышной свитой по бокам.
Two emperors, civil war, famine, and a dozen palace revolutions had come and gone; and Chong Mong-ju remained, even then the great power at Keijo.	Два императора, гражданская война, голод и дюжина дворцовых революций прошли и исчезли; а Чонг-МонгДжу остался и держал в своих руках власть над Кейджо.
He must have been nearly eighty that spring morning on the cliffs when he signalled with palsied hand for his litter to be rested down that he might gaze upon us whom he had punished for so long.	В это весеннее утро на склонах Фузана ему было, вероятно, около восьмидесяти лет, когда он подал своей парализованной рукой знак остановить носилки, чтобы поглядеть на тех, кого он так долго истязал.
"Now, O my king," the Lady Om mumbled low to me, then turned to whine an alms of Chong Mong-ju, whom she affected not to recognize.	-- О, царь мой! -- пробормотала мне княжна Ом. Потом визгливо стала просить милостыню у Чонг-МонгДжу, сделав вид, что не узнает его.
And I knew what was her thought.	Я понял ее мысль.
Had we not shared it for forty years?	Не лелеяли ли мы ее все сорок лет?
And the moment of its consummation had come at last.	И момент исполнения настал наконец.
So I, too, affected not to recognize my enemy, and, putting on an idiotic senility, I, too, crawled in the dust toward the litter whining for mercy and charity.	Поэтому я сделал вид, что не узнал своего врага, и, напустив на себя вид впавшего в идиотизм старца, я пополз по пыли к его носилкам, с визгом прося милостыню.
The attendants would have driven me back, but with age-quavering cackles Chong Mong-ju restrained them.	Свита отогнала бы меня прочь, но Чонг-Монг-Джу остановил своих слуг дребезжащим голосом.
He lifted himself on a shaking elbow, and with the other shaking hand drew wider apart the silken curtains.	Он оперся на трясущийся локоть, а другой трясущейся рукой раздвинул занавески.
His withered old face was transfigured with delight as he gloated on us.	Его сморщенное старческое лицо исказилось гримасой восторга, когда он взглянул на нас.
"O my king," the Lady Om whined to me in her beggar's chant; and I knew all her long-tried love and faith in my emprise were in that chant.	-- О, мой царь, -- говорила княжна Ом, нищенски причитая; и я знал, что вся ее бесконечно испытанная любовь и вера в мой замысел были вложены в эти причитания.
And the red wrath was up in me, ripping and tearing at my will to be free.	И в это мгновение во мне поднялся багровый гнев.
Small wonder that I shook with the effort to control.	Неудивительно, что я так и затрясся в усилиях овладеть собою.
The shaking, happily, they took for the weakness of age.	К счастью, они приняли эту дрожь за старческую слабость.

I held up my brass begging bowl, and whined more dolefully, and bleared my eyes to hide the blue fire I knew was in them, and calculated the distance and my strength for the leap.	Я протянул мою медную чашку для сбора милостыни, еще жалобнее завизжал и закрыл глаза, чтобы скрыть синий огонь, который, без сомнения, пылал в них, а тем временем рассчитывал расстояние и силу для своего прыжка.
Then I was swept away in a blaze of red.	И тут меня захлестнуло багровым пламенем.
There was a crashing of curtains and curtain-poles and a squawking and squalling of attendants as my hands closed on Chong Mong-ju's throat.	Раздался треск занавесок и падающих шестов, раздались крики приближенных -- и мои пальцы сомкнулись на глотке Чонг-Монг-Джу!
The litter overturned, and I scarce knew whether I was heads or heels, but my clutch never relaxed.	Носилки опрокинулись, я перестал сознавать, что со мной, но пальцы мои не разжимались.
In the confusion of cushions and quilts and curtains, at first few of the attendants' blows found me.	Среди подушек, шестов и занавесей первые удары телохранителей почти не чувствовались мной.
But soon the horsemen were in, and their heavy whip-butts began to fall on my head, while a multitude of hands clawed and tore at me.	Но вскоре подоспели верховые, град ударов рукоятками бичей посыпался на мою голову, и множество рук схватили и терзали меня.
I was dizzy, but not unconscious, and very blissful with my old fingers buried in that lean and scraggly old neck I had sought for so long.	У меня кружилась голова, но я не потерял сознания и с чувством блаженства все крепче стискивал своими старыми пальцами тощую, морщинистую, старую шею, которую так долго искал.
The blows continued to rain on my head, and I had whirling thoughts in which I likened myself to a bulldog with jaws fast-locked.	Град ударов продолжал сыпаться на мою голову, и в мозгу моем быстро пронеслась мысль, что я похож на бульдога, сомкнувшего челюсти.
Chong Mong-ju could not escape me, and I know he was well dead ere darkness, like that of an anaesthetic, descended upon me there on the cliffs of Fusan by the Yellow Sea.	Чонг-Монг-Джу не ушел от меня, и я знаю, что он был мертв еще до наступления темноты, в которую наконец погрузился и я на склонах Фузана у Желтого моря.
CHAPTER XVI	ГЛАВА XVI
Warden Atherton, when he thinks of me, must feel anything but pride.	Смотритель Этертон, когда думает обо мне, то едва ли испытывает при этом чувство гордости.
I have taught him what spirit is, humbled him with my own spirit that rose invulnerable, triumphant, above all his tortures.	Я показал ему, что такое дух, я укротил его моим собственным духом, неуязвимым, торжествующим, победившим все его попытки.
I sit here in Folsom, in Murderers' Row, awaiting my execution; Warden Atherton still holds his political job and is king over San Quentin and all the damned within its walls; and yet, in his heart of hearts, he knows that I am greater than he.	Вот я сижу в Фольсоме, в Коридоре Убийц, ожидая казни; смотритель Этертон все еще занимает свое положение и царит над Сан-Квэнтином и над всеми проклятыми душами, томящимися в его стенах; но в глубине души он знает, что я выше его.
In vain Warden Atherton tried to break my spirit.	Тщетно пытался смотритель Этертон сломить мой дух.
And there were times, beyond any shadow of doubt, when he would have been glad had I died in the jacket.	Без сомнения, были моменты, когда он обрадовался бы, если бы я умер в смирительной куртке.
So the long inquisition went on.	Пытка продолжалась.

As he had told me, and as he told me repeatedly, it was dynamite or curtains.	Как он мне сказал, и притом не раз, альтернатива оставалась все та же: динамит или "пеленки"!
Captain Jamie was a veteran in dungeon horrors, yet the time came when he broke down under the strain I put on him and on the rest of my torturers.	Капитан Джэми поседел в тюремных ужасах, и все же наступил момент, когда он не выдержал нервного напряжения, которому я подвергал его и прочих палачей.
So desperate did he become that he dared words with the Warden and washed his hands of the affair.	Он пришел в такое отчаяние, что осмелился прекословить смотрителю и объявил, что умывает руки в этом деле.
From that day until the end of my torturing he never set foot in solitary.	С этого дня и до конца моей пытки ноги его не было в моей одиночке.
Yes, and the time came when Warden Atherton grew afraid, although he still persisted in trying to wring from me the hiding-place of the non-existent dynamite.	Наступило время, когда и смотритель Этертон струсил, хотя все еще старался вырвать у меня признание, где я спрятал несуществующий динамит.
Toward the last he was badly shaken by Jake Oppenheimer.	В конце концов его сильно смутил Джек Оппенгеймер.
Oppenheimer was fearless and outspoken.	Оппенгеймер был бесстрашный и прямодушный малый.
He had passed unbroken through all their prison hells, and out of superior will could beard them to their teeth.	Он перенес весь ад тюрьмы и обладал такой силой воли, что никого из палачей не боялся.
Morrell rapped me a full account of the incident.	Моррель выстукал мне подробный отчет об инциденте.
I was unconscious in the jacket at the time.	Я в эту пору лежал без сознания в смирительной рубашке.
"Warden," Oppenheimer had said, "you've bitten off more than you can chew.	-- Смотритель Этертон, -- говорил Оппенгеймер, -- ты откусил больше, чем можешь прожевать!
It ain't a case of killing Standing.	Убить одного Стэндинга мало.
It's a case of killing three men, for as sure as you kill him, sooner or later Morrell and I will get the word out and what you have done will be known from one end of California to the other.	Надо убить трех человек, ибо если ты убьешь его, то рано или поздно Моррель и я расскажем об этом, и то, что ты сделал, станет известно из конца в конец Калифорнии.
You've got your choice. You've either got to let up on Standing or kill all three of us.	Ты выбирай: либо оставь в покое Стэндинга, либо убей нас всех троих.
Standing's got your goat. So have I. So has Morrell.	Стэндинг тебя не боится, не боюсь тебя и я, не боится и Моррель.
You are a stinking coward, and you haven't got the backbone and guts to carry out the dirty butcher's work you'd like to do."	Ты трусливая вонючка, и у тебя кишка тонка сделать грязное мясниково дело, которое ты задумал!
Oppenheimer got a hundred hours in the jacket for it, and, when he was unlaced, spat in the Warden's face and received a second hundred hours on end.	За это Оппенгеймер получил сто часов смирительной куртки, а когда его развязали, он плюнул в рожу смотрителю и получил еще сто часов подряд.

When he was unlaced this time, the Warden was careful not to be in solitary.	Когда его на этот раз развязали, смотритель благоразумно не показывался в одиночке.
That he was shaken by Oppenheimer's words there is no doubt.	Что слова Оппенгеймера потрясли его, в этом не может быть сомнения.
But it was Doctor Jackson who was the arch-fiend. To him I was a novelty, and he was ever eager to see how much more I could stand before I broke.	Но настоящим сатаной оказался доктор Джексон; для него я был новинкой, и ему любопытно было узнать, сколько могу я выдержать, прежде чем сломлюсь.
"He can stand twenty days off the bat," he bragged to the Warden in my presence.	-- Он может выдержать и двадцать дней подряд! -- объявил он смотрителю в моем присутствии.
"You are conservative," I broke in. "I can stand forty days.	-- Какой вы консерватор, -- вмешался я. -- Я могу выдержать сорок дней.
Pshaw!	Да что там!
I can stand a hundred when such as you administer it." And, remembering my sea-cuny's patience of forty years' waiting ere I got my hands on Chong Mong-ju's gullet, I added: "You prison curs, you don't know what a man is.	Так, как вы меня стягиваете, я могу выдержать и сто дней! -- И, вспомнив, как я сорок лет терпел, пока мне представился случай впиться пальцами в глотку Чонг-Монг-Джу, я добавил: -Вы -- тюремные щенки, вы не знаете, что такое человек!
You think a man is made in your own cowardly images.	Вы думаете, что человек создан по вашему трусливому подобию.
Behold, I am a man.	Смотрите -- я человек!
You are feeblings.	А вы -- дохлецы!
I am your master.	Я выше вас.
You can't bring a squeal out of me.	Вы не можете заставить меня запищать.
You think it remarkable, for you know how easily you would squeal."	Вам это кажется удивительным только потому, что вам известно, что сами вы давно бы запищали!
Oh, I abused them, called them sons of toads, hell's scullions, slime of the pit. For I was above them, beyond them.	О, я ругал их, называя их жабьими сынами, чертовыми судомойками, грязью выгребной ямы, ибо я был выше их, я был в н е их!
They were slaves. I was free spirit.	Они были рабы, а я был свободный дух.
My flesh only lay pent there in solitary. I was not pent.	Здесь, в одиночке, лежало только мое тело, а не я.
I had mastered the flesh, and the spaciousness of time was mine to wander in, while my poor flesh, not even suffering, lay in the little death in the jacket.	Я покидал тело и мог свободно скитаться в пространстве, в то время как мое бедное тело, даже не страдая, лежало, мертвое "малой смертью", в смирительной рубашке.
Much of my adventures I rapped to my two comrades.	О многих своих приключениях я простучал своим двум товарищам.
Morrell believed, for he had himself tasted the little death.	Моррель поверил мне, потому что он сам испытал "малую смерть".
But Oppenheimer, enraptured with my tales, remained a sceptic to the end.	Но Оппенгеймер, хотя и был захвачен моими рассказами, остался скептиком до конца.

His regret was na?ve, and at times really pathetic, in that I had devoted my life to the science of agriculture instead of to fiction writing.	Он наивно, а порой и очень трогательно сожалел, что я посвятил свою жизнь агрономии, вместо того чтобы писать романы.
"But, man," I reasoned with him, "what do I know of myself about this Cho-Sen?	-- Да послушай же, -- убеждал я его, -- разве я сам что-нибудь знаю об этом Чо-Сене?
I am able to identify it with what is to-day called Korea, and that is about all.	Я соображаю только, что это нынешняя Корея, и больше ничего!
That is as far as my reading goes.	Настолько-то я читал!
For instance, how possibly, out of my present life's experience, could I know anything about kimchi?	Например, как могу я из опыта моей нынешней жизни знать о "кимчи"?
Yet I know kimchi.	А я знаю кимчи!
It is a sort of sauerkraut.	Это -- род кислой капусты.
When it is spoiled it stinks to heaven.	Когда она испорчена, вонь от нее стоит до небес!
I tell you, when I was Adam Strang, I ate kimchi thousands of times.	Г оворят тебе, когда я был Адамом Стрэнгом, я ел кимчи тысячу раз.
I know good kimchi, bad kimchi, rotten kimchi.	Мне хорошо знаком хороший кимчи, плохой кимчи, гнилой кимчи.
I know the best kimchi is made by the women of Wosan.	Я знаю, что наилучший кимчи готовят женщины в Осана.
Now how do I know that?	Ну, откуда я знаю это?
It is not in the content of my mind, Darrell Standing's mind. It is in the content of Adam Strang's mind, who, through various births and deaths, bequeathed his experiences to me, Darrell Standing, along with the rest of the experiences of those various other lives that intervened.	Этого нет в содержании моего ума, моей души, души Дэрреля Стэндинга, это я взял из содержания души Адама Стрэнга, который через целый ряд рождений и смертей завещал свои переживания мне, Дэррелю Стэндингу, вместе с опытом разнообразных временных жизней, прожитых в промежутки.
Don't you see, Jake?	Неужели ты не понимаешь, Джек?
That is how men come to be, to grow, how spirit develops."	Вот как люди зачинаются, вырастают, как рождается дух!
"Aw, come off," he rapped back with the quick imperative knuckles I knew so well. "Listen to your uncle talk now.	-- Брось это, -- ответил он мне быстрым повелительным стуком, который я так хорошо знал. -- Ты теперь послушай, что скажут старшие!
I am Jake Oppenheimer.	Я Джек Оппенгеймер.
I always have been Jake Oppenheimer.	Я всегда был Джеком Оппенгеймером.
No other guy is in my makings.	В моем теле нет никого другого.
What I know I know as Jake Oppenheimer.	То, что я знаю, я знаю как Джек Оппенгеймер.
Now what do I know?	Что же я знаю?
I'll tell you one thing.	Я одно скажу тебе!
I know kimchi.	Я знаю кимчи.

Kimchi is a sort of sauerkraut made in a country that used to be called Cho-Sen.	Кимчи -- род кислой капусты, изготовляемой в стране, которую называли Чо-Сен.
The women of Wosan make the best kimchi, and when kimchi is spoiled it stinks to heaven.	Женщины в Осана делают самый лучший кимчи, а когда кимчи испорчен, он воняет до небес.
You keep out of this, Ed.	Ты помалкивай, Эд!
Wait till I tie the professor up.	Погоди, пока я разделаюсь с профессором!
"Now, professor, how do I know all this stuff about kimchi?	Так вот, профессор.
It is not in the content of my mind."	Откуда я знаю всю эту дребедень о кимчи?
"But it is," I exulted.	Ее нет в содержании моей души.
"I put it there."	-- Нет, есть! -- ликовал я. -- Я вложил ее в тебя!
"All right, old boss.	-- Отлично, дружище.
Then who put it into your mind?"	Но кто вложил это в твою голову?
"Adam Strang."	-- Адам Стрэнг.
"Not on your tintype.	-- Ни в какой степени!
Adam Strang is a pipe-dream. You read it somewhere."	Адам Стрэнг -- выдумка; ты это где-нибудь вычитал.
"Never," I averred. "The little I read of Korea was the war correspondence at the time of the Japanese-Russian War."	-- Никогда! -- клялся я. -- О Корее я только и читал, что в военных корреспонденциях во время японско-русской войны.
"Do you remember all you read?" Oppenheimer queried.	-- А ты помнишь все, что читал? -- спрашивал Оппенгеймер.
"No."	-- Нет.
"Some you forget?"	-- Что-нибудь забыл?
"Yes, but-"	-- Да, но...
"That's all, thank you," he interrupted, in the manner of a lawyer abruptly concluding a cross-examination after having extracted a fatal admission from a witness.	-- Довольно, благодарю вас! -- перебил он на манер адвоката, который обрывает перекрестный допрос, выудив у свидетеля фатальное признание.
It was impossible to convince Oppenheimer of my sincerity.	Не было возможности убедить Оппенгеймера в моей искренности!
He insisted that I was making it up as I went along, although he applauded what he called my "to-be-continued-in-our-next," and, at the times they were resting me up from the jacket, was continually begging and urging me to run off a few more chapters.	Он настаивал, что я тут же все выдумываю, хотя восхищался моей манерой "продолжение следует"; в промежутках, когда я отдыхал от смирительной куртки, он постоянно просил меня рассказать ему еще несколько глав.
"Now, professor, cut out that high-brow stuff," he would interrupt Ed Morrell's and my metaphysical discussions, "and tell us more about the ki-sang and the cunies.	-- Ну, профессор, выкладывай свою дребедень, -- перебивал он метафизические беседы между мной и Моррелем, -- и расскажи еще что-нибудь о ки-санг и матросах!

And, say, while you're about it, tell us what happened to the Lady Om when that rough-neck husband of hers choked the old geezer and croaked."	Расскажи, кстати, что сталось с принцессой Ом, когда ее головорез супруг задушил старика скареда и издох!
How often have I said that form perishes.	Сколько раз говорил я, что форма погибает!
Let me repeat. Form perishes.	Я повторю это: форма погибает.
Matter has no memory.	Материя не имеет памяти.
Spirit only remembers, as here, in prison cells, after the centuries, knowledge of the Lady Om and Chong Mong-ju persisted in my mind, was conveyed by me into Jake Oppenheimer's mind, and by him was reconveyed into my mind in the argot and jargon of the West.	Только дух помнит. Вот как здесь, в тюремной камере, спустя столетия, все, что я знал о принцессе Ом и Чонг-МонгДжу, держалось в моей душе, от меня перешло в душу Джека Оппенгеймера, а от него вернулось ко мне на жаргоне Запада.
And now I have conveyed it into your mind, my reader.	А теперь я сообщил все это вашей душе, мой читатель.
Try to eliminate it from your mind. You cannot.	Попробуйте это выжечь из вашей души, вы не сможете!
As long as you live what I have told will tenant your mind.	Сколько вы ни будете жить, то, что я вам сказал, будет при вас.
Mind?	Душа?
There is nothing permanent but mind.	Только то и есть прочного, что душа!
Matter fluxes, crystallizes, and fluxes again, and forms are never repeated.	Материя, вещество изменяются, кристаллизуются, плавятся, и формы не повторяются.
Forms disintegrate into the eternal nothingness from which there is no return.	Формы разлагаются в вечное небытие, из которого нет возврата.
Form is apparitional and passes, as passed the physical forms of the Lady Om and Chong Mong-ju.	Форма есть видение, она проходит, как прошли физические формы принцессы Ом и Чонг-Монг-Джу.
But the memory of them remains, shall always remain as long as spirit endures, and spirit is indestructible.	Но память о них остается, всегда будет оставаться, покуда существует дух; а дух неразрушим.
"One thing sticks out as big as a house," was Oppenheimer's final criticism of my Adam Strang adventure. "And that is that you've done more hanging around Chinatown dumps and hop-joints than was good for a respectable college professor.	-- Одно только ясно, -- заметил Оппенгеймер, выслушав мои рассказы о приключениях Адама Стрэнга, -- именно что ты больше шатался по китайским кабакам и притонам, чем полагается респектабельному профессору университета.
Evil communications, you know.	Зло заразительно, знаешь!
I guess that's what brought you here."	Я полагаю, это и привело тебя сюда!
Before I return to my adventures I am compelled to tell one remarkable incident that occurred in solitary.	Прежде чем вернуться к моим приключениям, я должен рассказать об одном замечательном инциденте, который произошел в одиночке.

It is remarkable in two ways. It shows the astounding mental power of that child of the gutters, Jake Oppenheimer; and it is in itself convincing proof of the verity of my experiences when in the jacket coma.	Замечателен он в двух отношениях: во-первых, он показывает изумительные умственные способности этого бродяги Джека Оппенгеймера; а во-вторых -- доказывает действительность моих переживаний во время оцепенения "в пеленках".
"Say, professor," Oppenheimer tapped to me one day. "When you was spieling that Adam Strang yarn, I remember you mentioned playing chess with that royal souse of an emperor's brother.	-- Скажи, профессор, -- простучал мне как-то Оппенгеймер. -- Когда ты рассказываешь эту историю об Адаме Стрэнге, то я вспоминаю, что ты раз играл в шахматы с братом императора.
Now is that chess like our kind of chess?"	Похожи ли эти шахматы на наши?
Of course I had to reply that I did not know, that I did not remember the details after I returned to my normal state. And of course he laughed good-naturedly at what he called my foolery.	Разумеется, мне пришлось ответить, что я не знаю, что я не помню деталей, когда возвращаюсь в свое нормальное состояние, и разумеется, он добродушно засмеялся, сказав, что я его морочу.
Yet I could distinctly remember that in my Adam Strang adventure I had frequently played chess.	Но я отчетливо помнил, что в бытность Адамом Стрэнгом я часто играл в шахматы.
The trouble was that whenever I came back to consciousness in solitary, unessential and intricate details faded from my memory.	Беда была в том, что когда я приходил в себя в одиночке, то несущественные и случайные детали обычно испарялись из моей памяти.
It must be remembered that for convenience I have assembled my intermittent and repetitional jacket experiences into coherent and consecutive narratives.	Не нужно забывать, что удобства ради я собрал мои предшествовавшие и повторные переживания в смирительной рубашке в связные, последовательные рассказы.
I never knew in advance where my journeys in time would take me.	Я никогда не знал заранее, куда унесут меня мои скитания во времени.
For instance, I have a score of different times returned to Jesse Fancher in the wagon-circle at Mountain Meadows.	Например, я раз двадцать возвращался к Джессу Фэнчеру и кругу повозок на Горных Лугах.
In a single ten-days' bout in the jacket I have gone back and back, from life to life, and often skipping whole series of lives that at other times I have covered, back to prehistoric time, and back of that to days ere civilization began.	За десять дней лежания в смирительной куртке я вновь и вновь возвращался к той или иной жизни. часто перепрыгивал через целый ряд жизней, которые переживал в другие моменты, вплоть до доисторических времен.
So I resolved, on my next return from Adam Strang's experiences, whenever it might be, that I should, immediately, I on resuming consciousness, concentrate upon what visions and memories. I had brought back of chess playing.	И вот я решил, когда вернусь в следующий раз из бытия Адама Стрэнга, то немедленно по возвращении ко мне сознания сосредоточусь на всех видениях и воспоминаниях об игре в шахматы.
As luck would have it, I had to endure Oppenheimer's chaffing for a full month ere it happened.	И как назло, целый месяц мне пришлось терпеть насмешки Оппенгеймера, пока это случилось.
And then, no sooner out of jacket and circulation restored, than I started knuckle-rapping the information.	Но как только меня выпустили из смирительной куртки и кровообращение мое восстановилось, я тотчас же начал выстукивать свои сообщения.
Further, I taught Oppenheimer the chess Adam Strang had played in Cho-Sen centuries agone.	Далее, я научил Оппенгеймера игре в шахматы, в которые Адам Стрэнг играл в Чо-Сене несколькими столетиями раньше.

It was different from Western chess, and yet could not but be fundamentally the same, tracing back to a common origin, probably India.	Она отличалась от западной игры, но в основе своей была такая же и, должно быть, вела свое происхождение тоже из Индии.
In place of our sixty-four squares there are eighty-one squares.	Вместо наших шестидесяти четырех квадратов здесь был восемьдесят один квадрат.
We have eight pawns on a side; they have nine; and though limited similarly, the principle of moving is different.	У нас на стороне восемь пешек, у них было девять; и хотя перемещение фигур ограничено, но принцип их перемещения другой.
Also, in the Cho-Sen game, there are twenty pieces and pawns against our sixteen, and they are arrayed in three rows instead of two.	В игре Чо-Сена вместо наших шестнадцати фигур было двадцать, и располагались они тремя рядами, вместо двух.
Thus, the nine pawns are in the front row; in the middle row are two pieces resembling our castles; and in the back row, midway, stands the king, flanked in order on either side by "gold money," "silver money," "knight," and "spear."	Так, в первом ряду стояло девять пешек; в среднем ряду стояли две фигуры вроде наших слонов, в последнем ряду посередине стоял король, имея с каждого боку "золотую монету", "серебряную монету", "рыцаря" и "копье".
It will be observed that in the Cho-Sen game there is no queen.	Как видим, в шахматах Чо-Сена нет королевы.
A further radical variation is that a captured piece or pawn is not removed from the board.	Другое важное отличие заключается в том, что взятая фигура или пешка не убирается с шахматной доски.
It becomes the property of the captor and is thereafter played by him.	Она становится собственностью захватчика, и он играет ею.
Well, I taught Oppenheimer this game-a far more difficult achievement than our own game, as will be admitted, when the capturing and recapturing and continued playing of pawns and pieces is considered.	Так вот, я научил Оппенгеймера этой игре -куда более трудной, чем наша, если принять в соображение постоянный захват и отдачу фигур и пешек.
Solitary is not heated.	Одиночные камеры не отапливаются.
It would be a wickedness to ease a convict from any spite of the elements.	Было бы упущением избавить каторжника хоть от какой-нибудь стихийной невзгоды!
And many a dreary day of biting cold did Oppenheimer and I forget that and the following winter in the absorption of Cho-Sen chess.	Увлекаясь шахматами Чо-Сена, мы с Оппенгеймером незаметно провели много морозных дней в эту и следующую зиму.
But there was no convincing him that I had in truth brought this game back to San Quentin across the centuries.	Но я никак не мог убедить его, что я действительно пронес эту игру в Сан-Квэнтине через столетия.
He insisted that I had read about it somewhere, and, though I had forgotten the reading, the stuff of the reading was nevertheless in the content of my mind, ripe to be brought out in any pipe-dream.	Он настаивал, что я о ней где-нибудь читал, хотя забыл, где именно, но содержание чтения осталось в душе моей и теперь проявляется в бреднях.
Thus he turned the tenets and jargon of psychology back on me.	Так он бил меня моей собственной психологией.
"What's to prevent your inventing it right here in solitary?" was his next hypothesis. "Didn't Ed invent the knuckle-talk? And ain't you and me improving on it right along?	-- И что может помешать тебе выдумать все это здесь, в одиночке? -- была его следующая гипотеза. -- Разве Эд не изобрел перестукивания и разве мы не усовершенствовали его?
I got you, bo.	Что, попался?

You invented it. Say, get it patented.	Ты это выдумал; знаешь -- возьми патент!
I remember when I was night-messenger some guy invented a fool thing called Pigs in Clover and made millions out of it."	Я помню, когда я был ночным посыльным, то один парень изобрел глупую игру, которая называется "свиньи в траве", и зашиб на ней миллион!
"There's no patenting this," I replied. "Doubtlessly the Asiatics have been playing it for thousands of years.	-- Это нельзя патентовать, -- отвечал я. -- Без сомнения, азиаты играют в нее тысячи лет.
Won't you believe me when I tell you I didn't invent it?"	Неужели ты не веришь, когда я говорю тебе, что я ее не выдумал?
"Then you must have read about it, or seen the Chinks playing it in some of those hop-joints you was always hanging around," was his last word.	-- Значит, ты читал о ней или видел, как китайцы играют в нее в этих кабаках, в которых ты всегда околачивался! -- было его последнее слово.
But I have a last word.	Впрочем, последнее слово осталось за мной.
There is a Japanese murderer here in Folsom-or was, for he was executed last week.	Здесь, в Фольсоме, имеется убийца-японец -- или, вернее, был, потому что на прошлой неделе его казнили.
I talked the matter over with him; and the game Adam Strang played, and which I taught Oppenheimer, proved quite similar to the Japanese game.	Я с ним говорил об этом; и игра, в которую играл Адам Стрэнг и которой я научил Оппенгеймера, была очень похожа на японскую игру.
They are far more alike than is either of them like the Western game.	Между этими играми гораздо более сходства, чем у каждой из них с западными шахматами.
CHAPTER XVII	ГЛАВА XVII
You, my reader, will remember, far back at the beginning of this narrative, how, when a little lad on the Minnesota farm, I looked at the photographs of the Holy Land and recognized places and pointed out changes in places.	Вы помните, читатель, начало моего повествования -- как я был маленьким мальчиком на ферме в Миннесоте, рассматривал фотографии Святой Земли, и узнавал места, и указывал перемены, происшедшие в них.
Also you will remember, as I described the scene I had witnessed of the healing of the lepers, I told the missionary that I was a big man with a big sword, astride a horse and looking on.	Вы помните также описанную мной сцену исцеления прокаженных, которой я был свидетелем и о которой сказал миссионеру, что я помню себя взрослым человеком с большим мечом, сидящим верхом на коне и наблюдающим все происходившее передо мной.
That childhood incident was merely a trailing cloud of glory, as Wordsworth puts it.	Этот инцидент моего детства был просто "туманным облачком славы" по выражению Вордсворта.
Not in entire forgetfulness had I, little Darrell Standing, come into the world.	"Не в полноте забвенья" пришел я, маленький Дэррель Стэндинг, в этот мир!
But those memories of other times and places that glimmered up to the surface of my child consciousness soon failed and faded.	Но эти воспоминания о многих местах и моментах, всплывшие на поверхности моего собственного сознания, скоро поблекли.
In truth, as is the way with all children, the shades of the prison-house closed about me, and I remembered my mighty past no more.	Как это бывает со всеми детьми, мрак телесной темницы сомкнулся надо мной, и я не помнил уже моего славного прошлого.

Every man born of woman has a past mighty as mine.	У каждого человека, рожденного женщиной, есть такое же славное прошлое, как у меня.
Very few men born of women have been fortunate enough to suffer years of solitary and strait-jacketing.	Но очень немногие люди, рожденные женщиной, имели счастье страдать годы в одиночке, в смирительной рубашке.
That was my good fortune.	Это счастье выпало мне на долю.
I was enabled to remember once again, and to remember, among other things, the time when I sat astride a horse and beheld the lepers healed.	Я получил возможность многое вспомнить, и, между прочим, то время, когда я сидел на коне и видел исцеление прокаженных.
My name was Ragnar Lodbrog.	Меня звали тогда Рагнар Лодброг.
I was in truth a large man.	Я действительно был рослый мужчина.
I stood half a head above the Romans of my legion.	Я на полголовы был выше римлян моего легиона.
But that was later, after the time of my journey from Alexandria to Jerusalem, that I came to command a legion.	Но это было позднее, после моего путешествия из Александрии в Иерусалим, когда я получил начальство над легионом.
It was a crowded life, that.	Шумная была жизнь!
Books and books, and years of writing could not record it all.	Сколько бы лет я ни писал, сколько бы книг ни сочинял, я не мог бы описать всего.
So I shall briefen and no more than hint at the beginnings of it.	Поэтому я сокращу повествование и лишь слегка коснусь начала этих событий.
Now all is clear and sharp save the very beginning.	Передо мной все рисуется ясно и четко, за исключением начала.
I never knew my mother.	Матери моей я не знал.
I was told that I was tempest-born, on a beaked ship in the Northern Sea, of a captured woman, after a sea fight and a sack of a coastal stronghold.	Мне рассказывали, что я родился в бурю на острогрудом корабле, в северном море, от женщины-полонянки, после морского сражения и разгрома прибрежной крепости.
I never heard the name of my mother.	Имени моей матери я не знал.
She died at the height of the tempest.	Она умерла в разгар бури.
She was of the North Danes, so old Lingaard told me.	Она была родом северная датчанка -- так мне рассказывал старый Лингорд.
He told me much that I was too young to remember, yet little could he tell.	Он рассказал мне многое из того, чего я не мог помнить, но вообще рассказывал мало.
A sea fight and a sack, battle and plunder and torch, a flight seaward in the long ships to escape destruction upon the rocks, and a killing strain and struggle against the frosty, foundering seas-who, then, should know aught or mark a stranger woman in her hour with her feet fast set on the way of death?	Морское сражение и штурм, бой, грабежи, дымные факелы, бегство кораблей в открытое море, чтобы не разбиться о скалы, отчаянная, убийственная борьба с яростными бушующими волнами -- кто мог в это время заметить иноземную женщину, рождающую ребенка и одной ногой стоящую в гробу?
Many died.	Многие умерли.
Men marked the living women, not the dead.	Люди обращали внимание на живых женщин, а не на мертвых.

Sharp-bitten into my child imagination are the incidents immediately after my birth, as told me by old Lingaard.	Отчетливо врезались в мою детскую память события, немедленно последовавшие после моего рождения, и те, о которых мне рассказывал старый Лингорд.
Lingaard, too old to labour at the sweeps, had been surgeon, undertaker, and midwife of the huddled captives in the open midships.	Лингорд был слишком стар для работы, но Лингорд был врачом, могильщиком и повивальной бабкой пленников, связанных на открытой палубе.
So I was delivered in storm, with the spume of the cresting seas salt upon me.	Я родился в бурю, под соленой пеной сердитых волн.
Not many hours old was I when Tostig Lodbrog first laid eyes on me.	Немного часов прошло после моего рождения, когда Тостиг Лодброг впервые заметил меня.
His was the lean ship, and his the seven other lean ships that had made the foray, fled the rapine, and won through the storm.	Ему принадлежал узкогрудый корабль и семь других узкогрудых кораблей, проделавших набег, увозивших награбленное и победивших бурю.
Tostig Lodbrog was also called Muspell, meaning	Тостига Лодброга звали также Муспеллем, что означает
"The Burning"; for he was ever aflame with wrath.	"Пылающий", ибо он всегда пылал гневом.
Brave he was, and cruel he was, with no heart of mercy in that great chest of his.	Он был храбр и жесток, и его огромная грудь скрывала сердце, не знавшее пощады.
Ere the sweat of battle had dried on him, leaning on his axe, he ate the heart of Ngrun after the fight at Hasfarth.	Еще не высох на нем пот сражения, как он, опершись на свою секиру, съел сердце Нгруна после битвы при Гасфарте.
Because of mad anger he sold his son, Garulf, into slavery to the Juts.	В припадке безумного гнева он продал своего сына Гарульфа в рабство ютам.
I remember, under the smoky rafters of Brunanbuhr, how he used to call for the skull of Guthlaf for a drinking beaker.	Я помню, как он под прокопченными балками Бруннанбура требовал себе череп Гутлафа, чтобы пить из него вино.
Spiced wine he would have from no other cup than the skull of Guthlaf.	Он не пил приправленного пряностями вина из другого кубка, кроме этого черепа Гутлафа.
And to him, on the reeling deck after the storm was past, old Lingaard brought me.	И вот к нему, как только прошла буря, старый Лингорд принес меня по шатающейся палубе.
I was only hours old, wrapped naked in a salt-crusted wolfskin.	Прошло всего несколько часов с минуты моего рождения, и я был завернут в волчью шкуру, пропитанную морской солью.
Now it happens, being prematurely born, that I was very small.	Будучи рожден прежде времени, я был страшно мал.
"Ho! ho!-a dwarf!" cried Tostig, lowering a pot of mead half-drained from his lips to stare at me.	-- Ого, карлик! -- вскрикнул Тостиг, оторвав от губ полуосушенный кувшин с медом, чтобы посмотреть на меня.
The day was bitter, but they say he swept me naked from the wolfskin, and by my foot, between thumb and forefinger, dangled me to the bite of the wind.	День был холодный, но он вынул меня из волчьей шкуры и, зажав мою ножку между большим и указательным пальцами, болтал мною в воздухе под холодным ветром.
"A roach!" he ho-ho'd. "A shrimp!	-- Козявка! -- грохотал он. -- Креветка!

A sea-louse!" And he made to squash me between huge forefinger and thumb, either of which, Lingaard avers, was thicker than my leg or thigh.	Морская вошь! -- И он начал стискивать меня своими огромными указательным и большим пальцами, из которых каждый, по утверждению Лингорда, был более толст, чем мои ноги.
But another whim was upon him.	Но тут его осенила другая капризная мысль.
"The youngling is a-thirst.	-- Малец хочет пить!
Let him drink."	Пусть напьется!
And therewith, head-downward, into the half-pot of mead he thrust me.	И он ткнул меня прямо головой в кувшин с медом.
And might well have drowned in this drink of men-I who had never known a mother's breast in the briefness of time I had lived-had it not been for Lingaard.	Наверное, я утонул бы в этом напитке мужчин, -я, не прикасавшийся к материнской груди за короткое время своей жизни, -- если бы не Лингорд.
But when he plucked me forth from the brew, Tostig Lodbrog struck him down in a rage.	Но когда Лингорд вытянул меня из кувшина, Тостиг Лодброг толкнул его в бешеном гневе.
We rolled on the deck, and the great bear hounds, captured in the fight with the North Danes just past, sprang upon us.	Мы покатились по палубе, и огромные волкодавы, взятые в плен в бою с северными датчанами, бросились на нас.
"Ho! ho!" roared Tostig Lodbrog, as the old man and I and the wolfskin were mauled and worried by the dogs.	-- Го, го! -- грохотал Тостиг Лодброг, в то время как собаки терзали меня в моей волчьей шкуре и старика.
But Lingaard gained his feet, saving me but losing the wolfskin to the hounds.	Но Лингорд вскочил на ноги и спас меня, оставив в добычу собакам волчью шкуру.
Tostig Lodbrog finished the mead and regarded me, while Lingaard knew better than to beg for mercy where was no mercy.	Тостиг Лодброг выпил мед и уставился на меня; Лингорд не стал просить пощады, отлично зная, что пощады не будет.
"Hop o' my thumb," quoth Tostig. "By Odin, the women of the North Danes are a scurvy breed.	-- Мальчик с пальчик! -- вымолвил наконец Тостиг. -- Клянусь Одином, женщины северных датчан дрянное племя.
They birth dwarfs, not men.	Они рожают карликов, а не мужчин.
Of what use is this thing?	На кой черт эта дрянь?
He will never make a man.	Из него никогда не будет мужчины!
Listen you, Lingaard, grow him to be a drink-boy at Brunanbuhr.	Послушай Лингорд, вырасти из него виночерпия для Бруннанбура.
And have an eye on the dogs lest they slobber him down by mistake as a meat-crumb from the table."	И смотри, чтобы собаки как-нибудь не слопали его по ошибке, приняв за кусок со стола!
I knew no woman.	Я рос, не зная женского ухода.
Old Lingaard was midwife and nurse, and for nursery were reeling decks and the stamp and trample of men in battle or storm.	Старый Лингорд был мне повивальной бабкой и нянькой, детской мне служили шаткие палубы, и убаюкивал меня топот людей в сражение или бурю.
How I survived puling infancy, God knows.	Как я пережил дни младенчества, одному Богу известно!

I must have been born iron in a day of iron, for survive I did, to give the lie to Tostig's promise of dwarf-hood.	Должно быть, я родился железным в те железные дни, ибо я выжил и опроверг предсказания Тостига насчет карлика!
I outgrew all beakers and tankards, and not for long could he half-drown me in his mead pot.	Я быстро перерос все кубки и чаши, и Тостигу уже трудно было бы утопить меня в своем кувшине для меда.
This last was a favourite feat of his.	А он очень любил эту забаву.
It was his raw humour, a sally esteemed by him delicious wit.	Он ее считал остроумной!
My first memories are of Tostig Lodbrog's beaked ships and fighting men, and of the feast hall at Brunanbuhr when our boats lay beached beside the frozen fjord.	Первое, что рисуется в моих воспоминаниях, -это острогрудый корабль Тостига Лодброга, его бойцы и зал для пиршеств в Бруннанбуре, в то время как наши суда лежали у берега замерзшего фиорда.
For I was made drink-boy, and amongst my earliest recollections are toddling with the wine-filled skull of Guthlaf to the head of the table where Tostig bellowed to the rafters.	Меня сделали там виночерпием, и я помню себя ребенком, появляющимся с черепом Гутлафа, доверху налитым вином. Я подавал его Тостигу, который сидел на главном месте за столом, и голос его наполнял все здание до потолочных балок.
They were madmen, all of madness, but it seemed the common way of life to me who knew naught else.	Они положительно были какие-то бесноватые, эти люди, но мне эта жизнь казалась нормальной, ибо я не знал другой.
They were men of quick rages and quick battling.	Они быстро приходили в ярость и начинали драться.
Their thoughts were ferocious; so was their eating ferocious, and their drinking. And I grew like them.	Драки их носили жестокий характер; они и ели и пили, как звери; и я рос, как они.
How else could I grow, when I served the drink to the bellowings of drunkards and to the skalds singing of Hialli, and the bold Hogni, and of the Niflung's gold, and of Gudrun's revenge on Atli when she gave him the hearts of his children and hers to eat while battle swept the benches, tore down the hangings raped from southern coasts, and, littered the feasting board with swift corpses.	Да и как оно могло быть иначе, раз я подавал вино пьяным крикунам и скальдам, воспевавшим Гиалля, и смелого Хогни, и золото Нифлунга, горланившим песни о том, как Гудрун отомстил Атли, дав ему поесть сердца своих и его детей!
Oh, I, too, had a rage, well tutored in such school.	О, я тоже знавал моменты гнева, воспитанный в этой школе!
I was but eight when I showed my teeth at a drinking between the men of Brunanbuhr and the Juts who came as friends with the jarl Agard in his three long ships.	Мне было всего восемь лет, когда я показал зубы на попойке хозяев Бруннанбура с ютами, которые приплыли в качестве друзей с Ярлом Агардом на его трех длинных кораблях.
I stood at Tostig Lodbrog's shoulder, holding the skull of Guthlaf that steamed and stank with the hot, spiced wine.	Я стоял у плеча Тостига Лодброга, держа в руках череп Гутлафа, дымившийся горячим пряным вином.
And I waited while Tostig should complete his ravings against the North Dane men.	Я дожидался, пока Тостиг кончит свои бредни и ругань по адресу северных датчан.
But still he raved and still I waited, till he caught breath of fury to assail the North Dane woman.	Он бесновался, а я ждал, пока он не вздумал оскорбить женщину, северную датчанку.

Whereat I remembered my North Dane mother, and saw my rage red in my eyes, and smote him with the skull of Guthlaf, so that he was wine-drenched, and wine-blinded, and fire-burnt. And as he reeled unseeing, smashing his great groping clutches through the air at me, I was in and short-dirked him thrice in belly, thigh and buttock, than which I could reach no higher up the mighty frame of him.	Тут я вспомнил, что моей матерью была северная датчанка, перед глазами у меня все побагровело от гнева, и я запустил в него черепом Гутлафа, так что он чуть не потонул в вине: вино ослепило и обожгло его, И когда он, ничего не видя, зашатался, размахивая в воздухе своими огромными кулаками, я трижды ударил его коротким кинжалом в живот, бедро и ягодицу -выше я не мог достать.
And the jarl Agard's steel was out, and his Juts joining him as he shouted:	Ярл Агард выхватил свой клинок, и юты присоединились к нему с криками:
"A bear cub! A bear cub!	-- Медвежонок, медвежонок!
By Odin, let the cub fight!"	Клянусь Одином, пусть медвежонок дерется!
And there, under that roaring roof of Brunanbuhr, the babbling drink-boy of the North Danes fought with mighty Lodbrog.	И вот под крышей Бруннанбура маленький виночерпий северных датчан стал драться с могучим Лодброгом.
And when, with one stroke, I was flung, dazed and breathless, half the length of that great board, my flying body mowing down pots and tankards, Lodbrog cried out command:	Когда он отбросил меня одним ударом и я отлетел, ошеломленный и бездыханный, на половину длины огромного стола, опрокидывая кубки и кружки, Лодброг крикнул:
"Out with him!	-- Вон его!
Fling him to the hounds!"	Бросьте его собакам!
But the jarl would have it no, and clapped Lodbrog on the shoulder, and asked me as a gift of friendship.	Но Ярл не захотел этого; похлопав Лодброга по плечу, он попросил подарить меня ему в знак дружбы.
And south I went, when the ice passed out of the fjord, in Jarl Agard's ships.	Когда лед на фиорде растаял, я поплыл на юг на корабле Ярла Агарда.
I was made drink-boy and sword-bearer to him, and in lieu of other name was called Ragnar Lodbrog.	Я сделался его виночерпием и оруженосцем и за неимением другого имени был назван Рагнаром Лодброгом.
Agard's country was neighbour to the Frisians, and a sad, flat country of fog and fen it was.	Страна Агарда граничила со страной фризов -это была унылая равнина, туманная и топкая.
I was with him for three years, to his death, always at his back, whether hunting swamp wolves or drinking in the great hall where Elgiva, his young wife, often sat among her women.	Я прожил с ним три года, до самой его смерти, неизменно следуя за ним -- на охоте ли за болотными волками, на попойках ли в огромном зале, где Эльгива, его жена, часто сидела со своими женщинами.
I was with Agard in south foray with his ships along what would be now the coast of France, and there I learned that still south were warmer seasons and softer climes and women.	Я поплыл с Агардом в набег на юг, вдоль берегов Франции, и здесь я узнал, что чем южнее, тем и природа, и женщина теплее и мягче.
But we brought back Agard wounded to death and slow-dying.	Агарда мы привезли раненым и умирающим.
And we burned his body on a great pyre, with Elgiva, in her golden corselet, beside him singing.	Мы сожгли его тело на огромном костре и вместе с его трупом его молодую жену Эльгиву в золотых латах и поющую.

And there were household slaves in golden collars that burned of a plenty there with her, and nine female thralls, and eight male slaves of the Angles that were of gentle birth and battle-captured.	Вместе с нею было сожжено много ее рабов в золотых ошейниках, девять рабынь, а также восемь рабов -- англов благородного происхождения, плененных в бою.
And there were live hawks so burned, and the two hawk-boys with their birds.	Были заживо сожжены сокола и с ними два сокольничьих.
But I, the drink-boy, Ragnar Lodbrog, did not burn.	Но меня, виночерпия Рагнара Лодброга, не сожгли.
I was eleven, and unafraid, and had never worn woven cloth on my body.	Мне было одиннадцать лет. Я был бесстрашен и никогда еще не носил на своем теле тканой одежды.
And as the flames sprang up, and Elgiva sang her death-song, and the thralls and slaves screeched their unwillingness to die, I tore away my fastenings, leaped, and gained the fens, the gold collar of my slavehood still on my neck, footing it with the hounds loosed to tear me down.	И когда разгорелось пламя, и Эльгива запела свою смертную песню, а рабы и рабыни воплями изъявили свое нежелание умирать, я разорвал свои узы, спрыгнул с костра и с золотым ошейником, знаком моего рабства, побежал в болото, спасаясь от спущенных на меня собак.
In the fens were wild men, masterless men, fled slaves, and outlaws, who were hunted in sport as the wolves were hunted.	В болотах жили дикие бесстрашные люди, беглые рабы и отверженцы, на которых охотились ради забавы, как охотятся на волков.
For three years I knew never roof nor fire, and I grew hard as the frost, and would have stolen a woman from the Juts but that the Frisians by mischance, in a two days' hunt, ran me down.	Три года я не знал ни крова, ни огня, закалился на морозе и украл бы женщину у ютов, если бы фризы после двухдневной охоты не накрыли меня.
By them I was looted of my gold collar and traded for two wolf-hounds to Edwy, of the Saxons, who put an iron collar on me, and later made of me and five other slaves a present to Athel of the East Angles.	Они сняли с меня золотой ошейник и продали меня за двух гончих Эдви, саксонцу, который надел на меня железный ошейник, а потом преподнес меня и пятерых других рабов в подарок Этелю, родом из восточных англов.
I was thrall and fighting man, until, lost in an unlucky raid far to the east beyond our marches, I was sold among the Huns, and was a swineherd until I escaped south into the great forests and was taken in as a freeman by the Teutons, who were many, but who lived in small tribes and drifted southward before the Hun advance.	Я был рабом и подневольным бойцом, пока, заблудившись в неудачном набеге на восток, не был продан гуннам, я жил у них свинопасом; потом бежал на юг в огромные леса; здесь меня приняли, как свободного, в свою среду тевтонцы, -- их было много, но жили они небольшими кланами и двигались к югу, удаляясь от наступавших гуннов.
And up from the south into the great forests came the Romans, fighting men all, who pressed us back upon the Huns.	А с юга в дремучие леса пришли римляне, все до одного бойцы, погнавшие нас обратно к гуннам.
It was a crushage of the peoples for lack of room; and we taught the Romans what fighting was, although in truth we were no less well taught by them.	Это было столкновение народов вследствие недостатка места; и мы показали римлянам, что такое бой, хотя, правду сказать, и сами от них научились многому.

But always I remembered the sun of the south-land that I had glimpsed in the ships of Agard, and it was my fate, caught in this south drift of the Teutons, to be captured by the Romans and be brought back to the sea which I had not seen since I was lost away from the East Angles.	Но я не мог забыть солнце южных краев, которое я видел с корабля Агарда, и рок судил мне, захваченному в южный поток тевтонцев, попасться в плен к римлянам. Меня отвезли к морю, которого я не видел с той поры, как заблудился, уйдя от восточных англов.
I was made a sweep-slave in the galleys, and it was as a sweep-slave that at last I came to Rome.	Меня сделали гребцом на галерах, и подневольным гребцом я прибыл наконец в Рим.
All the story is too long of how I became a freeman, a citizen, and a soldier, and of how, when I was thirty, I journeyed to Alexandria, and from Alexandria to Jerusalem.	Долго было бы рассказывать, как я сделался вольноотпущенником, гражданином и воином, и как на тридцатом году жизни я отправился морем в Александрию, а из Александрии в Иерусалим.
Yet what I have told from the time when I was baptized in the mead-pot of Tostig Lodbrog I have been compelled to tell in order that you may understand what manner of man rode in through the Jaffa Gate and drew all eyes upon him.	Но мне необходимо было рассказать, что было со мной после того, как я получил крещение в кувшине с медом у Тостига Лодброга, иначе вы не знали бы, что за человек въехал в Яффские ворота, привлекая к себе взоры толпы.
Well might they look.	И было на что посмотреть!
They were small breeds, lighter-boned and lighter-thewed, these Romans and Jews, and a blonde like me they had never gazed upon.	Они были маленькие, тонкокостые люди -- и римляне, и евреи, -- и блондинов, вроде меня, им никогда не случалось видеть.
All along the narrow streets they gave before me but stood to stare wide-eyed at this yellow man from the north, or from God knew where so far as they knew aught of the matter.	Они расступались передо мною в узких уличках и стояли по сторонам, глазея на желтоволосого человека с севера или бог знает откуда.
Practically all Pilate's troops were auxiliaries, save for a handful of Romans about the palace and the twenty Romans who rode with me.	В сущности, войска Пилата все были вспомогательными войсками, если не считать горсточки римлян во дворце и двух десятков римлян, приехавших со мной.
Often enough have I found the auxiliaries good soldiers, but never so steadily dependable as the Romans.	Я нередко убеждался в том, что вспомогательные войска -- хорошие солдаты, но они были не всегда надежны, в отличие от римлян.
In truth they were better fighting men the year round than were we men of the North, who fought in great moods and sulked in great moods.	Последние были недурные бойцы и всегда боролись одинаково, тогда как мы, северяне, сражались только в минуту настроения.
The Roman was invariably steady and dependable.	Римлянин постоянен характером и потому надежен.
There was a woman from the court of Antipas, who was a friend of Pilate's wife and whom I met at Pilate's the night of my arrival.	В вечер моего прибытия я встретил у Пилата одну женщину из дворца Антипы -- подругу жены Пилата.
I shall call her Miriam, for Miriam was the name I loved her by.	Я буду называть ее Мириам, ибо под этим именем я ее полюбил.
If it were merely difficult to describe the charm of women, I would describe Miriam.	Если бы необходимо было описать прелесть женщины, то я описал бы Мириам.
But how describe emotion in words?	Но как описать душевное волнение?

The charm of woman is wordless.	Прелесть женщины неизъяснима словами.
It is different from perception that culminates in reason, for it arises in sensation and culminates in emotion, which, be it admitted, is nothing else than super-sensation.	Она не имеет ничего общего с познаванием, завершающимся рассудочным процессом, ибо возникает она из ощущения и завершается эмоцией, которая в конце концов представляет собой не что иное, как сверхощущение.
In general, any woman has fundamental charm for any man.	Вообще говоря, всякая женщина представляет прелесть для мужчины.
When this charm becomes particular, then we call it love.	Когда эта прелесть получает личный характер, то мы называем ее любовью.
Miriam had this particular charm for me.	Мириам обладала этой личной прелестью для меня.
Verily I was co-partner in her charm.	Действительно, я был соучастником ее прелести!
Half of it was my own man's life in me that leapt and met her wide-armed and made in me all that she was desirable plus all my desire of her.	Половину ее составляла моя собственная мужественность, которая затрепетала, встретив распростертые объятия, и сделала Мириам желанной для меня.
Miriam was a grand woman.	Мириам была величественная женщина.
I use the term advisedly.	Я умышленно употребляю это слово.
She was fine-bodied, commanding, over and above the average Jewish woman in stature and in line.	Она была прекрасно сложена, имела властную осанку и ростом была выше большинства еврейских женщин.
She was an aristocrat in social caste; she was an aristocrat by nature.	На общественной лестнице она была аристократкой, но она была аристократкой и по натуре.
All her ways were large ways, generous ways.	Все ее поступки были великодушны и благородны.
She had brain, she had wit, and, above all, she had womanliness.	Она была умна и остроумна, а главное -женственна.
As you shall see, it was her womanliness that betrayed her and me in they end.	Как вы увидите, эта-то женственность в конце концов погубила ее и меня.
Brunette, olive-skinned, oval-faced, her hair was blue-black with its blackness and her eyes were twin wells of black.	Брюнетка с оливковой кожей, с овальным лицом, с иссиня-черными волосами и глазами точно две черные бездны.
Never were more pronounced types of blonde and brunette in man and woman met than in us.	Я никогда еще не встречал более ярко выраженных типов блондина и брюнетки, как мы с нею.
And we met on the instant.	Мы тотчас же познакомились.
There was no self-discussion, no waiting, wavering, to make certain.	Ни размышлениям, ни ожиданиям, ни колебаниям не было места.
She was mine the moment I looked upon her.	Она была моей с первой минуты, как я взглянул на нее.
And by the same token she knew that I belonged to her above all men.	И так же хорошо она поняла, что я принадлежу ей.

I strode to her.	Я устремился к ней.
She half-lifted from her couch as if drawn upward to me.	Она приподнялась на ложе, словно ее толкнули ко мне.
And then we looked with all our eyes, blue eyes and black, until Pilate's wife, a thin, tense, overwrought woman, laughed nervously.	И наши глаза, голубые и черные, слились в одном взгляде, пока жена Пилата, тщедушная, усталая женщина, не засмеялась нервным смехом.
And while I bowed to the wife and gave greeting, I thought I saw Pilate give Miriam a significant glance, as if to say,	И пока я, склоняясь, приветствовал жену Пилата, мне показалось, что Пилат бросил на Мириам многозначительный взгляд, словно говоря:
"Is he not all I promised?"	"Правда, он такой, как я говорил?"
For he had had word of my coming from Sulpicius Quirinius, the legate of Syria.	Он знал о моем предстоящем приезде от Сульпиция Квириния, сирийского легата.
As well had Pilate and I been known to each other before ever he journeyed out to be procurator over the Semitic volcano of Jerusalem.	Точно так же и мы с Пилатом знали друг друга еще до того дня, как он отправился наместником на семитический вулкан в Иерусалим.
Much talk we had that night, especially Pilate, who spoke in detail of the local situation, and who seemed lonely and desirous to share his anxieties with some one and even to bid for counsel.	Много беседовали мы в этот вечер с Пилатом, который подробно рассказал мне о положении вещей на местах; казалось, он был одинок, ему хотелось поделиться своими тревогами с кем-нибудь и даже просить совета.
Pilate was of the solid type of Roman, with sufficient imagination intelligently to enforce the iron policy of Rome, and not unduly excitable under stress.	Пилат был тип солидного римлянина с достаточным воображением, чтобы разумно проводить железную политику Рима, и нелегко раздражался.
But on this night it was plain that he was worried.	Но в этот вечер ясно было, что он чем-то удручен.
The Jews had got on his nerves.	Евреи действовали ему на нервы.
They were too volcanic, spasmodic, eruptive.	У них была слишком вулканическая, судорожная натура.
And further, they were subtle.	Кроме того, они были хитры.
The Romans had a straight, forthright way of going about anything.	У римлян прямая, откровенная манера действовать.
The Jews never approached anything directly, save backwards, when they were driven by compulsion.	Евреи никогда и ни к чему не шли прямо, -разве что назад, и то когда их толкали силой.
Left to themselves, they always approached by indirection.	Предоставленные самим себе, они ко всему подходили окружными путями.
Pilate's irritation was due, as he explained, to the fact that the Jews were ever intriguing to make him, and through him Rome, the catspaw in the matter of their religious dissensions.	Пилат был раздражен тем, что евреи, по его словам, вечно интриговали, чтобы сделать его, а через него и Рим ответственным за их религиозные раздоры.
As was well known to me, Rome did not interfere with the religious notions of its conquered peoples; but the Jews were for ever confusing the issues and giving a political cast to purely unpolitical events.	Мне было хорошо известно, что Рим не вмешивался в религиозные убеждения покоренных им народов; но евреи всегда умели запутать любой вопрос и придать политический характер совершенно не политическим событиям.

Pilate waxed eloquent over the diverse sects and the fanatic uprisings and riotings that were continually occurring.	Пилат стал подробно рассказывать мне о разнообразных сектах и фанатических восстаниях и мятежах, то и дело возникавших.
"Lodbrog," he said, "one can never tell what little summer cloud of their hatching may turn into a thunderstorm roaring and rattling about one's ears.	-- Лодброг! -- говорил он. -- Никогда нельзя сказать наперед, что облачко, поднятое ими, не превратится в грозовую тучу.
I am here to keep order and quiet.	Я послан сюда поддерживать порядок и спокойствие.
Despite me they make the place a hornets' nest.	Несмотря на все мои усилия, они превращают свой край в гнездо шершней!
Far rather would I govern Scythians or savage Britons than these people who are never at peace about God.	Я бы охотнее согласился управлять скифами или дикими бриттами, чем этими людьми, вечно волнующимися из-за вопроса о Боге.
Right now there is a man up to the north, a fisherman turned preacher, and miracle-worker, who as well as not may soon have all the country by the ears and my recall on its way from Rome."	Вот и сейчас на севере появился какой-то рыбак, превратившийся в проповедника и чудотворца; я не удивлюсь, если скоро он увлечет за собой весь край и добьется того, что меня отзовут в Рим.
This was the first I had heard of the man called Jesus, and I little remarked it at the time.	Я впервые услышал о человеке, называемом Иисусом, и в ту пору мало обратил внимания на услышанное.
Not until afterward did I remember him, when the little summer cloud had become a full-fledged thunderstorm.	Только впоследствии я вспомнил про него -когда летнее облачко превратилось в настоящую грозовую тучу.
"I have had report of him," Pilate went on. "He is not political. There is no doubt of that.	-- Я наводил справки о нем, -- продолжал Пилат. -- Он не политический деятель, в этом не может быть сомнения.
But trust Caiaphas, and Hanan behind Caiaphas, to make of this fisherman a political thorn with which to prick Rome and ruin me."	Но можно быть уверенным, что Каиафа, а за спиной Каиафы Ханан, сделает из этого рыбака политическую занозу, которою уколет Рим и погубит меня.
"This Caiaphas, I have heard of him as high priest, then who is this Hanan?" I asked.	-- О Каиафе я слыхал как о первосвященнике; а кто же такой Ханан? -- спросил я.
"The real high priest, a cunning fox," Pilate explained. "Caiaphas was appointed by Gratus, but Caiaphas is the shadow and the mouthpiece of Hanan."	-- Это действительный первосвященник; хитрая лисица! -- объяснил Пилат. -- Каиафа был назначен Валерием Гратом, но Каиафа -- просто тень и рупор Ханана.
"They have never forgiven you that little matter of the votive shields," Miriam teased.	-- Они все не могут забыть тебе этой маленькой истории со скрижалями, -- поддразнила его Мириам.
Whereupon, as a man will when his sore place is touched, Pilate launched upon the episode, which had been an episode, no more, at the beginning, but which had nearly destroyed him.	Пилат, как человек, задетый за живое, стал подробно рассказывать об этом эпизоде, который вначале был не больше как эпизод, но впоследствии чуть не погубил его.
In all innocence before his palace he had affixed two shields with votive inscriptions.	Не думая ничего дурного, он пред своим дворцом укрепил два щита с надписями.

Ere the consequent storm that burst on his head had passed the Jews had written their complaints to Tiberius, who approved them and reprimanded Pilate.	Не прошла еще буря, разразившаяся над его головой, как евреи пожаловались Тиберию, который согласился с ними и сделал выговор Пилату.
I was glad, a little later, when I could have talk with Miriam.	Я очень обрадовался, когда немного позднее получил возможность беседовать с Мириам.
Pilate's wife had found opportunity to tell me about her.	Жена Пилата нашла случай рассказать мне о ней.
She was of old royal stock.	Мириам была старинного царского рода.
Her sister was wife of Philip, tetrarch of Gaulonitis and Batanaea.	Сестра ее была женой Филиппа, тетрарха Гаулонитиса и Батанеи.
Now this Philip was brother to Antipas, tetrarch of Galilee and Peraea, and both were sons of Herod, called by the Jews the "Great."	Этот Филипп был братом Антипы, тетрарха Галилеи и Переи, и оба они были сыновьями Ирода, называемого евреями Великим.
Miriam, as I understood, was at home in the courts of both tetrarchs, being herself of the blood.	Как я узнал, Мириам бывала запросто при дворах обоих тетрархов, как особа царской крови.
Also, when a girl, she had been betrothed to Archelaus at the time he was ethnarch of Jerusalem.	Еще девочкой она была обручена Архелаю, тогдашнему этнарху Иерусалима.
She had a goodly fortune in her own right, so that marriage had not been compulsory.	Она обладала порядочным состоянием, так что брак этот не был принудительным.
To boot, she had a will of her own, and was doubtless hard to please in so important a matter as husbands.	Вдобавок она была человеком с волей, и без сомнения, ее было нелегко уговорить в таком вопросе, как замужество.
It must have been in the very air we breathed, for in no time Miriam and I were at it on the subject of religion.	Должно быть, это носилось в самом воздухе, которым мы дышали, ибо очень скоро мы с Мириам заговорили о религии.
Truly, the Jews of that day battened on religion as did we on fighting and feasting.	Право, евреи в те дни были такими же специалистами по части веры, как мы по части драки и попоек!
For all my stay in that country there was never a moment when my wits were not buzzing with the endless discussions of life and death, law, and God.	Во все пребывание мое в этой стране не было минуты, когда у меня не шумело бы в голове от бесчисленных споров о жизни и смерти, о законе и Боге.
Now Pilate believed neither in gods, nor devils, nor anything.	Пилат не верил ни в Бога, ни в черта, ни во что решительно.
Death, to him, was the blackness of unbroken sleep; and yet, during his years in Jerusalem, he was ever vexed with the inescapable fuss and fury of things religious.	Для него смерть была просто мраком непрерывного сна. И все же в бытность в Иерусалиме он нередко сам заражался пылом религиозных споров.
Why, I had a horse-boy on my trip into Idumaea, a wretched creature that could never learn to saddle and who yet could talk, and most learnedly, without breath, from nightfall to sunrise, on the hair-splitting differences in the teachings of all the rabbis from Shemaiah to Gamaliel.	Да что там! Когда я ехал в Идумею, со мной был мальчишка, жалкое создание, который никак не мог научиться садиться в седло, -- и однако он мог, как заправский ученый, не переводя дух, с заката до зари толковать о головоломных разногласиях в учениях всех раввинов от Шемайи до Гамалиеля!
But to return to Miriam.	Но обратимся к Мириам.

"You believe you are immortal," she was soon challenging me. "Then why do you fear to talk about it?"	-- Ты веришь, что ты бессмертен, -- сказала она мне. -- Так почему же ты боишься говорить об этом?
"Why burden my mind with thoughts about certainties?" I countered.	-- Зачем же обременять свой ум мыслями о достоверных вещах? -- возразил я
"But are you certain?" she insisted. "Tell me about it. What is it like-your immortality?"	-- Но разве ты уверен? -- не отставала она. -Расскажи мне об этом: на что похоже ваше бессмертие?
And when I had told her of Niflheim and Muspell, of the birth of the giant Ymir from the snowflakes, of the cow Andhumbla, and of Fenrir and Loki and the frozen J?tuns-as I say, when I had told her of all this, and of Thor and Odin and our own Valhalla, she clapped her hands and cried out, with sparkling eyes:	И когда я рассказал ей о Нифельгейме и Мусцелле, о рождении гиганта Ильгира из снежных хлопьев, о корове Андгумбле, о Фенрире и Локи и замерзших иогунах, -- когда я рассказал ей обо всем этом, и о Торе, и об Одине, и о нашей Валгалле, она захлопала в ладоши и, сверкая глазами, воскликнула:
"Oh, you barbarian!	-- О ты, варвар!
You great child!	Ты, большой ребенок!
You yellow giant-thing of the frost!	Ты, белокурый гигант, порождение мороза!
You believer of old nurse tales and stomach satisfactions!	Ты веришь в старые бабьи сказки.
But the spirit of you, that which cannot die, where will it go when your body is dead?"	Но вот дух, твой бессмертный дух, -- куда он отправится, когда тело умрет?
"As I have said, Valhalla," I answered. "And my body shall be there, too."	-- Как я уже говорил -- в Валгаллу, -- отвечал я. -И тело мое тоже будет там.
"Eating?-drinking?-fighting?"	-- Будет есть? Пить? Сражаться?
"And loving," I added. "We must have our women in heaven, else what is heaven for?"	-- И любить, -- добавил я. -- У нас должны быть женщины в небесах, иначе на что же небеса?
"I do not like your heaven," she said. "It is a mad place, a beast place, a place of frost and storm and fury."	-- Мне не нравятся твои небеса, -- отвечала она. -Это безумное место, звериное место, место мороза, бурь и ярости!
"And your heaven?" I questioned.	-- Ну, а твое-то небо? -- спросил я.
"Is always unending summer, with the year at the ripe for the fruits and flowers and growing things."	-- Это небо вечного лета, зрелых плодов и цветов!
I shook my head and growled:	Я покачал головой и проворчал:
"I do not like your heaven.	-- Но мне не нравится твое небо.
It is a sad place, a soft place, a place for weaklings and eunuchs and fat, sobbing shadows of men."	Это скучное, изнеженное место, место для слабосильных людей, для евнухов и для жирных, плачущих теней мужчины!
My remarks must have glamoured her mind, for her eyes continued to sparkle, and mine was half a guess that she was leading me on.	Должно быть, мои замечания пленили ее, потому что глаза у нее стали искриться, а мой взгляд, вероятно, выдавал, что я догадываюсь о ее намерении подразнить меня.
"My heaven," she said, "is the abode of the blest."	-- Мое небо, -- продолжала она, -- обитель блаженных!

"Valhalla is the abode of the blest," I asserted. "For look you, who cares for flowers where flowers always are? in my country, after the iron winter breaks and the sun drives away the long night, the first blossoms twinkling on the melting ice-edge are things of joy, and we look, and look again.	-- Обитель блаженных -- Валгалла! -- ответил я. -- Подумай, кому интересны цветы там, где цветы всегда существуют? На моей родине, после того как спадут железные оковы зимы и солнце прогонит долгую ночь, первые цветочки, проглянувшие из-под тающего льда, -- источник радости, и мы смотрим, смотрим на них без конца!
"And fire!" I cried out. "Great glorious fire!	-- А огонь! -- восклицал я. -- Великий славный огонь!
A fine heaven yours where a man cannot properly esteem a roaring fire under a tight roof with wind and snow a-drive outside."	Нечего сказать, хорошо ваше небо, где человек не может даже оценить ревущей печки под плотной крышей, за которою гудит ветер и носится вьюга!
"A simple folk, you," she was back at me. "You build a roof and a fire in a snowbank and call it heaven.	-- Очень вы простой народ, -- возражала она. -Вы строите крышу и разводите огонь в снежном сугробе и называете это небом.
In my heaven we do not have to escape the wind and snow."	У нас на небесах не приходится прятаться от ветра и снега!
"No," I objected. "We build roof and fire to go forth from into the frost and storm and to return to from the frost and storm.	-- Нет, -- отвечал я. -- Мы строим кровли и разводим огонь для того, чтобы уходить от них на мороз и вьюгу и возвращаться с мороза и вьюги!
Man's life is fashioned for battle with frost and storm.	Человек создан для борьбы с морозом и бурями!
His very fire and roof he makes by his battling. I know.	Свой огонь и кровлю создает он в борьбе -- я знаю!
For three years, once, I knew never roof nor fire.	Однажды я три года подряд не знал ни крова, ни огня.
I was sixteen, and a man, ere ever I wore woven cloth on my body.	Мне было шестнадцать лет, и я стал мужчиной прежде, чем надел ткань на свое тело.
I was birthed in storm, after battle, and my swaddling cloth was a wolfskin.	Я родился в бурю, после битвы, и пеленками моими была волчья шкура.
Look at me and see what manner of man lives in Valhalla."	Посмотри на меня, и ты поймешь, какие люди живут в Валгалле!
And look she did, all a-glamour, and cried out:	И она посмотрела на меня с явным восхищением и воскликнула:
"You great, yellow giant-thing of a man!" Then she added pensively, "Almost it saddens me that there may not be such men in my heaven."	-- О ты, огромный желтый гигант! -- При этом она задумчиво прибавила: -- Я почти готова жалеть, что в моем раю нет таких мужчин!
"It is a good world," I consoled her. "Good is the plan and wide. There is room for many heavens.	-- Мир велик, -- утешил я ее. -- В нем найдется место для многих небес.
It would seem that to each is given the heaven that is his heart's desire.	Мне кажется, каждому дано небо по желанию его сердца!
A good country, truly, there beyond the grave.	Настоящая родина действительно за гробом.

I doubt not I shall leave our feast halls and raid your coasts of sun and flowers, and steal you away. My mother was so stolen."	Я не сомневаюсь в том, что мне еще придется покинуть наши пиршественные чертоги, сделать набег на твои солнечные и полные цветов берега и похитить тебя -- так похитили мою мать...
And in the pause I looked at her, and she looked at me, and dared to look.	В промежутках я глядел на нее, а она глядела на меня, не отводя глаз.
And my blood ran fire.	Кровь так и кипела во мне.
By Odin, this was a woman!	Клянусь Одином, это была н а с т о я щ а я женщина!
What might have happened I know not, for Pilate, who had ceased from his talk with Ambivius and for some time had sat grinning, broke the pause.	Не знаю, что за этим последовало бы, ибо Пилат, прекративший свою беседу с Амбивием и с некоторого времени улыбавшийся, нарушил молчание.
"A rabbi, a Teutoberg rabbi!" he gibed. "A new preacher and a new doctrine come to Jerusalem.	-- Раввин, тевтобургский раввин! -- насмешливо проговорил он. -- Новый проповедник и новое учение пришли в Иерусалим!
Now will there be more dissensions, and riotings, and stonings of prophets.	Пойдут новые несогласия, мятежи и побиение пророка камнями!
The gods save us, it is a mad-house.	Спаси нас боги, ведь это настоящий сумасшедший дом!
Lodbrog, I little thought it of you.	Лодброг! Не ожидал я этого от тебя!
Yet here you are, spouting and fuming as wildly as any madman from the desert about what shall happen to you when you are dead.	Ты шумишь и кипятишься, как любой безумец в пустыне, о том, что с тобой будет после того, как ты умрешь.
One life at a time, Lodbrog. It saves trouble. It saves trouble."	Живи только одну жизнь зараз, Лодброг, это избавит тебя от хлопот!
"Go on, Miriam, go on," his wife cried.	-- Продолжай, Мириам, продолжай! -- восклицала жена Пилата.
She had sat entranced during the discussion, with hands tightly clasped, and the thought flickered up in my mind that she had already been corrupted by the religious folly of Jerusalem. At any rate, as I was to learn in the days that followed, she was unduly bent upon such matters.	Она вошла во время спора с крепко сжатыми руками, и у меня промелькнула мысль, что она уже отравлена религиозным безумием Иерусалима; во всяком случае, как я впоследствии узнал, она очень интересовалась религиозными вопросами.
She was a thin woman, as if wasted by fever.	Это была худощавая женщина, словно снедаемая лихорадкой.
Her skin was tight-stretched. Almost it seemed I could look through her hands did she hold them between me and the light.	Мне казалось, что если она поднимет ладони между мной и светом, так они окажутся прозрачными.
She was a good woman, but highly nervous, and, at times, fancy-flighted about shades and signs and omens.	Она была очень добрая женщина, но страшно нервная и иногда просто бредила темными знамениями и приметами.
Nor was she above seeing visions and hearing voices.	Ей даже бывали видения и слышались голоса.
As for me, I had no patience with such weaknesses.	Что касается меня, то у меня не хватило терпения выслушивать этот вздор.

Yet was she a good woman with no heart of evil. ** * * *	Но она была хорошая женщина, и сердце у нее было не злое.
I was on a mission for Tiberius, and it was my ill luck to see little of Miriam.	Я был отправлен с поручением к Тиверию и, к сожалению, очень мало видел Мириам.
On my return from the court of Antipas she had gone into Batanaea to Philip's court, where was her sister.	По возвращении я узнал, что она уехала в Батанию ко двору Филиппа, где жила ее сестра.
Once again I was back in Jerusalem, and, though it was no necessity of my business to see Philip, who, though weak, was faithful to Roman will, I journeyed into Batanaea in the hope of meeting with Miriam.	Я опять попал в Иерусалим, и, хотя у меня, собственно, не было дел у Филиппа, человека слабого и покорного воле римлян, я съездил в Батанию, надеясь увидеть Мириам.
Then there was my trip into Idumaea.	Потом мне пришлось поехать в Идумею.
Also, I travelled into Syria in obedience to the command of Sulpicius Quirinius, who, as imperial legate, was curious of my first-hand report of affairs in Jerusalem.	Я ездил и в Сирию по приказу Сульпиция Квириния, который в качестве императорского легата хотел через меня получить из первых рук доклад о положении дел в Иерусалиме.
Thus, travelling wide and much, I had opportunity to observe the strangeness of the Jews who were so madly interested in God.	Так, постоянно путешествуя, я имел случай наблюдать многие странности евреев, помешанных на Боге.
It was their peculiarity.	Это была их особенность.
Not content with leaving such matters to their priests, they were themselves for ever turning priests and preaching wherever they could find a listener.	Они не довольствовались тем, чтобы оставлять эти дела своим священникам, но сами становились священниками и проповедовали, если находили слушателей.
And listeners they found a-plenty.	А слушатели всегда находились в изобилии!
They gave up their occupations to wander about the country like beggars, disputing and bickering with the rabbis and Talmudists in the synagogues and temple porches.	Они бросали свои дела, чтобы шататься по стране нищими, ссориться и спорить с раввинами и талмудистами в синагогах и на папертях храмов.
It was in Galilee, a district of little repute, the inhabitants of which were looked upon as witless, that I crossed the track of the man Jesus.	В Галилее, мало известном краю, жители которого слыли глупыми, я впервые пересек след человека, называемого Иисусом.
It seems that he had been a carpenter, and after that a fisherman, and that his fellow-fishermen had ceased dragging their nets and followed him in his wandering life.	По-видимому, он был плотником, а после рыбаком, и его товарищи по рыбацкому ремеслу побросали свои невода и последовали за ним в его бродячей жизни.
Some few looked upon him as a prophet, but the most contended that he was a madman.	Некоторые видели в нем пророка, но большинство утверждало, что он помешанный.
My wretched horse-boy, himself claiming Talmudic knowledge second to none, sneered at Jesus, calling him the king of the beggars, calling his doctrine Ebionism, which, as he explained to me, was to the effect that only the poor should win to heaven, while the rich and powerful were to burn for ever in some lake of fire.	Мой жалкий конюх, претендовавший на обширные знания в Талмуде, посмеивался над Иисусом, величал его царем нищих, называя его учение эбионизмом -- по его словам, оно сводилось к тому, что только бедные наследуют царство небесное, богачи же и сильные мира сего будут вечно гореть в каком-то огненном озере.
It was my observation that it was the custom of the country for every man to call every other man a madman.	Я заметил, что в этой стране каждый называл своего ближнего сумасшедшим.

In truth, in my judgment, they were all mad. There was a plague of them.	И в самом деле, на мой взгляд, все они смахивали на помешанных.
They cast out devils by magic charms, cured diseases by the laying on of hands, drank deadly poisons unharmed, and unharmed played with deadly snakes-or so they claimed.	Они изгоняли дьявола заклинаниями, исцеляли болезни наложением рук, без вреда для себя пили смертельные яды и играли с ядовитыми змеями или утверждали, что могут это делать.
They ran away to starve in the deserts.	Они уходили голодать в пустыню.
They emerged howling new doctrine, gathering crowds about them, forming new sects that split on doctrine and formed more sects.	Но оттуда появлялись вновь, провозглашая новые учения, собирая вокруг себя толпы, образуя новые секты, которые в свою очередь раскалывались по вопросам учения еще на новые секты.
"By Odin," I told Pilate, "a trifle of our northern frost and snow would cool their wits.	-- Клянусь Одином, -- сказал я раз Пилату, -немного наших северных морозов и снега охладило бы им головы!
This climate is too soft.	Тут слишком мягкий климат!
In place of building roofs and hunting meat, they are ever building doctrine."	Вместо того чтобы строить кровли и охотиться за мясом, они вечно строят учения.
"And altering the nature of God," Pilate corroborated sourly. "A curse on doctrine."	-- И меняют природу Бога, -- угрюмо подтвердил Пилат. -- К черту учения!
"So say I," I agreed. "If ever I get away with unaddled wits from this mad land, I'll cleave through whatever man dares mention to me what may happen after I am dead."	-- Так я и говорю, -- согласился я с ним. -- Если я выберусь из этой безумной страны с неповрежденным умом, то разрублю пополам всякого, кто посмеет спросить меня, что случится, после того как я умру!
Never were such trouble makers.	В жизни я не видел таких смутьянов!
Everything under the sun was pious or impious to them.	Все существующее под солнцем было для них либо священным, либо нечистым!
They, who were so clever in hair-splitting argument, seemed incapable of grasping the Roman idea of the State.	И эти люди, умевшие вести хитроумные споры, неспособны были понять римскую идею государства.
Everything political was religious; everything religious was political.	Все политическое было религией; все религиозное было политикой.
Thus every procurator's hands were full.	Таким образом, у каждого римского прокуратора хлопот были полны руки.
The Roman eagles, the Roman statues, even the votive shields of Pilate, were deliberate insults to their religion.	Римских орлов, римские статуи, даже щиты, поставленные Пилатом по обету, они считали умышленным оскорблением своей религии.
The Roman taking of the census was an abomination.	Переписи, производимые римлянами, они считали мерзостью.
Yet it had to be done, for it was the basis of taxation.	Но перепись нужно было сделать, ибо она служила основой обложения.
But there it was again.	Опять беда!
Taxation by the State was a crime against their law and God.	Обложение налогами было преступлением против их закона и Бога.

Oh, that Law!	О, этот закон!
It was not the Roman law. It was their law, what they called God's law.	Это был не римский закон, это был их закон, который они называли Божиим законом.
There were the zealots, who murdered anybody who broke this law.	У них были зилоты, умертвлявшие всякого, нарушившего этот закон.
And for a procurator to punish a zealot caught red-handed was to raise a riot or an insurrection.	А для прокуратора наказать зилота, пойманного на месте преступления, значило поднять мятеж или восстание.
Everything, with these strange people, was done in the name of God.	У этих странных людей все делалось именем Божьим.
There were what we Romans called the thaumaturgi.	Среди них были люди, которых мы называли тауматургами -- чудотворцами.
They worked miracles to prove doctrine.	Они творили чудеса, чтобы доказать свое учение.
Ever has it seemed to me a witless thing to prove the multiplication table by turning a staff into a serpent, or even into two serpents.	Мне всегда казалось бессмыслицей доказывать таблицу умножения посредством превращения жезла в змею или хотя бы в две змеи.
Yet these things the thaumaturgi did, and always to the excitement of the common people.	А между тем это проделывали чудотворцы, невероятно возбуждая простонародье.
Heavens, what sects and sects!	Великое небо, сколько сект и секточек!
Pharisees, Essenes, Sadducees-a legion of them!	Фарисеи, иессеи, саддукеи -- целый легион!
No sooner did they start with a new quirk when it turned political.	И стоило им основать новую секту, как вопрос уже делался политическим.
Coponius, procurator fourth before Pilate, had a pretty time crushing the Gaulonite sedition which arose in this fashion and spread down from Gamala.	Копоний, четвертый прокуратор перед Пилатом, с большим трудом подавил мятеж гаулонитов, поднятый таким образом и распространившийся из Гамалы.
In Jerusalem, that last time I rode in, it was easy to note the increasing excitement of the Jews.	Когда я в последний раз въезжал в Иерусалим, мне нетрудно было заметить сильное возбуждение среди евреев.
They ran about in crowds, chattering and spouting.	Они собирались толпами, трещали и спорили.
Some were proclaiming the end of the world.	Некоторые предвещали светопреставление.
Others satisfied themselves with the imminent destruction of the Temple.	Другие ограничивались тем, что предсказывали неминуемое разрушение храма.
And there were rank revolutionises who announced that Roman rule was over and the new Jewish kingdom about to begin.	Находились и горячие революционеры, объявлявшие, что царству римлян пришел конец и начинается новое, иудейское царство.
Pilate, too, I noted, showed heavy anxiety.	Пилата также я застал в сильной тревоге.
That they were giving him a hard time of it was patent.	Совершенно ясно было, что он придавлен тяжкими заботами.
But I will say, as you shall see, that he matched their subtlety with equal subtlety; and from what I saw of him I have little doubt but what he would have confounded many a disputant in the synagogues.	Но должен вам сказать, что он отражал хитросплетения евреев с большим искусством; насколько я его знаю, он мог разбить многих спорщиков в синагогах.

"But half a legion of Romans," he regretted to me, "and I would take Jerusalem by the throat . . . and then be recalled for my pains, I suppose."	-- Только бы пол-легиона римлян, и я взял бы Иерусалим за горло!.. А потом был бы отозван за свой труд, надо думать!
Like me, he had not too much faith in the auxiliaries; and of Roman soldiers we had but a scant handful.	Как я и говорил, он не очень доверял вспомогательным войскам, а римских солдат у него была жалкая горсточка.
Back again, I lodged in the palace, and to my great joy found Miriam there.	Я опять поселился во дворце и, к великой радости, нашел там Мириам.
But little satisfaction was mine, for the talk ran long on the situation.	Но это доставило мне мало утехи: разговоры только и вертелись, что около нараставших событий.
There was reason for this, for the city buzzed like the angry hornets' nest it was.	И было о чем говорить, ибо город шумел, как разозленное гнездо шершней!
The fast called the Passover-a religious affair, of course-was near, and thousands were pouring in from the country, according to custom, to celebrate the feast in Jerusalem.	Приближался пост, называемый Пасхой, и тысячи людей стекались из провинции, чтобы, по обычаю, провести этот праздник в Иерусалиме.
These newcomers, naturally, were all excitable folk, else they would not be bent on such pilgrimage.	Разумеется, эти пришельцы все были очень раздражительный народ, иначе они не так легко склонились бы на такое паломничество.
The city was packed with them, so that many camped outside the walls.	Город битком набит был ими, так что многие расположились лагерем за его стенами.
As for me, I could not distinguish how much of the ferment was due to the teachings of the wandering fisherman, and how much of it was due to Jewish hatred for Rome.	Что касается меня, то я не мог определить, насколько в этом брожении были виноваты проповеди странствующего рыбака, а насколько -- ненависть иудеев к Риму.
"A tithe, no more, and maybe not so much, is due to this Jesus," Pilate answered my query. "Look to Caiaphas and Hanan for the main cause of the excitement.	-- Только на одну десятую, а может быть, и меньше, виноват в этом Иисус! -- ответил Пилат на мой вопрос. -- Главную причину волнения надо искать в Каиафе и Ханане.
They know what they are about.	Они знают, чего хотят.
They are stirring it up, to what end who can tell, except to cause me trouble."	Они заваривают кашу -- трудно сказать, для какой цели, если не для того, чтобы наделать мне хлопот!
"Yes, it is certain that Caiaphas and Hanan are responsible," Miriam said, "but you, Pontius Pilate, are only a Roman and do not understand.	-- Да, это несомненно, что ответственны Каиафа и Ханан, -- говорила Мириам, -- но ведь ты, Понтий Пилат, только римлянин и не можешь понять!
Were you a Jew, you would realize that there is a greater seriousness at the bottom of it than mere dissension of the sectaries or trouble-making for you and Rome.	Если бы ты был иудеем, ты бы понял, что в основе всего лежат более серьезные вопросы, чем несогласия сектантов или желание наделать хлопот тебе и Риму.
The high priests and Pharisees, every Jew of place or wealth, Philip, Antipas, myself-we are all fighting for very life.	Первосвященники и фарисеи, знатные и именитые евреи, Филипп и Антипа, я сама -- мы боремся за самую жизнь!
"This fisherman may be a madman.	-- Может быть, этот рыбак помешанный.
If so, there is a cunning in his madness.	Если так, то в его безумии есть хитрость.

He preaches the doctrine of the poor.	Он проповедует учение бедности.
He threatens our law, and our law is our life, as you have learned ere this.	Он угрожает нашему закону, а наш закон -- это наша жизнь, как ты недавно узнал.
We are jealous of our law, as you would be jealous of the air denied your body by a throttling hand on your throat.	Мы бережем наш закон, как ты берег бы себя, если бы чья-нибудь рука сдавила тебе горло.
It is Caiaphas and Hanan and all they stand for, or it is the fisherman.	Вот за что борются Каиафа, Ханан и все они: или этот рыбак, или они!
They must destroy him, else he will destroy them."	Они должны уничтожить его, иначе он уничтожит их!
"Is it not strange, so simple a man, a fisherman?" Pilate's wife breathed forth. "What manner of man can he be to possess such power?	-- Не странно ли это -- простой человек, рыбак? -- воскликнула жена Пилата. -- Что он за человек, если обладает такой властью?
I would that I could see him.	Мне хотелось бы увидать его.
I would that with my own eyes I could see so remarkable a man."	Я хотела бы своими собственными глазами увидеть столь замечательного человека!
Pilate's brows corrugated at her words, and it was clear that to the burden on his nerves was added the overwrought state of his wife's nerves.	Пилат нахмурил брови, и ясно было, что возбуждение его жены только усиливает его беспокойство.
"If you would see him, beat up the dens of the town," Miriam laughed spitefully. "You will find him wine-bibbing or in the company of nameless women.	-- Если хочешь увидеть его, обойди городские притоны, -- злобно усмехнулась Мириам. -- Ты застанешь его хлещущим вино в компании бездомных женщин.
Never so strange a prophet came up to Jerusalem."	Никогда еще в Иерусалиме не появлялось столь странного пророка!
"And what harm in that?" I demanded, driven against my will to take the part of the fisherman. "Have I not wine-guzzled a-plenty and passed strange nights in all the provinces?	-- Что ж тут дурного? -- спросил я, против воли становясь на сторону рыбака. -- Разве я не упивался вином и не проводил странных ночей во всех провинциях?
The man is a man, and his ways are men's ways, else am I a madman, which I here deny."	Мужчина есть мужчина, и повадки его всегда и везде мужские -- иначе я сам помешанный, что я отрицаю.
Miriam shook her head as she spoke.	Мириам покачала головой.
"He is not mad. Worse, he is dangerous.	-- Он не помешанный, много хуже: он опасен.
All Ebionism is dangerous.	Его эбионизм опасен.
He would destroy all things that are fixed.	Он разрушит все установленное.
He is a revolutionist.	Он революционер.
He would destroy what little is left to us of the Jewish state and Temple."	Он готов уничтожить то немногое, что осталось нам от иудейского государства и храма.
Here Pilate shook his head.	Но Пилат возразил:
"He is not political. I have had report of him.	-- Он не политический деятель, я собрал о нем справки.
He is a visionary.	Он -- ясновидец.

There is no sedition in him.	В нем нет ни капли бунтарства.
He affirms the Roman tax even."	Он даже признает налоги римлян.
"Still you do not understand," Miriam persisted. "It is not what he plans; it is the effect, if his plans are achieved, that makes him a revolutionist.	-- Но я все же не понимаю, -- стояла на своем Мириам. -- У него нет революционных замыслов; революционером его делает исполнение его планов, если оно удастся.
I doubt that he foresees the effect.	Сомневаюсь, чтобы он сам предвидел последствия.
Yet is the man a plague, and, like any plague, should be stamped out."	Но этот человек -- язва, и, как всякую язву, его нужно истребить!
"From all that I have heard, he is a good-hearted, simple man with no evil in him," I stated.	-- Насколько я слышал, он добрый, простой человек, не имеющий в сердце зла, -- утверждал я.
And thereat I told of the healing of the ten lepers I had witnessed in Samaria on my way through Jericho.	Тут я рассказал ей об исцелении десяти прокаженных, чему я был свидетелем в Самарии, по пути в Иерихон,
Pilate's wife sat entranced at what I told.	Жена Пилата, как зачарованная, слушала мой рассказ.
Came to our ears distant shoutings and cries of some street crowd, and we knew the soldiers were keeping the streets cleared.	До нашего слуха доносились отдельные вопли и крики собравшейся на улице толпы, и мы поняли, что солдаты очищают улицу.
"And you believe this wonder, Lodbrog?" Pilate demanded. "You believe that in the flash of an eye the festering sores departed from the lepers?"	-- И ты веришь в это чудо? -- спросил Пилат. -Ты веришь, что в одно мгновение гнусные язвы оставили прокаженных?
"I saw them healed," I replied. "I followed them to make certain.	-- Я видел их исцеленными, -- ответил я. -- Я последовал за ними, чтобы удостовериться.
There was no leprosy in them."	На них не осталось проказы.
"But did you see them sore?-before the healing?" Pilate insisted.	-- Видел ли ты их больными? До этого исцеления? -- настаивал Пилат.
I shook my head.	Я покачал головой.
"I was only told so," I admitted. "When I saw them afterward, they had all the seeming of men who had once been lepers.	-- Мне только так рассказывали, -- согласился я. -- Когда я их видел впоследствии, все они имели вид людей, некогда бывших прокаженными.
They were in a daze.	Они находились в состоянии какого-то одурения.
There was one who sat in the sun and ever searched his body and stared and stared at the smooth flesh as if unable to believe his eyes.	Один, например, сидел на солнце, ощупывал свое тело и все глядел на гладкую кожу, словно не мог поверить глазам своим.
He would not speak, nor look at aught else than his flesh, when I questioned him.	Когда я задал ему вопрос, он не мог ни ответить, ни смотреть на что-нибудь, кроме этой своей кожи.
He was in a maze.	Он был как ошалелый.
He sat there in the sun and stared and stated."	Он сидел на солнце и все глядел и глядел на себя!

Pilate smiled contemptuously, and I noted the quiet smile on Miriam's face was equally contemptuous.	Пилат презрительно улыбнулся, и я заметил, что на лице Мириам также показалась презрительная улыбка.
And Pilate's wife sat as if a corpse, scarce breathing, her eyes wide and unseeing.	Но жена Пилата сидела как мертвая, еле дыша и широко раскрыв свои невидящие нас глаза.
Spoke Ambivius:	Тут заговорил Амбивий.
"Caiaphas holds-he told me but yesterday-that the fisherman claims that he will bring God down on earth and make here a new kingdom over which God will rule-"	-- Каиафа утверждает -- только вчера он говорил мне об этом, -- будто этот рыбак обещает низвести Бога на землю и создать здесь новое царство, которым будет править Бог...
"Which would mean the end of Roman rule," I broke in.	-- И это конец римского владычества! -- вставил я.
"That is where Caiaphas and Hanan plot to embroil Rome," Miriam explained. "It is not true.	-- Таким путем Каиафа и Ханан замышляют впутать Рим, -- объяснила Мириам. -- Но это неправда!
It is a lie they have made."	Это ложь, которую они выдумали.
Pilate nodded and asked:	Пилат кивнул головой и спросил:
"Is there not somewhere in your ancient books a prophecy that the priests here twist into the intent of this fisherman's mind?"	-- Разве не имеется в ваших древних книгах пророчества, которое здешние священники могли бы применить к намерениям этого рыбака?
To this she agreed, and gave him the citation.	Мириам ответила утвердительно и привела цитату.
I relate the incident to evidence the depth of Pilate's study of this people he strove so hard to keep in order.	Я рассказываю этот случай в доказательство глубокого знакомства Пилата с народом, среди которого он с таким трудом поддерживал порядок.
"What I have heard," Miriam continued, "is that this Jesus preaches the end of the world and the beginning of God's kingdom, not here, but in heaven."	-- Я слышала, -- продолжала Мириам, -- что Иисус предсказывает конец мира и начало Царствия Божия не здесь, а в небесах.
"I have had report of that," Pilate raid. "It is true.	-- Мне об этом докладывали, -- заметил Пилат. -Это верно.
This Jesus holds the justness of the Roman tax.	Этот Иисус признает римские налоги.
He holds that Rome shall rule until all rule passes away with the passing of the world.	Он утверждает, что Рим будет править, пока не кончится всякая власть вместе с концом мира.
I see more clearly the trick Hanan is playing me."	Теперь мне ясен подвох, который подстраивает Ханан.
"It is even claimed by some of his followers," Ambivius volunteered, "that he is God Himself."	-- Некоторые из его последователей утверждают даже, что он сам Бог, -- вставил Амбивий.
"I have no report that he has so said," Pilate replied.	-- Мне не доносили, чтоб он это говорил! -возразил Пилат.
"Why not?" his wife breathed. "Why not?	-- А почему бы нет? -- вмешалась его жена. -Почему нет?
Gods have descended to earth before."	И раньше случалось, что боги сходили на землю.

"Look you," Pilate said. "I have it by creditable report, that after this Jesus had worked some wonder whereby a multitude was fed on several loaves and fishes, the foolish Galileans were for making him a king.	-- Послушай, -- сказал Пилат. -- Я знаю из надежных источников, что после того, как этот Иисус сотворил чудо, накормив толпу несколькими хлебами и рыбой, глупые галилеяне собирались сделать его царем.
Against his will they would make him a king.	Против его воли они хотели сделать его царем.
To escape them he fled into the mountains.	Спасаясь от них, он бежал в горы.
No madness there.	Это не безумие.
He was too wise to accept the fate they would have forced upon him."	Он был слишком умен, чтобы принять участь, которую они настойчиво навязывали ему!
"Yet that is the very trick Hanan would force upon you," Miriam reiterated. "They claim for him that he would be king of the Jews-an offence against Roman law, wherefore Rome must deal with him."	-- Вот это и есть тот самый подвох, который готовит тебе Ханан, -- повторила Мириам. -Они требуют, чтобы он сделался царем иудейским -- это нарушение римского закона, за которое Рим должен разделаться с ним.
Pilate shrugged his shoulders.	Пилат пожал плечами.
"A king of the beggars, rather; or a king of the dreamers.	-- Король нищих или, вернее, король мечтателей!
He is no fool. He is visionary, but not visionary of this world's power.	Он не глупец, он ясновидец, но не властитель мира сего.
All luck go with him in the next world, for that is beyond Rome's jurisdiction."	Желаю ему владычества в грядущем, ибо этот мир не подчинен Риму!
"He holds that property is sin-that is what hits the Pharisees," Ambivius spoke up.	-- Он утверждает, что собственность -- грех, -вот что задело фарисеев, -- опять вмешался Амбивий.
Pilate laughed heartily.	Пилат от души рассмеялся.
"This king of the beggars and his fellow-beggars still do respect property," he explained. "For, look you, not long ago they had even a treasurer for their wealth.	-- Однако этот царь нищих и его последователи-нищие уважают собственность, -пояснил он. -- Недавно они завели даже казначея для своих богатств.
Judas his name was, and there were words in that he stole from their common purse which he carried."	Его звали Иуда, и говорят, что он обворовал их общую казну и унес с собою.
"Jesus did not steal?" Pilate's wife asked.	-- Но Иисус не крал? -- спросила жена Пилата.
"No," Pilate answered; "it was Judas, the treasurer."	-- Нет, -- отвечал Пилат. -- Украл Иуда-казначей.
"Who was this John?" I questioned. "He was in trouble up Tiberias way and Antipas executed him."	-- А кто Иоанн? -- спросил я. -- Он появился впервые в Тивериаде, но Антипа казнил его.
"Another one," Miriam answered. "He was born near Hebron.	-- Это другой, -- отвечала Мириам. -- Он родился возле Хеврона.
He was an enthusiast and a desert-dweller.	Это был энтузиаст и отшельник.
Either he or his followers claimed that he was Elijah raised from the dead.	Не то он, не то его последователи утверждали, что он Илия, воскресший из мертвых.
Elijah, you see, was one of our old prophets."	Илия -- это был один из наших древних пророков.
"Was he seditious?" I asked.	-- Что ж, он бунтовал? -- спросил я.

Pilate grinned and shook his head, then said:	Пилат улыбнулся и покачал головой, потом произнес:
"He fell out with Antipas over the matter of Herodias.	-- Он повздорил с Антипой из-за Ирода.
John was a moralist.	Иоанн был нравоучитель.
It is too long a story, but he paid for it with his head.	Рассказывать долго, но он заплатил за это головой.
No, there was nothing political in that affair."	Нет, в этом деле не было ничего политического!
"It is also claimed by some that Jesus is the Son of David," Miriam said. "But it is absurd. Nobody at Nazareth believes it.	-- Некоторые утверждают также, что Иисус называет себя сыном Давидовым, -- сказала Мириам. -- Но это вздор: никто в Назарете не верит этому.
You see, his whole family, including his married sisters, lives there and is known to all of them.	Видишь ли, вся его семья, в том числе его замужние сестры, живут там, и они знают его.
They are a simple folk, mere common people."	Это простые люди, совсем простонародье.
"I wish it were as simple, the report of all this complexity that I must send to Tiberius," Pilate grumbled. "And now this fisherman is come to Jerusalem, the place is packed with pilgrims ripe for any trouble, and Hanan stirs and stirs the broth."	-- О, если бы таким же простым был доклад обо всех этих сложных делах, который я должен послать Тиверию, -- пробурчал Пилат. -- А теперь этот рыбак явился в Иерусалим, в город, битком набитый паломниками, готовыми на смуту, а Ханан еще подливает масла в огонь.
"And before he is done he will have his way," Miriam forecast. "He has laid the task for you, and you will perform it."	-- Но прежде чем вы с ним разделаетесь, он добьется своего, -- пророчески заметила Мириам. -- Он вам задал задачу, и вам придется исполнить ее.
"Which is?" Pilate queried.	-- И она заключается?.. -- спросил Пилат.
"The execution of this fisherman."	-- В казни этого рыбака.
Pilate shook his head stubbornly, but his wife cried out:	Пилат упрямо покачал головой, и жена его вскричала:
"No!	-- Нет!
No!	Нет!
It would be a shameful wrong.	Это была бы позорная несправедливость!
The man has done no evil.	Человек никому не сделал зла.
He has not offended against Rome."	Он ничем не погрешил против Рима!
She looked beseechingly to Pilate, who continued to shake his head.	Она умоляюще взглянула на Пилата, который продолжал кивать головой.
"Let them do their own beheading, as Antipas did," he growled. "The fisherman counts for nothing; but I shall be no catspaw to their schemes.	-- Пусть они сами снимают ему голову, как это сделал Антипа, -- проворчал он. -- Не в рыбаке вопрос. Но я не желаю быть орудием их махинаций.
If they must destroy him, they must destroy him.	Если они должны уничтожить его, пусть уничтожают.
That is their affair."	Это их дело!

"But you will not permit it," cried Pilate's wife.	-- Но ведь ты не допустишь этого? -- горячо воскликнула жена Пилата.
"A pretty time would I have explaining to Tiberius if I interfered," was his reply.	-- Я не оберусь хлопот объясняться с Тиверием, если стану вмешиваться, -- был его ответ.
"No matter what happens," said Miriam, "I can see you writing explanations, and soon; for Jesus is already come up to Jerusalem and a number of his fishermen with him."	-- Что бы там ни было, -- заметила Мириам, -тебе придется писать объяснения, и скоро: Иисус уже прибыл в Иерусалим, и с ним несколько его рыбаков.
Pilate showed the irritation this information caused him.	Пилат не смог скрыть раздражения, вызванного этим известием.
"I have no interest in his movements," he pronounced. "I hope never to see him."	-- Мне неинтересны его передвижения, -объявил он. -- Надеюсь, что никогда не увижу его!
"Trust Hanan to find him for you," Miriam replied, "and to bring him to your gate."	-- Поверь, что Ханан разыщет его для тебя, -отвечала Мириам, -- и приведет к твоим воротам!
Pilate shrugged his shoulders, and there the talk ended.	Пилат пожал плечами. На этом беседа закончилась.
Pilate's wife, nervous and overwrought, must claim Miriam to her apartments, so that nothing remained for me but to go to bed and doze off to the buzz and murmur of the city of madmen. * * * * *	Жена Пилата, озабоченная и взволнованная, позвала Мириам в свои внутренние покои, так что мне ничего не оставалось делать, как лечь в постель и заснуть под гул и жужжание города помешанных.
Events moved rapidly.	События быстро развивались.
Over night the white heat of the city had scorched upon itself.	За ночь атмосфера в городе еще больше накалилась.
By midday, when I rode forth with half a dozen of my men, the streets were packed, and more reluctant than ever were the folk to give way before me.	В полдень, когда я поехал с полдюжиной моих людей, улицы были полны народа, и он расступался передо мной с большей неохотой, чем когда бы то ни было.
If looks could kill I should have been a dead man that day.	Если бы взгляды могли убивать, то я в этот день был бы погибший человек.
Openly they spat at sight of me, and, everywhere arose snarls and cries.	Они открыто плевали при виде меня, и отовсюду ко мне неслось ворчанье и крики.
Less was I a thing of wonder, and more was I the thing hated in that I wore the hated harness of Rome.	Я был не столько предметом удивления, сколько ненависти, тем более, что на мне были латы римлянина.
Had it been any other city, I should have given command to my men to lay the flats of their swords on those snarling fanatics.	Будь это в другом городе, я бы приказал моим людям разогнать ножнами этих ревущих фанатиков.
But this was Jerusalem, at fever heat, and these were a people unable in thought to divorce the idea of State from the idea of God.	Но это был Иерусалим в жару лихорадки, это был народ, неспособный отделить идею государства от идеи Бога.
Hanan the Sadducee had done his work well.	Саддукей Ханан хорошо сделал свое дело!

No matter what he and the Sanhedrim believed of the true inwardness of the situation, it was clear this rabble had been well tutored to believe that Rome was at the bottom of it.	Что бы он и синедрион ни говорили о внутреннем положении, ясно было -- черни хорошо втолковали, что виной всему Рим.
I encountered Miriam in the press.	Вдобавок я встретился с Мириам.
She was on foot, attended only by a woman.	Она шла пешком в сопровождении одной только женщины.
It was no time in such turbulence for her to be abroad garbed as became her station.	В такое смутное время ей не следовало одеваться так, как подобало ее положению.
Through her sister she was indeed sister-in-law to Antipas for whom few bore love.	Через сестру она была родственницей Антипы, которого мало кто любил.
So she was dressed discreetly, her face covered, so that she might pass as any Jewish woman of the lower orders.	Поэтому она оделась очень скромно и закрыла лицо, чтобы сойти за женщину из народа.
But not to my eye could she hide that fine stature of her, that carriage and walk, so different from other women's, of which I had already dreamed more than once.	Но от моих глаз она не могла скрыть своего стройного стана, своей осанки и походки, настолько непохожей на походку других женщин.
Few and quick were the words we were able to exchange, for the way jammed on the moment, and soon my men and horses were being pressed and jostled.	Мы могли даже обменяться несколькими торопливыми словами, ибо в то мгновение нам загородили дорогу и моих людей с лошадьми стеснили и затолкали.
Miriam was sheltered in an angle of house-wall.	Мириам укрылась в углу стены дома.
"Have they got the fisherman yet?" I asked.	-- Что ж, они уже поймали рыбака? -- спросил я.
"No; but he is just outside the wall.	-- Нет, но он за городской стеной.
He has ridden up to Jerusalem on an ass, with a multitude before and behind; and some, poor dupes, have hailed him as he passed as King of Israel.	Он въехал в Иерусалим на осле, предшествуемый и сопровождаемый толпами, и некоторые глупцы приветствовали его царем израильским.
That finally is the pretext with which Hanan will compel Pilate.	Это предлог, которым Ханан не замедлит припереть к стенке Пилата.
Truly, though not yet taken, the sentence is already written.	И хотя он еще не арестован, приговор ему уже написан.
This fisherman is a dead man."	Этот рыбак -- погибший человек!
"But Pilate will not arrest him," I defended.	-- Пилат не станет арестовывать его!
Miriam shook her head.	Мириам покачала головой.
"Hanan will attend to that.	-- Об этом позаботится Ханан!
They will bring him before the Sanhedrim.	Они приведут его в синедрион.
The sentence will be death.	И приговор будет -- смерть.
They may stone him."	Вероятно, его побьют камнями.
"But the Sanhedrim has not the right to execute," I contended.	-- Но синедрион не имеет права казнить!

"Jesus is not a Roman," she replied. "He is a Jew.	-- Иисус -- не римлянин! -- ответила она. -- Он иудей!
By the law of the Talmud he is guilty of death, for he has blasphemed against the law."	По законам Талмуда он подлежит смерти, ибо богохульно преступил закон.
Still I shook my head.	Я продолжал качать головой.
"The Sanhedrim has not the right."	-- Синедрион не имеет права.
"Pilate is willing that it should take that right."	-- Пилат желает, чтобы он присвоил себе это право.
"But it is a fine question of legality," I insisted. "You know what the Romans are in such matters."	-- Но ведь тут вопрос в законности, -- настаивал я. -- Ведь ты знаешь, как римляне придирчивы на этот счет!
"Then will Hanan avoid the question," she smiled, "by compelling Pilate to crucify him.	-- В таком случае Ханан обойдет этот вопрос, -улыбнулась она, -- заставит Пилата распять его.
In either event it will be well."	И в том и в другом случае все пройдет гладко.
A surging of the mob was sweeping our horses along and grinding our knees together.	Нахлынувшая волна народа смяла наших коней и нас самих.
Some fanatic had fallen, and I could feel my horse recoil and half rear as it tramped on him, and I could hear the man screaming and the snarling menace from all about rising to a roar.	Какой-то фанатик упал, мой конь попятился и чуть не упал, топча его. Человек вскрикнул, и громкие угрозы по моему адресу превратились в сплошной рев.
But my head was over my shoulder as I called back to Miriam:	Но я через плечо успел крикнуть Мириам:
"You are hard on a man you have said yourself is without evil."	-- Вы жестоки с человеком, который, по вашим же словам, никому не сделал зла!
"I am hard upon the evil that will come of him if he lives," she replied.	-- Я жестока к тому злу, которое произойдет от него, останься он в живых, -- отвечала она.
Scarcely did I catch her words, for a man sprang in, seizing my bridle-rein and leg and struggling to unhorse me.	Я едва уловил ее слова, ибо ко мне бросился человек, схватил узду моего коня и мою ногу и попытался стащить меня с лошади.
With my open palm, leaning forward, I smote him full upon cheek and jaw.	Наклонившись вперед, я ударил его по щеке.
My hand covered the face of him, and a hearty will of weight was in the blow.	Рука моя закрыла ему все лицо, удар опустился с большой силой.
The dwellers in Jerusalem are not used to man's buffets.	Жители Иерусалима не привыкли к хорошим затрещинам.
I have often wondered since if I broke the fellow's neck * * * * *	Я часто потом задавал себе вопрос, не сломал ли я этому субъекту шею...
Next I saw Miriam was the following day.	Я встретил Мириам на следующий день.
I met her in the court of Pilate's palace.	Мы встретились во дворе Пилатова дворца.
She seemed in a dream.	Она, казалось, находилась в каком-то сне.
Scarce her eyes saw me.	Едва ли ее глаза заметили меня.
Scarce her wits embraced my identity.	Едва ли она узнала меня.

So strange was she, so in daze and amaze and far-seeing were her eyes, that I was reminded of the lepers I had seen healed in Samaria.	Она имела такой странный вид, взор ее был так туманен и рассеян, что она мне напомнила прокаженных, которые были исцелены однажды передо мною в Самарии.
She became herself by an effort, but only her outward self.	Сделав усилие, она овладела собою, но чисто внешним образом.
In her eyes was a message unreadable.	В глазах ее застыла непередаваемая мысль.
Never before had I seen woman's eyes so.	Никогда еще я не видел у женщины таких глаз!
She would have passed me ungreeted had I not confronted her way.	Она бы прошла мимо меня, не поздоровавшись со мной, если бы я не загородил ей дороги.
She paused and murmured words mechanically, but all the while her eyes dreamed through me and beyond me with the largeness of the vision that filled them.	Остановившись, она машинально пробормотала несколько слов, но глаза ее глядели как бы сквозь меня, куда-то вдаль, словно зачарованные каким-то видением.
"I have seen Him, Lodbrog," she whispered. "I have seen Him."	-- Я видела его, Лодброг, -- прошептала она. -- Я видела его!
"The gods grant that he is not so ill-affected by the sight of you, whoever he may be," I laughed.	-- Да помогут ему боги, чтобы это не сглазило его, кто бы он ни был! -- засмеялся я.
She took no notice of my poor-timed jest, and her eyes remained full with vision, and she would have passed on had I not again blocked her way.	Она не обратила внимания на мою неуместную шутку и хотела пройти, но я опять загородил ей дорогу.
"Who is this he?" I demanded. "Some man raised from the dead to put such strange light in your eyes?"	-- Да кто он такой? -- спрашивал я. -Кто-нибудь воскресший из мертвых, чтобы наполнить таким странным светом твои глаза?
"One who has raised others from the dead," she replied. "Truly I believe that He, this Jesus, has raised the dead.	-- Человек, воскресавший из мертвых других! -отвечала она. -- Истинно верю я, что он, Иисус, воскрешал мертвых!
He is the Prince of Light, the Son of God.	Он -- князь света, сын Божий!
I have seen Him.	Я видела его.
Truly I believe that He is the Son of God."	Истинно верю, что он сын Божий!
Little could I glean from her words, save that she had met this wandering fisherman and been swept away by his folly. For surely this Miriam was not the Miriam who had branded him a plague and demanded that he be stamped out as any plague.	Я мало вынес из ее слов, кроме того, что она встретила этого странствующего рыбака и заразилась его безумием, ибо это была не та Мириам, которая называла его язвой и требовала, чтобы его истребили, как всякую язву!
"He has charmed you," I cried angrily.	-- Он околдовал тебя! -- гневно воскликнул я.
Her eyes seemed to moisten and grow deeper as she gave confirmation.	Глаза ее как будто увлажнились, и взор стал более глубоким, когда она утвердительно кивнула головой.
"Oh, Lodbrog, His is charm beyond all thinking, beyond all describing.	-- О, Лодброг, его чары не поддаются никакому описанию!
But to look upon Him is to know that here is the all-soul of goodness and of compassion.	Стоит только взглянуть на него -- и ты поймешь, что это сама душа доброты и милосердия!
I have seen Him.	Я видела его!

I have heard Him.	Я слышала его!
I shall give all I have to the poor, and I shall follow Him."	Я раздам все свое имение бедным и последую за ним.
Such was her certitude that I accepted it fully, as I had accepted the amazement of the lepers of Samaria staring at their smooth flesh; and I was bitter that so great a woman should be so easily wit-addled by a vagrant wonder-worker.	Столько было уверенности в ее тоне, что я ей поверил, как поверил изумлению самарийских прокаженных, глядевших на свое исцеленное тело; и мне стало досадно, что такая великая женщина так легко свихнулась благодаря какому-то бродячему незнакомцу.
"Follow him," I sneered. "Doubtless you will wear a crown when he wins to his kingdom."	-- Ну и следуй за ним, -- насмешливо ответил я. -- Без сомнения, ты наденешь венец, когда он завоюет свое царство!
She nodded affirmation, and I could have struck her in the face for her folly.	Она утвердительно кивнула головой, а мне захотелось ударить ее за это безумие.
I drew aside, and as she moved slowly on she murmured:	Я отодвинулся в сторону, и она медленно прошла мимо, бормоча:
"His kingdom is not here. He is the Son of David.	-- Его царство не здесь: он сын Давидов.
He is the Son of God.	Он сын Божий.
He is whatever He has said, or whatever has been said of Him that is good and great." * * * * *	Он тот, кем именовал себя, в нем все то, что говорили о нем великого и доброго.
"A wise man of the East," I found Pilate chuckling. "He is a thinker, this unlettered fisherman.	-- Мудрец с Востока! -- хихикнул Пилат. -- Он мыслитель -- этот неграмотный рыбак.
I have sought more deeply into him.	Я разузнал о нем все.
I have fresh report.	У меня самые свежие донесения.
He has no need of wonder-workings.	Ему нет надобности творить чудеса!
He out-sophisticates the most sophistical of them.	Он переспорил самых редких софистов.
They have laid traps, and He has laughed at their traps.	Они расставили ему западни, а он посмеялся над их западнями.
Look you. Listen to this."	Вот. послушай!
Whereupon he told me how Jesus had confounded his confounders when they brought to him for judgment a woman taken in adultery.	И он рассказал мне, как Иисус привел в смятение своих недругов, когда те привели ему на суд женщину, уличенную в прелюбодеянии.
"And the tax," Pilate exulted on. "'To Caesar what is Caesar's, to God what is God's,' was his answer to them.	-- А подати! -- ликовал Пилат. -- "Воздайте кесарево кесарю, а Божие Богу!" -- ответил он им.
That was Hanan's trick, and Hanan is confounded.	Эту штуку подстроил Ханан -- а он разрушил его планы!
At last has there appeared one Jew who understands our Roman conception of the State." * * * * *	Наконец-то появился иудей, понимающий наш римский взгляд на государство!
Next I saw Pilate's wife.	Затем я увидел жену Пилата.
Looking into her eyes I knew, on the instant, after having seen Miriam's eyes, that this tense, distraught woman had likewise seen the fisherman.	Заглянув ей в глаза, я понял, после того как видел Мириам, что и эта женщина видела чудесного рыбака.

"The Divine is within Him," she murmured to me. "There is within Him a personal awareness of the indwelling of God."	-- В нем божество, -- прошептала она мне. -- В нем чувствуется бытие Божие!
"Is he God?" I queried, gently, for say something I must.	-- Да разве он Бог? -- тихонько спросил я, ибо нужно было что-нибудь сказать.
She shook her head.	Она покачала головой.
"I do not know.	-- Я не знаю.
He has not said.	Он не говорил этого.
But this I know: of such stuff gods are made." * * ** *	Но одно я знаю: из такого теста лепятся боги!
"A charmer of women," was my privy judgment, as I left Pilate's wife walking in dreams and visions.	"Заклинатель женщин", -- решил я про себя, уходя от жены Пилата, погруженной в мечты и видения.
The last days are known to all of you who read these lines, and it was in those last days that I learned that this Jesus was equally a charmer of men.	Последние дни известны всем, читающим эти строки. и вот в эти дни я узнал, что Иисус был также заклинателем мужчин.
He charmed Pilate.	Он очаровал Пилата!
He charmed me.	Он очаровал меня!
After Hanan had sent Jesus to Caiaphas, and the Sanhedrim, assembled in Caiaphas's house, had condemned Jesus to death, Jesus, escorted by a howling mob, was sent to Pilate for execution.	После того, как Ханан отослал Иисуса к Каиафе и синедрион, собравшийся в доме Каиафы, осудил Иисуса на смерть, Иисус, в сопровождении ревущей толпы, был отправлен к Пилату.
Now, for his own sake and for Rome's sake, Pilate did not want to execute him.	Пилат, и в своих интересах, и в интересах Рима, не хотел казнить его.
Pilate was little interested in the fisherman and greatly interested in peace and order.	Пилат мало интересовался рыбаком и очень был заинтересован в сохранении мира и порядка.
What cared Pilate for a man's life?-for many men's lives?	Что значила для Пилата человеческая жизнь? Или жизни многих людей?
The school of Rome was iron, and the governors sent out by Rome to rule conquered peoples were likewise iron.	В Риме он прошел железную школу, и правители, которых Рим посылал управлять покоренными народами, были люди железные.
Pilate thought and acted in governmental abstractions.	Пилат думал и чувствовал правительственными абстракциями.
Yet, look: when Pilate went out scowling to meet the mob that had fetched the fisherman, he fell immediately under the charm of the man.	И все же Пилат, нахмурясь, вышел к толпе, приведшей рыбака, и тотчас же подпал под влияние этого человека.
I was present. I know.	Я при этом присутствовал и знаю.
It was the first time Pilate had ever seen him.	Пилат видел его впервые.
Pilate went out angry.	Пилат вышел в гневе.
Our soldiers were in readiness to clear the court of its noisy vermin.	Наши солдаты уже готовы были очистить двор от шумной черни.
And immediately Pilate laid eyes on the fisherman Pilate was subdued-nay, was solicitous.	И как только глаза Пилата упали на рыбака, Пилат был покорен -- нет, он растерялся!

He disclaimed jurisdiction, demanded that they should judge the fisherman by their law and deal with him by their law, since the fisherman was a Jew and not a Roman.	Он стал отрицать за собою право суда, потребовал, чтобы иудеи судили рыбака по своему закону и поступили с ним по своему закону, ибо рыбак был иудей, а не римлянин.
Never were there Jews so obedient to Roman rule.	Но никогда еще иудеи не были так послушны римской власти!
They cried out that it was unlawful, under Rome, for them to put any man to death.	Они кричали, что под властью Рима не имеют права казнить.
Yet Antipas had beheaded John and come to no grief of it.	Между тем Антипа обезглавил чело века и нисколько за это не пострадал.
And Pilate left them in the court, open under the sky, and took Jesus alone into the judgment hall.	Пилат оставил их перед дверью, под открытым небом и повел одного Иисуса в судилище.
What happened therein I know not, save that when Pilate emerged he was changed.	Что там происходило, я не знаю, но когда Пилат оттуда вышел, я увидел в нем перемену.
Whereas before he had been disinclined to execute because he would not be made a catspaw to Hanan, he was now disinclined to execute because of regard for the fisherman.	В то время как раньше он не желал казнить рыбака потому, что не хотел быть орудием Ханана, теперь он не хотел казнить его из уважения к нему самому.
His effort now was to save the fisherman.	Теперь он старался спасти рыбака.
And all the while the mob cried:	А толпа все время кричала:
"Crucify him!	"Распни его!
Crucify him!"	Распни его!"
You, my reader, know the sincerity of Pilate's effort.	Вам, читатель, известна искренность стараний Пилата.
You know how he tried to befool the mob, first by mocking Jesus as a harmless fool; and second by offering to release him according to the custom of releasing one prisoner at time of the Passover.	Вы знаете, как он пытался одурачить толпу, сперва высмеяв Иисуса как безвредного дурачка, а затем предложив освободить его по обычаю, который требовал освобождения одного узника в праздник Пасхи.
And you know how the priests' quick whisperings led the mob to cry out for the release of the murderer Bar-Abba.	И вы знаете, что нашептывания священников заставили толпу поднять крик о том, чтобы отпустить на свободу убийцу Варраву.
In vain Pilate struggled against the fate being thrust upon him by the priests.	Тщетно Пилат боролся против роли, которую ему навязывали священники.
By sneer and jibe he hoped to make a farce of the transaction.	Смехом и шутками он надеялся превратить дело в фарс.
He laughingly called Jesus the King of the Jews and ordered him to be scourged.	Он с издевкой называл Иисуса царем иудейским и приказал побить его плетьми.
His hope was that all would end in laughter and in laugher be forgotten.	Он надеялся, что все кончится смехом и в смехе забудется.
I am glad to say that no Roman soldiers took part in what followed.	С радостью должен сказать, что ни один римский солдат не принял участия в том, что последовало.

It was the soldiers of the auxiliaries who crowned and cloaked Jesus, put the reed of sovereignty in his hand, and, kneeling, hailed him King of the Jews.	Солдаты вспомогательной армии увенчали и облачили Иисуса в мантию, вложили в его руки жезл власти и, преклонив колени, приветствовали его как царя иудейского.
Although it failed, it was a play to placate.	Это была попытка умилостивить толпу, хотя она не удалась.
And I, looking on, learned the charm of Jesus.	Глядя на эту сцену, я также испытал на себе очарование Иисуса.
Despite the cruel mockery of situation, he was regal.	Несмотря на жестокую смехотворность своего положения, он хранил царственную осанку.
And I was quiet as I gazed. It was his own quiet that went into me.	И, глядя на него, я успокоился.
I was soothed and satisfied, and was without bewilderment.	Я был утешен и удовлетворен и нимало не смущался.
This thing had to be.	Это должно было совершиться.
All was well.	Все шло хорошо.
The serenity of Jesus in the heart of the tumult and pain became my serenity.	Ясность Иисуса среди смятения и страданий стала моей ясностью.
I was scarce moved by any thought to save him.	У меня почти не появлялось мысли спасти его.
On the other hand, I had gazed on too many wonders of the human in my wild and varied years to be affected to foolish acts by this particular wonder.	С другой стороны, я слишком много насмотрелся чудес в своей бурной, разнообразной жизни, чтобы на меня подействовало это чудо.
I was all serenity.	Я был невозмутим.
I had no word to say.	Мне нечего было сказать.
I had no judgment to pass.	Не нужно было произносить приговор.
I knew that things were occurring beyond my comprehension, and that they must occur.	Я знал, что происходят вещи, превосходящие мое понимание, и что они должны совершиться.
Still Pilate struggled.	Однако Пилат продолжал бороться.
The tumult increased.	Смятение усиливалось.
The cry for blood rang through the court, and all were clamouring for crucifixion.	Вопли о крови гремели во дворе, и все требовали распятия.
Again Pilate went back into the judgment hall.	Опять Пилат удалился в зал суда.
His effort at a farce having failed, he attempted to disclaim jurisdiction. Jesus was not of Jerusalem.	Его усилия превратить дело в фарс были тщетны, и он попытался сослаться на то, что не имеет права судить.
He was a born subject of Antipas, and to Antipas Pilate was for sending Jesus.	Иисус не был жителем Иерусалима, он родился подданным Антипы, и Пилат требовал отправки Иисуса к Антипе.
But the uproar was by now communicating itself to the city.	Но в это время смятение охватило весь город.
Our troops outside the palace were being swept away in the vast street mob.	Наши войска перед дворцом были сметены уличными толпами.

Rioting had begun that in the flash of an eye could turn into civil war and revolution.	Начался мятеж, который в мгновенье ока мог превратиться в гражданскую войну и революцию.
My own twenty legionaries were close to hand and in readiness.	Мои двадцать легионеров стояли наготове.
They loved the fanatic Jews no more than did I, and would have welcomed my command to clear the court with naked steel.	Они так же мало любили фанатичных иудеев, как я, и с удовольствием послушались бы моего приказа очистить двор Пилата обнаженной сталью.
When Pilate came out again his words for Antipas' jurisdiction could not be heard, for all the mob was shouting that Pilate was a traitor, that if he let the fisherman go he was no friend of Tiberius.	И когда Пилат снова вышел, то слов, которыми он требовал передачи суда Антипе, не было слышно, ибо толпа теперь ревела, что Пилат изменник, что если он отпустит рыбака на свободу, то он не друг Тиверию!
Close before me, as I leaned against the wall, a mangy, bearded, long-haired fanatic sprang up and down unceasingly, and unceasingly chanted:	Прямо передо мною, когда я прислонился к стене, бородатый, шелудивый, длинноволосый фанатик то и дело подпрыгивал и не переставая вопил:
"Tiberius is emperor; there is no king!	"Тиверий император! Нет царя!
Tiberius is emperor; there is no king!"	Тиверий император! Нет царя!"
I lost patience.	Я потерял терпение.
The man's near noise was an offence.	Крик этого человека оскорблял меня.
Lurching sidewise, as if by accident, I ground my foot on his to a terrible crushing.	Подавшись в сторону, как бы случайно, я наступил своей ногой на его ногу и страшно придавил ее.
The fool seemed not to notice.	Безумец, казалось, ничего не заметил.
He was too mad to be aware of the pain, and he continued to chant:	Он слишком обезумел, чтобы чувствовать боль.
"Tiberius is emperor; there is no king!"	"Тиверий император! Нет царя!" -- продолжал он кричать.
I saw Pilate hesitate.	Я видел, что Пилат заколебался.
Pilate, the Roman governor, for the moment was Pilate the man, with a man's anger against the miserable creatures clamouring for the blood of so sweet and simple, brave and good a spirit as this Jesus. I saw Pilate hesitate.	Пилат -- римский наместник -- в настоящий момент был человеком с человеческим гневом против жалких тварей, требовавших крови такого простого и кроткого, мужественного и доброго человека, как этот Иисус.
His gaze roved to me, as if he were about to signal to me to let loose; and I half-started forward, releasing the mangled foot under my foot.	Он остановил на мне взгляд, словно собирался подать мне знак открыть военные действия; и я чуть-чуть подался вперед, освободив из-под своей ноги раздавленную ногу соседа.
I was for leaping to complete that half-formed wish of Pilate and to sweep away in blood and cleanse the court of the wretched scum that howled in it.	Я готов был исполнить это полувысказанное желание Пилата и кровавым натиском очистить двор от ревевшей в нем гнусной черни.
It was not Pilate's indecision that decided me.	Меня остановила не нерешительность Пилата.
It was this Jesus that decided Pilate and me.	Остановил и меня, и Пилата -- Иисус!
This Jesus looked at me.	Иисус посмотрел на меня.

He commanded me.	Он приказал мне!
I tell you this vagrant fisherman, this wandering preacher, this piece of driftage from Galilee, commanded me.	Говорю вам, этот бродячий рыбак, этот странствующий проповедник из Г алилеи, повелевал мною!
No word he uttered. Yet his command was there, unmistakable as a trumpet call.	Он ни слова не произнес, но приказ его был так же грозен и безошибочен, как трубный глас.
And I stayed my foot, and held my hand, for who was I to thwart the will and way of so greatly serene and sweetly sure a man as this?	И я остановил свою ногу и удержал свою руку, ибо кто я был такой, чтобы остановиться на пути столь величественно ясному и уверенному в себе человеку, как он?
And as I stayed I knew all the charm of him-all that in him had charmed Miriam and Pilate's wife, that had charmed Pilate himself.	И я почувствовал все его обаяние, все, что в нем очаровало Мириам, и жену Пилата, и, наконец, самого Пилата.
You know the rest.	Остальное вам известно.
Pilate washed his hands of Jesus' blood, and the rioters took his blood upon their own heads.	Пилат умыл свои руки в знак того, что он неповинен в крови Иисуса, и мятежники приняли его кровь на свою голову.
Pilate gave orders for the crucifixion.	Пилат отдал приказ к распятию.
The mob was content, and content, behind the mob, were Caiaphas, Hanan, and the Sanhedrim.	Толпа была удовлетворена, а за толпой потирали руки Каиафа, Ханан и синедрион.
Not Pilate, not Tiberius, not Roman soldiers crucified Jesus.	Не Пилат, не Тиверий, не римские солдаты распяли Христа.
It was the priestly rulers and priestly politicians of Jerusalem.	Это сделали духовные правители и духовные политиканы Иерусалима.
I saw.	Я это видел!
I know.	Я это знаю!
And against his own best interests Pilate would have saved Jesus, as I would have, had it not been that no other than Jesus himself willed that he was not to be saved.	Наперекор своим собственным интересам, Пилат спас бы Иисуса, как и я спас бы его, если бы сам Иисус не пожелал, чтобы его не спасали.
Yes, and Pilate had his last sneer at this people he detested.	И Пилат в последний раз насмеялся над этим ненавидимым им народом.
In Hebrew, Greek, and Latin he had a writing affixed to Jesus' cross which read,	На кресте Иисуса он прибил надпись на еврейском, греческом и латинском языках:
"The King of the Jews."	"Царь Иудейский".
In vain the priests complained.	Тщетно ворчали священники.
It was on this very pretext that they had forced Pilate's hand; and by this pretext, a scorn and insult to the Jewish race, Pilate abided.	Под этим именно предлогом они вырвали согласие у Пилата, и тем же предлогом воспользовался Пилат, чтобы выразить презрение к иудейскому народу.
Pilate executed an abstraction that had never existed in the real.	Пилат предал смертной казни абстракцию, никогда не существовавшую в действительности.
The abstraction was a cheat and a lie manufactured in the priestly mind.	Эта абстракция была ложью и выдумкой, созданной священниками.

Neither the priests nor Pilate believed it.	Ни священники, ни Пилат не верили в нее.
Jesus denied it.	Иисус отрицал ее.
That abstraction was	Абстракция эта была --
"The King of the Jews." * * * * *	"Царь Иудейский".
The storm was over in the courtyard.	Буря во дворе улеглась.
The excitement had simmered down.	Безумие погасло.
Revolution had been averted.	Революция была предотвращена.
The priests were content, the mob was satisfied, and Pilate and I were well disgusted and weary with the whole affair.	Священники были довольны, толпа удовлетворена, а мы с Пилатом негодовали и чувствовали себя усталыми после всего этого дела.
And yet for him and me was more and most immediate storm.	Однако же и меня, и его ждала другая буря.
Before Jesus was taken away one of Miriam's women called me to her. And I saw Pilate, summoned by one of his wife's women, likewise obey.	Прежде чем увели Иисуса, одна из женщин Мириам позвала меня к ней.
"Oh, Lodbrog, I have heard," Miriam met me.	-- О, Лодброг, я слышала, -- такими словами встретила меня Мириам.
We were alone, and she was close to me, seeking shelter and strength within my arms. "Pilate has weakened.	Мы были одни, она прижалась ко мне, ища приюта и силы в моих объятиях. -- Пилат сдался.
He is going to crucify Him.	Он собирается распять его.
But there is time.	Но есть еще время.
Your own men are ready.	Твои воины наготове.
Ride with them.	Поспеши с ними.
Only a centurion and a handful of soldiers are with Him.	При нем находятся только центурион и горсточка солдат.
They have not yet started.	Они еще не вышли.
As soon as they do start, follow.	Как только они выйдут, следуй за ними.
They must not reach Golgotha.	Они не должны дойти до Голгофы!
But wait until they are outside the city wall.	Но ты дай им выбраться за городские стены.
Then countermand the order.	Затем отмени приказ.
Take an extra horse for Him to ride.	Возьми с собой лишнего коня для него.
The rest is easy.	Остальное будет легко.
Ride away into Syria with Him, or into Idumaea, or anywhere so long as He be saved."	Уезжай вместе с ним в Сирию или в Идумею -куда-нибудь, лишь бы спасти его!
She concluded with her arms around my neck, her face upturned to mine and temptingly close, her eyes greatly solemn and greatly promising.	Она обвила мою шею своими руками и соблазнительно близко придвинула к моему свое запрокинутое лицо, и в ее расширенных глазах я читал великое обещание.

Small wonder I was slow of speech.	Неудивительно, что я не сразу нашелся ответить.
For the moment there was but one thought in my brain.	В это мгновение только одна мысль сверлила в моем мозгу.
After all the strange play I had seen played out, to have this come upon me!	После всей непостижимой драмы, разыгравшейся на моих глазах, вот что на меня обрушилось.
I did not misunderstand.	Я понимал ее хорошо.
The thing was clear.	Дело было яснее ясного.
A great woman was mine if . . . if I betrayed Rome.	Великая женщина будет моею... если я изменю Риму!
For Pilate was governor, his order had gone forth; and his voice was the voice of Rome.	Ибо Пилат был наместник, приказ его был отдан; а его голос был голос Рима.
As I have said, it was the woman of her, her sheer womanliness, that betrayed Miriam and me in the end.	Я уже говорил, что в конце концов Мириам и меня погубила ее женственность, ее непередаваемая женственность.
Always she had been so clear, so reasonable, so certain of herself and me, so that I had forgotten, or, rather, I there learned once again the eternal lesson learned in all lives, that woman is ever woman . . . that in great decisive moments woman does not reason but feels; that the last sanctuary and innermost pulse to conduct is in woman's heart and not in woman's head.	Она всегда была так рассудительна, так проницательна, так уверена в себе и во мне, что я забыл или, вернее, еще раз усвоил себе вечный урок, что женщина всегда женщина, что в великие, решительные минуты женщина не рассуждает, а чувствует; что последнее святилище и самое сокровенное побуждение к поступкам лежат не в голове женщины, а в ее сердце.
Miriam misunderstood my silence, for her body moved softly within my arms as she added, as if in afterthought:	Мириам не поняла моего молчания; тело ее слегка подалось в моих объятиях, и она добавила, как бы вспомнив:
"Take two spare horses, Lodbrog.	-- Возьми двух запасных коней, Лодброг.
I shall ride the other . . . with you . . . with you, away over the world, wherever you may ride."	Я поеду на другом с тобою... с тобою на край света, куда бы ты ни поехал!
It was a bribe of kings; it was an act, paltry and contemptible, that was demanded of me in return.	Это была царская взятка! И за нее от меня требовали гнусного, презренного поступка.
Still I did not speak.	Но я продолжал молчать.
It was not that I was in confusion or in any doubt.	Не то чтобы я находился в смятении или сомнении.
I was merely sad-greatly and suddenly sad, in that I knew I held in my arms what I would never hold again.	Я просто ощутил великую печаль, великую внезапную печаль, ибо сознавал, что держу в своих объятиях ту, которую больше никогда не буду держать.
"There is but one man in Jerusalem this day who can save Him," she urged, "and that man is you, Lodbrog."	Ныне в Иерусалиме только один человек может спасти его, -- продолжала она, -- этот человек ты, Лодброг!
Because I did not immediately reply she shook me, as if in impulse to clarify wits she considered addled.	И так как я все еще не отвечал, она тряхнула меня, словно желая вывести из отупения.

She shook me till my harness rattled.	Она так тряхнула меня, что мои доспехи загремели.
"Speak, Lodbrog, speak!" she commanded. "You are strong and unafraid.	-- Да говори же, Лодброг, говори! -- приказала она. -- Ты силен и бесстрашен.
You are all man.	Ты насквозь мужчина.
I know you despise the vermin who would destroy Him.	Я знаю, ты презираешь гадов, желающих погубить его.
You, you alone can save Him. You have but to say the word and the thing is done; and I will well love you and always love you for the thing you have done."	Скажи только слово -- и дело будет сделано, и я буду любить тебя всегда, буду любить за это дело!
"I am a Roman," I said slowly, knowing full well that with the words I gave up all hope of her.	-- Я римлянин, -- медленно проговорил я, хорошо сознавая, что эти слова отнимают ее у меня навсегда.
"You are a man-slave of Tiberius, a hound of Rome," she flamed, "but you owe Rome nothing, for you are not a Roman.	-- Ты раб Тиверия, ищейка Рима, -- вспылила она, -- но ты ничем не обязан Риму, ибо ты не римлянин.
You yellow giants of the north are not Romans."	Вы, желтые гиганты севера, -- не римляне!
"The Romans are the elder brothers of us younglings of the north," I answered. "Also, I wear the harness and I eat the bread of Rome." Gently I added: "But why all this fuss and fury for a mere man's life?	-- Римляне -- старшие братья северных юнцов, -ответил я. -- Я ношу доспехи и ем хлеб Рима. -И я тихо добавил: -- Да зачем столько гнева и шума из-за одной человеческой жизни?
All men must die.	Все люди должны умереть.
Simple and easy it is to die.	Умереть так просто, так легко!
To-day, or a hundred years, it little matters.	Сегодня или через сто лет -- не все ли равно?
Sure we are, all of us, of the same event in the end."	В конце концов всех нас ждет это.
Quick she was, and alive with passion to save as she thrilled within my arms.	Она так и затрепетала в моих объятиях.
"You do not understand, Lodbrog.	-- Ты не понимаешь, Лодброг!
This is no mere man.	Это не простой человек.
I tell you this is a man beyond men-a living God, not of men, but over men."	Я говорю тебе, этот человек выше людей -- это живой Бог не людей, но над людьми!
I held her closely and knew that I was renouncing all the sweet woman of her as I said:	Я прижал ее к себе, сознавая, что отказываюсь от этой прелестной женщины, и промолвил:
"We are man and woman, you and I.	-- Мы с тобою женщина и мужчина.
Our life is of this world.	Жизни наши от мира сего.
Of these other worlds is all a madness.	А от всех потусторонних миров -- одно безумие.
Let these mad dreamers go the way of their dreaming.	Пусть же эти безумные мечтатели идут путем своих грез.
Deny them not what they desire above all things, above meat and wine, above song and battle, even above love of woman.	Не отказывай им в том, чего они желают паче всего, паче мяса и вина, паче песен и битв, даже паче женской любви.

Deny them not their hearts' desires that draw them across the dark of the grave to their dreams of lives beyond this world.	Не отказывай им в вожделении их сердца, влекущего их сквозь тьму могилы к грезам о жизни за этим миром.
Let them pass.	Пусть они идут.
But you and I abide here in all the sweet we have discovered of each other.	А мы с тобой останемся здесь для всей сладости, которую мы открыли друг в друге.
Quickly enough will come the dark, and you depart for your coasts of sun and flowers, and I for the roaring table of Valhalla."	Скоро наступит тьма, и ты уйдешь к своим солнечным берегам, полным цветов, а я уйду к шумному столу Валгаллы!
"No! no!" she cried, half-tearing herself away. "You do not understand.	-- Нет, нет! -- воскликнула она, вырываясь. -- Ты не понимаешь.
All of greatness, all of goodness, all of God are in this man who is more than man; and it is a shameful death to die.	Все величие, вся доброта, все божество в этом человеке, -- больше, чем человеке... И ему умереть такой позорной смертью?
Only slaves and thieves so die.	Только рабы и воры так умирают!
He is neither slave nor thief.	Он не раб и не вор!
He is an immortal.	Он бессмертен!
He is God.	Он Бог!
Truly I tell you He is God."	Истинно говорю тебе, он -- Бог!
"He is immortal you say," I contended. "Then to die to-day on Golgotha will not shorten his immortality by a hair's breadth in the span of time.	-- Ты говоришь, что он бессмертен? -- отвечал я. -- Значит, если он нынче умрет на Голгофе, то во времени это не сократит его бессмертия на ширину волоска.
He is a god you say.	Ты говоришь, что он Бог?
Gods cannot die.	Боги не могут умереть.
From all I have been told of them, it is certain that gods cannot die."	Судя по всему, что я о них слышал, несомненно, что боги не умирают!
"Oh!" she cried. "You will not understand.	-- О! -- воскликнула она. -- Ты не хочешь понять!
You are only a great giant thing of flesh."	Ты просто исполинский кусок мяса!
"Is it not said that this event was prophesied of old time?" I queried, for I had been learning from the Jews what I deemed their subtleties of thinking.	-- Не говорят разве, что это событие было предсказано встарь? -- спросил я, ибо от евреев я уже научился тому, что считал их тонкостью ума.
"Yes, yes," she agreed, "the Messianic prophecies. This is the Messiah."	-- Да, да, -- подтвердила она пророчество о Мессии. -- Он -- Мессия!
"Then who am I," I asked, "to make liars of the prophets? to make of the Messiah a false Messiah?	-- Кто же я в таком случае, чтобы опровергать пророков? -- спросил я. -- Превращать Мессию в лже-Мессию?
Is the prophecy of your people so feeble a thing that I, a stupid stranger, a yellow northling in the Roman harness, can give the lie to prophecy and compel to be unfulfilled-the very thing willed by the gods and foretold by the wise men?"	Разве пророчества твоего народа так нетверды, что я, глупый иноземец, желтый северянин в римских доспехах, могу опровергнуть пророчество и сделать так, чтобы не исполнилось то самое, чего хотели боги и что предсказано мудрецами?

"You do not understand," she repeated.	-- Ты не понимаешь! -- твердила она.
"I understand too well," I replied. "Am I greater than the gods that I may thwart the will of the gods?	-- Слишком хорошо понимаю! -- отвечал я. -Разве я больше этих богов, чтобы перечить их воле?
Then are gods vain things and the playthings of men.	В таком случае боги -- пустое, боги -- игрушки людей!
I am a man.	Я -- человек.
I, too, bow to the gods, to all gods, for I do believe in all gods, else how came all gods to be?"	И я поклоняюсь богам, всем богам, ибо я верю во всех богов -- иначе как могли бы существовать все боги?
She flung herself so that my hungry arms were empty of her, and we stood apart and listened to the uproar of the street as Jesus and the soldiers emerged and started on their way.	Мириам разом рванулась, выскользнув из моих рук, и мы стояли, отделившись друг от друга и прислушиваясь к реву улицы, в то время как Иисус и солдаты вышли и пошли своим путем.
And my heart was sore in that so great a woman could be so foolish. She would save God.	На душе у меня была тяжкая грусть от сознания, что такая великая женщина может быть так глупа.
She would make herself greater than God.	Она хотела стать выше Бога!
"You do not love me," she said slowly, and slowly grew in her eyes a promise of herself too deep and wide for any words.	-- Ты не любишь меня! -- медленно проговорила она, и еще раз всплыло в ее глазах обещание себя, слишком глубокое и слишком широкое, чтобы быть выраженным словами.
"I love you beyond your understanding, it seems," was my reply. "I am proud to love you, for I know I am worthy to love you and am worth all love you may give me.	-- Ты даже не понимаешь, до чего я люблю тебя, кажется мне! -- был мой ответ. -- Я горжусь любовью к тебе, ибо я знаю, что я достоин любить тебя и достоин всей любви, которую ты можешь дать мне.
But Rome is my foster-mother, and were I untrue to her, of little pride, of little worth would be my love for you."	Но Рим -- моя приемная мать, и если бы я изменил ей, малого стоила бы моя любовь к тебе!
The uproar that followed about Jesus and the soldiers died away along the street.	Рев, преследовавший Иисуса и солдат, замер в отдалении улицы.
And when there was no further sound of it Miriam turned to go, with neither word nor look for me.	И когда все звуки стихли, Мириам повернулась и пошла, не оглянувшись на меня и не бросив мне слова.
I knew one last rush of mad hunger for her.	В последний раз вспыхнуло во мне бешеное желание ее.
I sprang and seized her.	Я бросился и схватил ее.
I would horse her and ride away with her and my men into Syria away from this cursed city of folly.	Я хотел поднять ее на коня и ускакать с нею и моими людьми в Сирию, прочь от этого проклятого города безумств.
She struggled.	Она сопротивлялась.
I crushed her.	Я сжал ее.

She struck me on the face, and I continued to hold and crush her, for the blows were sweet.	Она ударила меня в лицо, а я продолжал держать ее, не выпуская, потому что сладки мне были ее удары.
And there she ceased to struggle.	И вдруг она перестала бороться.
She became cold and motionless, so that I knew there was no woman's love that my arms girdled.	Она стала холодна и неподвижна, и я понял, что нет любви в женщине, которую обвивали мои руки.
For me she was dead.	Для меня она умерла.
Slowly I let go of her.	Я тихо выпустил ее.
Slowly she stepped back.	Она медленно шагнула назад.
As if she did not see me she turned and went away across the quiet room, and without looking backpassed through the hangings and was gone. * * * **	Словно не видя меня, она повернулась, пошла по затихшей комнате и, не оглядываясь, раздвинула занавески и скрылась.
I, Ragnar Lodbrog, never came to read nor write.	Я, Рагнар Лодброг, никогда не учился читать или писать.
But in my days I have listened to great talk.	Но во дни своей жизни я слышал великие речи.
As I see it now, I never learned great talk, such as that of the Jews, learned in their law, nor such as that of the Romans, learned in their philosophy and in the philosophy of the Greeks.	Как вижу теперь, я никогда не научился ни великим речам иудеев, содержащимся в их законах, ни речам римлян, содержащимся в их философии и в философии греков.
Yet have I talked in simplicity and straightness, as a man may well talk who has lived life from the ships of Tostig Lodbrog and the roof of Brunanbuhr across the world to Jerusalem and back again.	Но я говорил со всей простотой и прямотой, как может говорить только человек, пронесший свою жизнь от кораблей Тостига Лодброга через весь мир до Иерусалима и обратно.
And straight talk and simple I gave Sulpicius Quirinius, when I went away into Syria to report to him of the various matters that had been at issue in Jerusalem.	Я сделал простой и ясный доклад Сульпицию Квиринию, когда прибыл в Сирию для доклада о событиях, происходивших в Иерусалиме.
CHAPTER XVIII	ГЛАВА XVIII
Suspended animation is nothing new, not alone in the vegetable world and in the lower forms of animal life, but in the highly evolved, complex organism of man himself.	Во временном прекращении жизни нет ничего нового не только в растительном мире и в низших формах животной жизни, но даже в высокоразвитом и сложном организме самого человека.
A cataleptic trance is a cataleptic trance, no matter how induced.	Каталептический транс есть каталептический транс, чем его ни вызвать.
From time immemorial the fakir of India has been able voluntarily to induce such states in himself.	С незапамятных времен факиры Индии умеют добровольно вызывать в себе такое состояние.
It is an old trick of the fakirs to have themselves buried alive.	Давно уже факиры умеют зарывать себя живыми в землю.
Other men, in similar trances, have misled the physicians, who pronounced them dead and gave the orders that put them alive under the ground.	Другие люди в подобных же трансах ставили в тупик врачей, объявлявших их покойниками и отдававших приказы, в силу которых их живыми зарывали в землю.

As my jacket experiences in San Quentin continued I dwelt not a little on this problem of suspended animation.	По мере того, как продолжались мои эксперименты со смирительной рубашкой в Сан-Квэнтине, я немало раздумывал об этой проблеме остановки жизни.
I remembered having read that the far northern Siberian peasants made a practice of hibernating through the long winters just as bears and other wild animals do.	Помнится, я читал где-то, что крестьяне северной Сибири умеют предаваться спячке в долгие зимы, совершенно как медведи и другие животные.
Some scientist studied these peasants and found that during these periods of the "long sleep" respiration and digestion practically ceased, and that the heart was at so low tension as to defy detection by ordinary layman's examination.	Какой-то ученый исследовал этих крестьян и нашел, что во время периодов "долгого сна" дыхание и пищеварение в сущности прекращаются, сердце же бьется так слабо, что неспециалист не может даже ощутить его биение.
In such a trance the bodily processes are so near to absolute suspension that the air and food consumed are practically negligible.	В этом трансе физиологические процессы настолько близки к абсолютному прекращению, что количество потребляемого воздуха и пищи можно считать, в сущности, ничтожным.
On this reasoning, partly, was based my defiance of Warden Atherton and Doctor Jackson.	На этом рассуждении отчасти и основано было мое вызывающее поведение перед смотрителем Этертоном и доктором Джексоном.
It was thus that I dared challenge them to give me a hundred days in the jacket.	Вот почему я дерзнул предложить им оставить меня на сто дней в смирительной рубашке.
And they did not dare accept my challenge.	И они не посмели принять мой вызов.
Nevertheless I did manage to do without water, as well as food, during my ten-days' bouts.	Тем не менее я умудрился обходиться без воды и пищи в течение десяти дней пребывания в куртке.
I found it an intolerable nuisance, in the deeps of dream across space and time, to be haled back to the sordid present by a despicable prison doctor pressing water to my lips.	Я находил положительно невыносимым, чтобы из глубины грез в пространстве и времени меня извлекала гнусная действительность в лице презренного тюремного врача, прижимающего сосуд с водой к моим губам.
So I warned Doctor Jackson, first, that I intended doing without water while in the jacket; and next, that I would resist any efforts to compel me to drink.	Поэтому я предупредил доктора Джексона, что я, во-первых, намерен обходиться в смирительной рубашке без воды, а во-вторых, что я буду сопротивляться усилиям напоить меня.
Of course we had our little struggle; but after several attempts Doctor Jackson gave it up.	Разумеется, дело не обошлось без борьбы, но после нескольких попыток доктор Джексон сдался.
Thereafter the space occupied in Darrell Standing's life by a jacket-bout was scarcely more than a few ticks of the clock.	После этого место, занимаемое в жизни Дэрреля Стэндинга смирительной рубашкой, едва ли составляло больше нескольких мгновений.
Immediately I was laced I devoted myself to inducing the little death.	Как только меня зашнуровывали, я сейчас же начинал наводить на себя "малую смерть".
From practice it became simple and easy.	Благодаря привычке это стало простым и легким делом.

I suspended animation and consciousness so quickly that I escaped the really terrible suffering consequent upon suspending circulation.	Я так быстро прекращал в себе жизнь и сознание, что избавлял себя от страшной муки, вызываемой задержкой кровообращения.
Most quickly came the dark.	Невероятно быстро меня осеняла тьма.
And the next I, Darrell Standing, knew was the light again, the faces bending over me as I was unlaced, and the knowledge that ten days had passed in the twinkling of an eye.	После этого Дэррель Стэндинг видел свет только тогда, когда надо мною склонялись лица людей, развязывавших меня, и в уме пробегала мысль, что в это мгновение протекло целых десять дней.
But oh, the wonder and the glory of those ten days spent by me elsewhere!	Но какие чудесные десять дней проводил я в других местах!
The journeys through the long chain of existences!	О, эти странствия по длинной цепи существований!
The long darks, the growings of nebulous lights, and the fluttering apparitional selves that dawned through the growing light!	Долгие периоды тьмы, постепенно увеличивающие облачка света и порхания моих "я" в снопах сияния.
Much have I pondered upon the relation of these other selves to me, and of the relation of the total experience to the modern doctrine of evolution.	Я много раздумывал об отношении этих других "я" ко мне и об отношении всего моего опыта к современному учению об эволюции.
I can truly say that my experience is in complete accord with our conclusions of evolution.	Поистине можно сказать, что мой опыт находится в полном согласии с нашими выводами об эволюции.
I, like any man, am a growth.	Как человек, я -- организм, способный к развитию.
I did not begin when I was born nor when I was conceived.	Я начался не тогда, когда родился, и не тогда, когда был зачат.
I have been growing, developing, through incalculable myriads of millenniums.	Я рос, развиваясь, на протяжении бесчисленных мириад тысячелетий.
All these experiences of all these lives, and of countless other lives, have gone to the making of the soul-stuff or the spirit-stuff that is I.	Все опыты всех этих жизней и бесчисленное множество других жизней пошли на созидание душевного и духовного содержания моего "я".
Don't you see?	Вы понимаете?
They are the stuff of me.	Они составляют мое содержание.
Matter does not remember, for spirit is memory.	Материя не помнит, ибо дух есть память.
I am this spirit compounded of the memories of my endless incarnations.	Я -- дух, составленный из воспоминаний о моих бесчисленных воплощениях.
Whence came in me, Darrell Standing, the red pulse of wrath that has wrecked my life and put me in the condemned cells?	Откуда взялся во мне, Дэрреле Стэндинге, багровый гнев, испортивший мне жизнь и бросивший меня в камеру осужденных?
Surely it did not come into being, was not created, when the babe that was to be Darrell Standing was conceived.	Конечно, он не тогда появился, не тогда был создан, когда был зачат младенец, которому суждено было стать Дэррелем Стэндингом.
That old red wrath is far older than my mother, far older than the oldest and first mother of men.	Этот древний багровый гнев много старее моей матери, много древнее древнейшей и первой праматери людей.

My mother, at my inception, did not create that passionate lack of fear that is mine.	Моя мать, зачиная меня, не создавала присущего мне пылкого бесстрашия.
Not all the mothers of the whole evolution of men manufactured fear or fearlessness in men.	И все матери за все время развития человечества не создали страха или бесстрашия в мужчинах.
Far back beyond the first men were fear and fearlessness, love, hatred, anger, all the emotions, growing, developing, becoming the stuff that was to become men.	Страх и бесстрашие, любовь, ненависть, гнев -все эмоции, развиваясь задолго до первых людей, стали содержанием того, чему суждено было сделаться человеком.
I am all of my past, as every protagonist of the Mendelian law must agree.	Я весь в моем прошлом.
All my previous selves have their voices, echoes, promptings in me.	Все мои предыдущие "я" отражаются во мне своими голосами, отголосками, побуждениями.
My every mode of action, heat of passion, flicker of thought is shaded, toned, infinitesimally shaded and toned, by that vast array of other selves that preceded me and went into the making of me.	За каждым моим способом действовать, за пылом страсти, за искрой мысли кроются тень и отзвук длинного ряда других "я", предшествовавших мне и составивших меня.
The stuff of life is plastic. At the same time this stuff never forgets.	Материал жизни пластичен, -- и в то же время этот материал никогда не забывает.
Mould it as you will, the old memories persist.	Придавайте ему какую угодно форму -старое воспоминание останется!
All manner of horses, from ton Shires to dwarf Shetlands, have been bred up and down from those first wild ponies domesticated by primitive man.	Все виды лошадей, от огромных першеронов до карликовых шотландских пони, развились из первых диких лошадей, прирученных первобытным человеком.
Yet to this day man has not bred out the kick of the horse.	И все же до сего дня человеку не удалось уничтожить в лошади привычку лягаться.
And I, who am composed of those first horse-tamers, have not had their red anger bred out of me.	А я, составленный из этих первых укротителей лошадей, не могу уничтожить в себе их багровый гнев.
I am man born of woman.	Я -- человек, рожденный женщиной.
My days are few, but the stuff of me is indestructible.	Дни мои сочтены, но сущность моя неразрушима.
I have been woman born of woman.	Я был женщиной, рожденной от женщины.
I have been a woman and borne my children.	Я был женщиной и рождал детей.
And I shall be born again.	И я опять буду рожден.
Oh, incalculable times again shall I be born; and yet the stupid dolts about me think that by stretching my neck with a rope they will make me cease.	Бесчисленное множество раз я буду рождаться, а окружающие меня олухи воображают, будто, свернув мне шею веревкой, они могут прекратить мое существование!
Yes, I shall be hanged . . . soon.	Да, меня повесят... скоро.
This is the end of June.	Теперь конец июля.
In a little while they will try to befool me.	Через некоторое время они попытаются обмануть меня.

They will take me from this cell to the bath, according to the prison custom of the weekly bath.	Они поведут меня из этой одиночки в баню, согласно установленному в тюрьме обычаю еженедельно водить в баню.
But I shall not be brought back to this cell.	Но обратно в камеру не приведут.
I shall be dressed outright in fresh clothes and be taken to the death-cell.	Меня переоденут в свежее платье и отведут в камеру смертников.
There they will place the death-watch on me.	Там они приставят ко мне особую стражу.
Night or day, waking or sleeping, I shall be watched.	Днем и ночью, во сне и в бодрственном состоянии я буду находиться под надзором.
I shall not be permitted to put my head under the blankets for fear I may anticipate the State by choking myself.	Мне не позволят укрываться одеялом с головой, чтобы я не надул государство, удушив себя сам.
Always bright light will blaze upon me.	Я непрерывно буду находиться под действием яркого света.
And then, when they have well wearied me, they will lead me out one morning in a shirt without a collar and drop me through the trap.	И, уже окончательно измотав меня, в одно прекрасное утро они выведут меня в рубашке без ворота и сбросят с табуретки.
Oh, I know.	О, я знаю!
The rope they will do it with is well-stretched.	Веревка, при помощи которой они это сделают, будет хорошо вытянута.
For many a month now the hangman of Folsom has been stretching it with heavy weights so as to take the spring out of it.	Уже не первый месяц вешатель Фольсомской тюрьмы растягивает ее тяжелыми гирями, чтобы вымотать из нее всякую упругость.
Yes, I shall drop far.	Да, меня сбросят на длинной веревке.
They have cunning tables of calculations, like interest tables, that show the distance of the drop in relation to the victim's weight.	У них имеются хитроумные таблицы вроде таблиц процентов, показывающие длину падения соответственно весу жертвы.
I am so emaciated that they will have to drop me far in order to break my neck.	Я страшно истощен, и им придется сбросить меня вниз, чтобы сломать мне позвоночник.
And then the onlookers will take their hats off, and as I swing the doctors will press their ears to my chest to count my fading heart-beats, and at last they will say that I am dead.	Затем присутствующие снимут свои шляпы, и когда я закачаюсь, доктор приложит ухо к моей груди, чтобы считать мои замирающие сердцебиения, и наконец объявит, что я мертв.
It is grotesque.	Это забавно!
It is the ridiculous effrontery of men-maggots who think they can kill me.	Как смешна претензия этих жалких червячков, полагающих, будто они могут убить меня!
I cannot die.	Я не могу умереть.
I am immortal, as they are immortal; the difference is that I know it and they do not know it.	Я бессмертен, как бессмертны и они; разница лишь в том, что я это знаю, а они не знают.
Pah!	Ба!
I was once a hangman, or an executioner, rather.	Я сам был некогда вешателем или, вернее сказать, палачом.
Well I remember it!	Я очень хорошо помню это.

I used the sword, not the rope.	Я работал мечом, не веревкой.
The sword is the braver way, although all ways are equally inefficacious.	Меч -- более мужественный способ, хотя все способы одинаково недействительны.
Forsooth, as if spirit could be thrust through with steel or throttled by a rope!	Разве можно заколоть дух сталью или задушить веревкой?
CHAPTER XIX	ГЛАВА XIX
Next to Oppenheimer and Morrell, who rotted with me through the years of darkness, I was considered the most dangerous prisoner in San Quentin. On the other hand I was considered the toughest-tougher even than Oppenheimer and Morrell.	Наряду с Оппенгеймером и Моррелем, которые гнили со мною в эти черные годы, я считался самым опасным узником Сан-Квэнтина, с другой стороны, меня считали самым упрямым -упрямее даже Оппенгеймера и Морреля.
Of course by toughness I mean enduringness.	Под упрямством я подразумеваю выносливость.
Terrible as were the attempts to break them in body and in spirit, more terrible were the attempts to break me.	Ужасны были попытки сломить физически и духовно моих товарищей, но еще страшнее были попытки сломить меня.
And I endured.	Ибо я все вынес!
Dynamite or curtains had been Warden Atherton's ultimatum.	Динамит или "крышка" -- таков был ультиматум смотрителя Этертона.
And in the end it was neither.	А в конце не вышло ни того, ни другого.
I could not produce the dynamite, and Warden Atherton could not induce the curtains.	Я не мог показать динамита, а смотритель Этертон не мог добиться "крышки".
It was not because my body was enduring, but because my spirit was enduring.	И случилось это не потому, что было выносливо мое тело, а потому, что вынослив был мой дух.
And it was because, in earlier existences, my spirit had been wrought to steel-hardness by steel-hard experiences.	И потому еще, что в прежних существованиях мой дух был закален, как сталь, жесткими, как сталь, переживаниями.
There was one experience that for long was a sort of nightmare to me.	Одно такое переживание долго было для меня каким-то кошмаром.
It had neither beginning nor end.	Оно не имело ни начала, ни конца.
Always I found myself on a rocky, surge-battered islet so low that in storms the salt spray swept over its highest point.	Неизменно я видел себя на скалистом, размытом бурунами островке, до того низком, что в бурю соленая пена долетала до самых высоких мест островка.
It rained much.	Часто и помногу шли дожди.
I lived in a lair and suffered greatly, for I was without fire and lived on uncooked meat.	Я жил в пещере и отчаянно страдал, ибо не имел огня и питался сырым мясом.
Always I suffered.	Я страдал непрерывно.
It was the middle of some experience to which I could get no clue.	Это была середина какого-то переживания, к которому я не мог найти нити.
And since, when I went into the little death I had no power of directing my journeys, I often found myself reliving this particularly detestable experience.	И так как, погружаясь в "малую смерть", я не имел власти направлять мои скитания, то часто я видел себя переживающим именно этот отвратительный эпизод.

My only happy moments were when the sun shone, at which times I basked on the rocks and thawed out the almost perpetual chill I suffered.	Единственными счастливыми моими минутами были те, когда светило солнце, -- тогда я грелся на камнях и у меня прекращался тот почти непрерывный озноб, от которого я жестоко страдал.
My one diversion was an oar and a jackknife.	Единственным моим развлечением было весло и складной нож.
Upon this oar I spent much time, carving minute letters and cutting a notch for each week that passed.	Над этим веслом я провел много времени, вырезая на нем крохотные буквы, и делал зарубки в конце каждой недели.
There were many notches.	Много было этих зарубок!
I sharpened the knife on a flat piece of rock, and no barber was ever more careful of his favourite razor than was I of that knife.	Я оттачивал нож на плоском камне, и никогда ни один парикмахер не дрожал так над своей любимой бритвой, как я дрожал над этим ножом.
Nor did ever a miser prize his treasure as did I prize the knife.	Ни один скряга не ценил так своего сокровища, как я ценил свой нож.
It was as precious as my life.	Он был для меня дорог, как самая жизнь.
In truth, it was my life.	В сущности, в нем и была вся моя жизнь.
By many repetitions, I managed to bring back out of the jacket the legend that was carved on the oar.	Путем повторных усилий мне удалось восстановить повесть, вырезанную на этом весле.
At first I could bring but little. Later, it grew easier, a matter of piecing portions together.	Вначале расшифровать удавалось очень мало; потом это стало легче, и я начал соединять в одно разрозненные обрывки.
And at last I had the thing complete.	В конце концов я разобрал все.
Here it is:	Вот что на нем значилось:
This is to acquaint the person into whose hands this Oar may fall, that Daniel Foss, a native of Elkton, in Maryland, one of the United States of America, and who sailed from the port of Philadelphia, in 1809, on board the brig Negociator, bound to the Friendly Islands, was cast upon this desolate island the February following, where he erected a hut and lived a number of years, subsisting on seals-he being the last who survived of the crew of said brig, which ran foul of an island of ice, and foundered on the 25th Nov. 1809.	"Осведомляю лицо, в руки которого может попасть это весло, что Даниэль Фосс, уроженец Эльктона в Мериленде, одном из Соединенных Штатов Аме рики, отплывший из порта Филадельфии в 1809 году на бриге "Негосиатор", с назначением к островам Дружбы, был выброшен в феврале следующего года на этот пустынный остров, где он построил хижину и жил много лет, питаясь тюленями. Он -- послед ний, оставшийся в живых из экипажа означенного брига, который наткнулся на ледяной остров и за тонул 25 ноября 1809 года".
There it was, quite clear.	Вот эта повесть.
By this means I learned a lot about myself.	Благодаря ей я многое узнал о себе.
One vexed point, however, I never did succeed in clearing up.	Одного только пункта я, к моей досаде, никак не мог выяснить.
Was this island situated in the far South Pacific or the far South Atlantic?	Находится ли этот остров в южной части Тихого океана или в южной части Атлантики?

I do not know enough of sailing-ship tracks to be certain whether the brig Negociator would sail for the Friendly Islands via Cape Horn or via the Cape of Good Hope.	Я недостаточно знаком с путями парусных судов, чтобы сказать с уверенностью, должен ли был плыть бриг "Негосиатор" на острова Дружбы мимо мыса Доброй Надежды или мимо мыса Горна.
To confess my own ignorance, not until after I was transferred to Folsom did I learn in which ocean were the Friendly Islands.	Сознаюсь в своем невежестве: только после того, как меня посадили в Фольсом, я узнал, в каком океане находятся острова Дружбы.
The Japanese murderer, whom I have mentioned before, had been a sailmaker on board the Arthur Sewall ships, and he told me that the probable sailing course would be by way of the Cape of Good Hope.	Убийца-японец, о котором я уже упоминал раньше, служил парусным мастером на судах Артура Сиуолла, и он говорил мне, что вероятный курс корабля лежал мимо мыса Доброй Надежды.
If this were so, then the dates of sailing from Philadelphia and of being wrecked would easily determine which ocean.	Если это так, то тогда дата отплытия из Филадельфии и дата крушения легко бы определили самый океан.
Unfortunately, the sailing date is merely 1809.	К несчастью, датой отплытия показан просто 1809 год.
The wreck might as likely have occurred in one ocean as the other.	Крушение могло произойти как в том океане, так и в другом.
Only once did I, in my trances, get a hint of the period preceding the time spent on the island.	Только однажды в своих трансах получил я намек на период, предшествующий времени, проведенному на острове.
This begins at the moment of the brig's collision with the iceberg, and I shall narrate it, if for no other reason, at least to give an account of my curiously cool and deliberate conduct.	Начинается это в момент столкновения брига с ледяной горой; и я расскажу об этом хотя бы для того, чтобы дать представление о моем замечательно хладнокровном и обдуманном поведении.
This conduct at this time, as you shall see, was what enabled me in the end to survive alone of all the ship's company.	Как вы увидите, это поведение и дало мне в ту пору возможность в конце концов пережить весь экипаж корабля.
I was awakened, in my bunk in the forecastle, by a terrific crash. In fact, as was true of the other six sleeping men of the watch below, awaking and leaping from bunk to floor were simultaneous.	Я проснулся на своей койке от страшного треска, как и остальные шесть человек, спавшие внизу после вахты.
We knew what had happened.	Мы все мгновенно вскочили и поняли, что случилось.
The others waited for nothing, rushing only partly clad upon deck.	Другие же ничего не подозревали, когда, полураздетые, выбежали на палубу.
But I knew what to expect, and I did wait. I knew that if we escaped at all, it would be by the longboat.	Но я знал, чего следует ждать, -- и ждал; я знал, что если нам суждено спастись, то только в баркасе.
No man could swim in so freezing a sea. And no man, thinly clad, could live long in the open boat.	В этом ледяном море никто плавать не мог и никто в скудной одежде не мог бы долго прожить в открытой лодке.
Also, I knew just about how long it would take to launch the boat.	Кроме того, я хорошо знал, сколько времени требуется для спуска лодки на воду.

So, by the light of the wildly swinging slush-lamp, to the tumult on deck and to cries of "She's sinking!" I proceeded to ransack my sea-chest for suitable garments.	И вот при свете бешено качавшейся сальной плошки, под шум на палубе и крики "тонем", я начал рыться в своем морском сундуке, ища подходящего платья.
Also, since they would never use them again, I ransacked the sea chests of my shipmates.	Перерыл я и сундуки моих товарищей, зная, что они им больше не понадобятся.
Working quickly but collectedly, I took nothing but the warmest and stoutest of clothes.	Работая быстро и сосредоточенно, я вынимал только самые теплые и толстые части костюма.
I put on the four best woollen shirts the forecastle boasted, three pairs of pants, and three pairs of thick woollen socks.	Я напялил на себя четыре лучших шерстяных рубашки, какими только мог похвастаться бак, три пары панталон и три пары толстых шерстяных носков.
So large were my feet thus incased that I could not put on my own good boots.	Ноги мои после этого стали так огромны, что я не мог уже надеть на них своих собственных отличных сапог.
Instead, I thrust on Nicholas Wilton's new boots, which were larger and even stouter than mine.	Вместо этого я напялил новые сапоги Николая Вильтона, которые были больше и толще моих.
Also, I put on Jeremy Nalor's pea jacket over my own, and, outside of both, put on Seth Richard's thick canvas coat which I remembered he had fresh-oiled only a short while previous.	Поверх своей куртки я напялил еще куртку Иеремии Нэлора, а поверх всего толстый брезентовый плащ Сэта Ричардса, который он совсем недавно заново просмолил.
Two pairs of heavy mittens, John Robert's muffler which his mother had knitted for him, and Joseph Dawes' beaver cap atop my own, both bearing ear-and neck-flaps, completed my outfitting.	Две пары толстых рукавиц, шарф Джона Робертса, связанный для него его матерью, и бобровая шапка Джозефа Доуэса поверх моей собственной -- ибо она была с наушниками и с отворотами над шеей -- дополнили мое снаряжение.
The shouts that the brig was sinking redoubled, but I took a minute longer to fill my pockets with all the plug tobacco I could lay hands on.	Крики на палубе усиливались, но я еще на минуту задержался, чтобы набить карманы прессованным табаком, какой только попадался под руку.
Then I climbed out on deck, and not a moment too soon.	Затем я вылез на палубу. И пора было!..
The moon, bursting through a crack of cloud, showed a bleak and savage picture.	Луна, показавшаяся из разорванных туч, осветила жуткую, безотрадную картину.
Everywhere was wrecked gear, and everywhere was ice.	Повсюду поломанные снасти, повсюду лед.
The sails, ropes, and spars of the mainmast, which was still standing, were fringed with icicles; and there came over me a feeling almost of relief in that never again should I have to pull and haul on the stiff tackles and hammer ice so that the frozen ropes could run through the frozen shivs.	Паруса, шкоты и реи фок-мачты, еще державшиеся в своем гнезде, были окаймлены сосульками, и я испытал чуть не облегчение, что больше мне уже не придется тащить тяжелые снасти и разбивать лед, дабы мерзлые веревки могли пройти по мерзлым шкивам.
The wind, blowing half a gale, cut with the sharpness that is a sign of the proximity of icebergs; and the big seas were bitter cold to look upon in the moonlight.	Ветер, дувший с неудержимостью шторма, жег тело с силой, показавшей близость айсбергов. Огромные волны казались такими холодными в свете луны!

The longboat was lowering away to larboard, and I saw men, struggling on the ice-sheeted deck with barrels of provisions, abandon the food in their haste to get away.	Баркас спускался с бакборта, и я видел, что матросы, хлопотавшие на обледенелой палубе около бочки с припасами, побросали припасы, торопясь убраться.
In vain Captain Nicholl strove with them.	Напрасно кричал на них капитан Николь!
A sea, breaching across from windward, settled the matter and sent them leaping over the rail in heaps.	Огромная волна, хлынувшая с наветренной стороны, решила вопрос и заставила их кучками броситься за борт.
I gained the captain's shoulder, and, holding on to him, I shouted in his ear that if he would board the boat and prevent the men from casting off, I would attend to the provisioning.	Я схватил капитана за плечи и, держась за него, крикнул ему в ухо, что если он сядет в лодку и не даст людям отчалить, так я займусь провиантом.
Little time was given me, however.	Впрочем, времени оставалось мало.
Scarcely had I managed, helped by the second mate, Aaron Northrup, to lower away half-a-dozen barrels and kegs, when all cried from the boat that they were casting off.	Мне едва удалось с помощью второго штурмана Аарона Нортрупа спустить полдюжины бочек и бочонков, как с лодки мне крикнули, что пора спускаться.
Good reason they had.	И они были правы.
Down upon us from windward was drifting a towering ice-mountain, while to leeward, close aboard, was another ice-mountain upon which we were driving.	С наветренной стороны на нас несло высокую, как башня, ледяную гору, а с подветренной стороны, близко-близко, виднелся другой айсберг, на который нас несло.
Quicker in his leap was Aaron Northrup.	Аарон Нортруп поспешил прыгнуть первый.
I delayed a moment, even as the boat was shoving away, in order to select a spot amidships where the men were thickest, so that their bodies might break my fall.	Я задержался на мгновение, чтобы выбрать место в середине лодки, где люди скучились гуще всего, -- расчет был тот, что они своими телами смягчат мое падение.
I was not minded to embark with a broken member on so hazardous a voyage in the longboat.	Я вовсе не желал отправляться со сломанной ногой в рискованное путешествие на баркасе!
That the men might have room at the oars, I worked my way quickly aft into the sternsheets.	Чтобы лодка была свободней у весел, я проворно пробрался на корму.
Certainly, I had other and sufficient reasons.	Впрочем, у меня для этого имелись другие, вполне уважительные, причины.
It would be more comfortable in the sternsheets than in the narrow bow.	На корме было куда уютнее, чем на узком носу!
And further, it would be well to be near the afterguard in whatever troubles that were sure to arise under such circumstances in the days to come.	Наконец, лучше всего находиться на корме, ибо с носа следовало ожидать неизбежного в этих случаях волнения.
In the sternsheets were the mate, Walter Drake, the surgeon, Arnold Bentham, Aaron Northrup, and Captain Nicholl, who was steering.	На корме находился штурман Уольтер Дрек, корабельный врач Арнольд Бентам, Аарон Нортруп и капитан Николь, сидевший у руля.
The surgeon was bending over Northrup, who lay in the bottom groaning.	Врач склонился над Нортрупом, лежавшим на дне и стонавшим.
Not so fortunate had he been in his ill-considered leap, for he had broken his right leg at the hip joint.	Прыжок его оказался весьма неудачным, и он сломал свою правую ногу у бедренного сустава.

There was little time for him then, however, for we were labouring in a heavy sea directly between the two ice islands that were rushing together.	Впрочем, им в эту пору некогда было заниматься, ибо мы плыли в бурном море между двумя островами льда, надвигавшимися один на другой.
Nicholas Wilton, at the stroke oar, was cramped for room; so I better stowed the barrels, and, kneeling and facing him, was able to add my weight to the oar.	Николаю Вильтону, который греб, было тесно; я удобнее расставил бочки и, став на колени, прибавил своего веса к веслу.
For'ard, I could see John Roberts straining at the bow oar.	Впереди Джон Робертс трудился над носовым веслом.
Pulling on his shoulders from behind, Arthur Haskins and the boy, Benny Hardwater, added their weight to his.	Схватив его за плечи, ему помогали сзади Артур Гаскинс и мальчик Бенни Гардуотер.
In fact, so eager were all hands to help that more than one was thus in the way and cluttered the movements of the rowers.	Они так поглощены были этой задачей, что не раз, случалось, мешали движениям других гребцов.
It was close work, but we went clear by a matter of a hundred yards, so that I was able to turn my head and see the untimely end of the Negociator.	Продвигаться было трудно, но мы отдалились от опасности на добрую сотню ярдов, так что я мог теперь обернуться и посмотреть на безвременную гибель "Негосиатора".
She was caught squarely in the pinch and she was squeezed between the ice as a sugar plum might be squeezed between thumb and forefinger of a boy.	Бриг сдавило между двумя льдинами, как мальчик сдавливает черносливину между большим и указательным пальцами.
In the shouting of the wind and the roar of water we heard nothing, although the crack of the brig's stout ribs and deckbeams must have been enough to waken a hamlet on a peaceful night.	За ревом ветра и гулом волн мы ничего не слыхали, хотя толстые ребра брига и палубные балки должны были ломаться с таким треском, которого было бы довольно, чтобы разбудить спящую деревню в тихую ночь.
Silently, easily, the brig's sides squeezed together, the deck bulged up, and the crushed remnant dropped down and was gone, while where she had been was occupied by the grinding conflict of the ice-islands.	Бесшумно, легко и уступчиво сближались бока брига, палуба выпячивалась вверх, и наконец раздавленные останки погрузились в воду и исчезли между соединившимися льдинами.
I felt regret at the destruction of this haven against the elements, but at the same time was well pleased at thought of my snugness inside my four shirts and three coats.	С сожалением смотрел я на гибель нашего убежища от непогоды, и в то же время мне было приятно думать, что я уютно устроился под четырьмя рубахами и тремя куртками.
Yet it proved a bitter night, even for me.	Но даже для меня ночь оказалась ужасной!
I was the warmest clad in the boat.	Я был одет теплее всех в лодке.
What the others must have suffered I did not care to dwell upon over much.	Что должны были испытывать другие, об этом я не хотел много раздумывать.
For fear that we might meet up with more ice in the darkness, we bailed and held the boat bow-on to the seas.	С риском натолкнуться в темноте на другие льдины, мы отливали воду и держали лодку носом к волне.
And continually, now with one mitten, now with the other, I rubbed my nose that it might not freeze.	А я то и дело тер свой замерзающий нос то одной рукавицей, то другой.
Also, with memories lively in me of the home circle in Elkton, I prayed to God.	Вспоминая свой домашний уют в Эльктоне, я молился Богу.
In the morning we took stock.	Утром мы произвели осмотр.

To commence with, all but two or three had suffered frost-bite.	Во-первых, все обмерзли, кроме двух или трех.
Aaron Northrup, unable to move because of his broken hip, was very bad.	Аарон Нортруп, который не мог двигаться из-за сломанной ноги, был в особенно тяжелом положении.
It was the surgeon's opinion that both of Northrup's feet were hopelessly frozen.	По мнению врача, обе ноги Аарона Нортрупа должны были безнадежно замерзнуть.
The longboat was deep and heavy in the water, for it was burdened by the entire ship's company of twenty-one.	Баркас глубоко сидел в воде, отягченный всем экипажем корабля, насчитывавшим двадцать одного человека.
Two of these were boys.	Двое из них были мальчики.
Benny Hardwater was a bare thirteen, and Lish Dickery, whose family was near neighbour to mine in Elkton, was just turned sixteen.	Бенни Гардуотеру едва было тринадцать, а Лишу Диккери, семья которого жила в близком соседстве с моими родными в Эльктоне, только что исполнилось шестнадцать.
Our provisions consisted of three hundred-weight of beef and two hundred-weight of pork.	Припасы наши состояли из трехсот фунтов говядины и двухсот фунтов свинины.
The half-dozen loaves of brine-pulped bread, which the cook had brought, did not count.	Полдюжины смоченных соленой водой хлебов, взятых поваром, не могли идти в счет.
Then there were three small barrels of water and one small keg of beer.	Кроме того, имелись три больших бочки воды и бочонок пива.
Captain Nicholl frankly admitted that in this uncharted ocean he had no knowledge of any near land.	Капитан Николь откровенно признался, что в этом неисследованном океане он не знает суши поблизости.
The one thing to do was to run for more clement climate, which we accordingly did, setting our small sail and steering quartering before the fresh wind to the north-east.	Оставалось одно -- плыть по направлению к более мягкому климату, что мы и сделали, поставив наш маленький парус под свежий ветер, который погнал нас на северо-восток.
The food problem was simple arithmetic.	Вопрос о пропитании был решен простым арифметическим подсчетом.
We did not count Aaron Northrup, for we knew he would soon be gone.	Мы не считали Аарона Нортрупа, ибо знали, что он скоро умрет.
At a pound per day, our five hundred pounds would last us twenty-five days; at half a pound, it would last fifty.	Если съедать в день по фунту провизии, то наших пятисот фунтов хватит нам на двадцать пять дней; а если по полфунта -- то на пятьдесят дней.
So half a pound had it.	И мы решили остановиться на полфунте.
I divided and issued the meat under the captain's eyes, and managed it fairly enough, God knows, although some of the men grumbled from the first.	Я делил и раздавал мясо на глазах капитана, и Богу известно, что делал это добросовестно, хотя некоторые из матросов сейчас же начали ворчать.
Also, from time to time I made fair division among the men of the plug tobacco I had stowed in my many pockets-a thing which I could not but regret, especially when I knew it was being wasted on this man and that who I was certain could not live a day more, or, at best, two days or three.	Время от времени я делил между людьми прессованный табак, которым набил свои карманы, -- об этом я мог только пожалеть -особенно зная, что табак отдан тому или иному, который, без сомнения, мог прожить еще только один день или в лучшем случае -- два или три.

For we began to die soon in the open boat. Not to starvation but to the killing cold and exposure were those earlier deaths due.	Дело в том, что в нашей открытой лодке люди очень скоро начали умирать не от голода, но от убийственного холода и невзгод.
It was a matter of the survival of the toughest and the luckiest.	Вопрос стоял так, что выживут только самые крепкие и удачливые.
I was tough by constitution, and lucky inasmuch as I was warmly clad and had not broken my leg like Aaron Northrup. Even so, so strong was he that, despite being the first to be severely frozen, he was days in passing.	Я был крепок телосложением и удачлив в том отношении, что был тепло одет и не сломал себе ноги, подобно Аарону Нортрупу; он, впрочем, был настолько крепок, что, обмерзши первым из нас, умирал много дней.
Vance Hathaway was the first.	Первым умер Вэнс Хатавей.
We found him in the gray of dawn crouched doubled in the bow and frozen stiff.	Мы нашли его на рассвете скрюченным в три погибели на носу и уже закоченевшим.
The boy, Lish Dickery, was the second to go.	Вторым умер мальчик Лиш Диккери.
The other boy, Benny Hardwater, lasted ten or a dozen days.	Другой мальчик, Бенни Гарду отер, продержался десять или двенадцать дней.
So bitter was it in the boat that our water and beer froze solid, and it was a difficult task justly to apportion the pieces I broke off with Northrup's claspknife.	В лодке было так холодно, что вода и пиво замерзли, и трудно было математически точно делить куски, которые я откалывал ножом Нортрупа.
These pieces we put in our mouths and sucked till they melted.	Кусочки льда мы клали в рот и сосали до тех пор, пока они не таяли.
Also, on occasion of snow-squalls, we had all the snow we desired.	Иногда налетали страшные шквалы, и снегу было хоть отбавляй.
All of which was not good for us, causing a fever of inflammation to attack our mouths so that the membranes were continually dry and burning.	От всего этого во рту у нас развились воспалительные процессы, слизистые оболочки постоянно были сухи и горели.
And there was no allaying a thirst so generated.	Вызванную ими жажду ничем нельзя было унять!
To suck more ice or snow was merely to aggravate the inflammation.	Сосать снова лед и снег -- значило только усиливать воспаление.
More than anything else, I think it was this that caused the death of Lish Dickery.	Я думаю, эта напасть главным образом погубила Лиша Диккери.
He was out of his head and raving for twenty-four hours before he died.	Он помешался и двадцать четыре часа бредил перед смертью.
He died babbling for water, and yet he did not die for need of water.	Умирая, он требовал воды, а между тем в воде не было недостатка.
I resisted as much as possible the temptation to suck ice, contenting myself with a shred of tobacco in my cheek, and made out with fair comfort.	Я, насколько мог, противился искушению пососать льду и довольствовался кусочком табаку, заложенным за щеку.
We stripped all clothing from our dead.	С покойников мы снимали платье.
Stark they came into the world, and stark they passed out over the side of the longboat and down into the dark freezing ocean.	Нагими явились они на свет и нагими пошли за борт баркаса, в холодные воды океана.
Lots were cast for the clothes.	Их платье мы разыгрывали жребием.

This was by Captain Nicholl's command, in order to prevent quarrelling.	Это было сделано по приказу капитана Николя, в предупреждение ссор.
It was no time for the follies of sentiment.	Глупым сантиментам не было места.
There was not one of us who did not know secret satisfaction at the occurrence of each death.	Всякий испытывал тайное удовлетворение после каждой новой смерти.
Luckiest of all was Israel Stickney in casting lots, so that in the end, when he passed, he was a veritable treasure trove of clothing.	Всего удачливее на жребии оказался Израиль Стикин, и когда наконец и он умер, то после него остался целый склад одежды.
It gave a new lease of life to the survivors.	Она дала новую передышку оставшимся.
We continued to run to the north-east before the fresh westerlies, but our quest for warmer weather seemed vain.	Мы продолжали плыть к северо-востоку под напором свежего западного ветра, но наши поиски теплого климата казались тщетными.
Ever the spray froze in the bottom of the boat, and I still chipped beer and drinking water with Northrup's knife.	Даже брызги морской воды замерзали на дне лодки, и я продолжал рубить пиво и питьевую воду ножом Нортрупа.
My own knife I reserved.	Свой нож я припрятал.
It was of good steel, with a keen edge and stoutly fashioned, and I did not care to peril it in such manner.	Это был клинок хорошей стали, с острым лезвием и прочной отделкой, и мне не хотелось подвергать его риску сломаться.
By the time half our company was overboard, the boat had a reasonably high freeboard and was less ticklish to handle in the gusts.	К этому времени половина нашей компании была уже брошена за борт; борта лодки заметно поднялись над водой, и ею не так было трудно управлять в штормы.
Likewise there was more room for a man to stretch out comfortably.	Наконец, больше было места, чтобы растянуться.
A source of continual grumbling was the food.	Вечным предметом неудовольствий был провиант.
The captain, the mate, the surgeon, and myself, talking it over, resolved not to increase the daily whack of half a pound of meat.	Капитан, штурман и я, переговорив, решили не увеличивать ежедневной порции в полфунта мяса.
The six sailors, for whom Tobias Snow made himself spokesman, contended that the death of half of us was equivalent to a doubling of our provisioning, and that therefore the ration should be increased to a pound.	Шесть матросов, от имени которых выступал Товий Сноу, доказывали, что после смерти доброй половины экипажа нужно удвоить паек и, стало быть, выдавать теперь по фунту.
In reply, we of the afterguard pointed out that it was our chance for life that was doubled did we but bear with the half-pound ration.	Мы же указывали на то, что удваиваются наши шансы на спасение, если мы сможем продержаться на полуфунтовом пайке.
It is true that eight ounces of salt meat did not go far in enabling us to live and to resist the severe cold.	Конечно, восемь унций соленого мяса нельзя сказать, чтобы очень способствовали сохранению жизни и сопротивлению суровому холоду.
We were quite weak, and, because of our weakness, we frosted easily.	Мы страшно ослабели и поэтому зябли еще больше.
Noses and cheeks were all black with frost-bite.	Нос и щеки у нас почернели, -- так сильно они были обморожены.

It was impossible to be warm, although we now had double the garments we had started with.	Согреться было немыслимо, хотя теперь у нас было вдвое больше одежды.
Five weeks after the loss of the Negociator the trouble over the food came to a head.	Через пять недель после гибели "Негосиатора" произошла серьезная катастрофа из-за провизии.
I was asleep at the time-it was night-when Captain Nicholl caught Jud Hetchkins stealing from the pork barrel.	Я спал (дело было ночью), когда капитан Николь поймал Джеда Г ечкинса на краже свинины из бочки.
That he was abetted by the other five men was proved by their actions.	Что его к этому подстрекнули остальные пятеро матросов, они доказали своими действиями.
Immediately Jud Hetchkins was discovered, the whole six threw themselves upon us with their knives.	Как только Джед Гечкинс был накрыт, все шестеро бросились на нас с ножами!
It was close, sharp work in the dim light of the stars, and it was a mercy the boat was not overturned.	В тусклом свете звезд эта схватка врукопашную приобрела жуткий характер, и лодка только чудом не опрокинулась.
I had reason to be thankful for my many shirts and coats which served me as an armour.	Я возблагодарил судьбу за рубашки и куртки, послужившие мне теперь как бы броней.
The knife-thrusts scarcely more than drew blood through the so great thickness of cloth, although I was scratched to bleeding in a round dozen of places.	Удары ножа, наносимые в эту толщу ткани, едва только оцарапали мою кожу.
The others were similarly protected, and the fight would have ended in no more than a mauling all around, had not the mate, Walter Dakon, a very powerful man, hit upon the idea of ending the matter by tossing the mutineers overboard.	Прочие были защищены подобным же образом, и битва окончилась бы только всеобщим изувечением, если бы штурман Вальтер Дэкон, сильный мужчина, не додумался окончить дело тем, что выбросил мятежников за борт.
This was joined in by Captain Nicholl, the surgeon, and myself, and in a trice five of the six were in the water and clinging to the gunwale.	К нему примкнули в этом деле капитан Николь, доктор и я -- и в одно мгновение пятеро из мятежной шестерки уже находились в воде, цепляясь за шкафут.
Captain Nicholl and the surgeon were busy amidships with the sixth, Jeremy Nalor, and were in the act of throwing him overboard, while the mate was occupied with rapping the fingers along the gunwale with a boat-stretcher.	Капитан Николь и доктор возились с шестым, Иеремией Нэлором, и бросили его за борт, в то время как штурман колотил доской по пальцам тех, кто ухватился за шкафут.
For the moment I had nothing to do, and so was able to observe the tragic end of the mate.	С минуту я был свободен от всякого дела и мог поэтому видеть трагический конец штурмана.
As he lifted the stretcher to rap Seth Richards' fingers, the latter, sinking down low in the water and then jerking himself up by both hands, sprang half into the boat, locked his arms about the mate and, falling backward and outboard, dragged the mate with him.	Когда он поднял доску, чтобы ударить по пальцам Сэта Ричардса, этот последний, опустившись глубже в воду, затем внезапно подскочил и, ухватившись обеими руками, почти забрался в лодку, схватил в свои объятия штурмана и, метнувшись назад, потащил его за собой.
Doubtlessly he never relaxed his grip, and both drowned together.	Он, без сомнения, не ослабил своих тисков, и оба они утонули.
Thus left alive of the entire ship's company were three of us: Captain Nicholl, Arnold Bentham (the surgeon), and myself.	Таким образом из всего судового экипажа в живых остались только трое: капитан Николь, Арнольд Бентам (доктор) и я.

Seven had gone in the twinkling of an eye, consequent on Jud Hetchkins' attempt to steal provisions.	Семеро погибли во мгновение ока благодаря попытке Джеда Гечкинса воровать провиант.
And to me it seemed a pity that so much good warm clothing had been wasted there in the sea.	А мне жаль было, что такая масса хорошего теплого платья попала в море!
There was not one of us who could not have managed gratefully with more.	Каждый из нас с благодарностью надел бы на себя добавочную порцию ткани.
Captain Nicholl and the surgeon were good men and honest.	Капитан Николь и доктор были честные, хорошие люди.
Often enough, when two of us slept, the one awake and steering could have stolen from the meat.	Часто, когда двое из нас спали, тот, кто не спал и сидел у руля, мог красть мясо.
But this never happened.	Но этого не случилось ни разу!
We trusted one another fully, and we would have died rather than betray that trust.	Мы безусловно доверяли друг другу и скорее бы умерли, чем обманули это доверие.
We continued to content ourselves with half a pound of meat each per day, and we took advantage of every favouring breeze to work to the north'ard.	Мы продолжали довольствоваться полфунтами мяса в сутки и пользовались каждым попутным бризом, чтобы продвинуться немного к северу.
Not until January fourteenth, seven weeks since the wreck, did we come up with a warmer latitude.	Только четырнадцатого января, через семь недель после крушения, мы добрались до более теплых широт.
Even then it was not really warm. It was merely not so bitterly cold.	Но настоящего тепла еще не было, просто не было такого резкого холода, как раньше.
Here the fresh westerlies forsook us and we bobbed and blobbed about in doldrummy weather for many days.	Здесь западные ветры покинули нас, и мы много дней носились по морю в сравнительном штиле.
Mostly it was calm, or light contrary winds, though sometimes a burst of breeze, as like as not from dead ahead, would last for a few hours.	Море чаще всего было спокойно, или же налетал небольшой встречный ветер; иногда же на несколько часов задувал порывистый бриз.
In our weakened condition, with so large a boat, it was out of the question to row.	Мы так ослабели, что не могло быть и речи о том, чтобы грести и вести на веслах большую лодку.
We could merely hoard our food and wait for God to show a more kindly face.	Мы только берегли провиант и ждали, когда наконец Г осподь обернется к нам более милостивым ликом.
The three of us were faithful Christians, and we made a practice of prayer each day before the apportionment of food.	Все трое мы были верующими христианами и каждое утро перед раздачей провианта читали молитвы.
Yes, and each of us prayed privately, often and long.	Кроме того, каждый часто и подолгу молился про себя.
By the end of January our food was near its end.	В конце января наш провиант почти совсем истощился.
The pork was entirely gone, and we used the barrel for catching and storing rainwater.	Свинина была съедена, и бочкой из-под нее мы пользовались для того, чтобы запасаться дождевой водой.
Not many pounds of beef remained.	Говядины осталось несколько фунтов.

And in all the nine weeks in the open boat we had raised no sail and glimpsed no land.	За все девять недель, проведенных в этой лодке, мы ни разу не видели суши и не подняли паруса.
Captain Nicholl frankly admitted that after sixty-three days of dead reckoning he did not know where we were.	Капитан Николь признался, что в конце шестидесяти трех дней расчетов и догадок он все еще не знает, где мы находимся.
The twentieth of February saw the last morsel of food eaten.	Двадцатого февраля мы съели последний кусок.
I prefer to skip the details of much that happened in the next eight days.	Предпочту умолчать о деталях многого из того, что происходило в последующие восемь дней.
I shall touch only on the incidents that serve to show what manner of men were my companions.	Я коснусь лишь инцидента, показывающего, что за люди были мои спутники.
We had starved so long, that we had no reserves of strength on which to draw when the food utterly ceased, and we grew weaker with great rapidity.	Мы так долго голодали, что, когда провиант вышел, у нас не осталось уже запаса, из которого мы могли бы черпать выносливость, и с этой минуты мы стали сильно слабеть.
On February twenty-fourth we calmly talked the situation over.	Двадцать четвертого февраля мы спокойно обсудили положение.
We were three stout-spirited men, full of life and toughness, and we did not want to die.	Мы все трое были мужественными людьми, полными жизни, и умирать нам не хотелось.
No one of us would volunteer to sacrifice himself for the other two.	Никому из нас не хотелось жертвовать собой для двух остальных.
But we agreed on three things: we must have food; we must decide the matter by casting lots; and we would cast the lots next morning if there were no wind.	Но мы единогласно признали: нам нужна еда; мы должны решить это дело метанием жребия; и мы бросим жребий наутро, если не поднимется ветер.
Next morning there was wind, not much of it, but fair, so that we were able to log a sluggish two knots on our northerly course.	Наутро поднялся ветер, небольшой, но устойчивый, так что оказалось возможным делать узла два северным курсом.
The mornings of the twenty-sixth and twenty-seventh found us with a similar breeze.	Такой же бриз дул в утро двадцать шестого и двадцать седьмого числа.
We were fearfully weak, but we abided by our decision and continued to sail.	Мы страшно ослабели, но остались при своем решении и продолжали плыть вперед.
But with the morning of the twenty-eighth we knew the time was come.	Но утром двадцать восьмого мы поняли, что час наш настал.
The longboat rolled drearily on an empty, windless sea, and the stagnant, overcast sky gave no promise of any breeze.	Лодка беспомощно покачивалась на совершенно затихшем море, и застывший воздух не подавал ни малейших надежд на бриз.
I cut three pieces of cloth, all of a size, from my jacket.	Я вырезал из своей куртки три куска ткани.
In the ravel of one of these pieces was a bit of brown thread.	В кромке одного из них виднелась коричневая нитка.
Whoever drew this lost.	Кто вытащит этот кусок, тому и погибнуть!
I then put the three lots into my hat, covering it with Captain Nicholl's hat.	И я положил лоскутки в мою шапку, покрыв ее шапкой капитана Николя.

All was ready, but we delayed for a time while each prayed silently and long, for we knew that we were leaving the decision to God.	Все было готово, но мы медлили; каждый из нас долго и горячо молился про себя, ибо мы знали, что предоставляем решение Господу.
I was not unaware of my own honesty and worth; but I was equally aware of the honesty and worth of my companions, so that it perplexed me how God could decide so fine-balanced and delicate a matter.	Я сознавал, что поступаю честно и достойно, но знал, что таково же поведение и моих двух товарищей, и недоумевал: как Бог разрешит столь щекотливое дело?
The captain, as was his right and due, drew first.	Капитан, как оно и следовало, тянул жребий первым.
After his hand was in the hat he delayed for sometime with closed eyes, his lips moving a last prayer.	Засунув руку в шапку, он закрыл глаза, помешкал немного, и губы его шевелились, шепча последнюю молитву.
And he drew a blank.	Он вытащил пустой номер.
This was right-a true decision I could not but admit to myself; for Captain Nicholl's life was largely known to me and I knew him to be honest, upright, and God-fearing.	Это было правильно -- я не мог не сознаваться, что это было правильное решение; ибо жизнь капитана хорошо была известна мне; я знал, что это честный, прямодушный и богобоязненный человек.
Remained the surgeon and me.	Остались мы с доктором.
It was one or the other, and, according to ship's rating, it was his due to draw next.	По корабельному этикету, он должен был тянуть следующим.
Again we prayed.	Опять мы помолились.
As I prayed I strove to quest back in my life and cast a hurried tally-sheet of my own worth and unworth.	Молясь, я мысленно окинул взором всю свою жизнь и наскоро подвел итог моим порокам и достоинствам.
I held the hat on my knees with Captain Nicholl's hat over it.	Я держал шляпу на коленях, накрыв ее шляпой капитана Николя.
The surgeon thrust in his hand and fumbled about for some time, while I wondered whether the feel of that one brown thread could be detected from the rest of the ravel.	Доктор засунул руку и копался в течение некоторого времени, а я любопытствовал: можно ли нащупать коричневую нитку, выделив ее из прочих нитей бахромки?
At last he withdrew his hand.	Наконец он вытащил руку.
The brown thread was in his piece of cloth.	Коричневая нитка оказалась в его куске ткани!
I was instantly very humble and very grateful for God's blessing thus extended to me; and I resolved to keep more faithfully than ever all of His commandments.	Я мгновенно ощутил великое смирение и благодарность Господу за оказанную им мне милость и дал обет добросовестнее, чем когда-либо, исполнять все его заповеди.
The next moment I could not help but feel that the surgeon and the captain were pledged to each other by closer ties of position and intercourse than with me, and that they were in a measure disappointed with the outcome.	В следующую же секунду я почувствовал, что доктор и капитан связаны друг с другом более тесными узами положения и близости, чем со мною, и что они до некоторой степени разочарованы исходом метания жребия...
And close with that thought ran the conviction that they were such true men that the outcome would not interfere with the plan arranged.	Наряду с этой мыслью шевелилось убеждение, что исход нисколько не повлияет на выполнение плана, на который решились эти славные люди.
I was right.	Я оказался прав!

The surgeon bared arm and knife and prepared to open a great vein.	Доктор обнажил руку и лезвие ножа и приготовился вскрыть себе большую вену.
First, however, he spoke a few words.	Но прежде он сказал небольшую речь.
"I am a native of Norfolk in the Virginias," he said, "where I expect I have now a wife and three children living.	-- Я уроженец Норфолька, в Виргинии, -- сказал он, -- где еще живы, я думаю, моя жена и трое детей.
The only favour that I have to request of you is, that should it please God to deliver either of you from your perilous situation, and should you be so fortunate as to reach once more your native country, that you would acquaint my unfortunate family with my wretched fate."	Одной только милости прошу от вас: если Богу угодно будет избавить кого-нибудь из вас от гибельного положения и ниспослать вам счастье увидеть отчизну -- пусть он ознакомит мою несчастную семью с моей скорбной судьбой...
Next he requested courteously of us a few minutes in which to arrange his affairs with God.	Затем он попросил у нас несколько минут отсрочки, чтобы уладить свои счеты с Богом.
Neither Captain Nicholl nor I could utter a word, but with streaming eyes we nodded our consent.	Ни я, ни капитан Николь не в состоянии были вымолвить слова; глаза наши застилали слезы, и мы только кивнули в знак согласия.
Without doubt Arnold Bentham was the best collected of the three of us.	Без сомнения, Арнольд Бентам держал себя спокойнее всех.
My own anguish was prodigious, and I am confident that Captain Nicholl suffered equally. But what was one to do?	Я лично страшно волновался и уверен, что капитан Николь страдал не меньше моего, но что же было делать?
The thing was fair and proper and had been decided by God.	Вопрос был решен самим Господом.
But when Arnold Bentham had completed his last arrangements and made ready to do the act, I could contain myself no longer, and cried out:	Но когда Арнольд Бентам кончил свои последние приготовления и собрался приступить к делу, я не мог больше выдержать и вскричал:
"Wait!	-- Погодите!
We who have endured so much surely can endure a little more.	Мы столько страдали -- неужели мы не можем потерпеть еще немного?
It is now mid-morning.	Сейчас только утро.
Let us wait until twilight.	Подождем до сумерек!
Then, if no event has appeared to change our dreadful destiny, do you Arnold Bentham, do as we have agreed."	И в сумерки, если ничто не изменит нашей страшной участи, делайте, Арнольд Бентам, как мы условились!
He looked to Captain Nicholl for confirmation of my suggestion, and Captain Nicholl could only nod.	Он посмотрел на капитана Николя, и тот утвердительно кивнул головой.
He could utter no word, but in his moist and frosty blue eyes was a wealth of acknowledgment I could not misread.	Капитан не мог произнести ни слова, но его влажные синие глаза были красноречивее слов.
I did not, I could not, deem it a crime, having so determined by fair drawing of lots, that Captain Nicholl and myself should profit by the death of Arnold Bentham.	Я не считал и не мог считать преступлением того, что было решено жребием, того, что мы с капитаном Николем воспользовались смертью Арнольда Бентама.

I could not believe that the love of life that actuated us had been implanted in our breasts by aught other than God.	Я верил, что любовь к жизни, вопиющая в нас, внедрена была в нашу грудь не кем иным, как Богом.
It was God's will, and we His poor creatures could only obey and fulfil His will.	Такова воля Божия -- а мы, его жалкие создания, можем только повиноваться ему и творить его волю!
And yet, God was kind.	Но Бог милосерден.
In His all-kindness He saved us from so terrible, though so righteous, an act.	В своем милосердии он спас нас от страшного, хотя и правого поступка...
Scarce had a quarter of an hour passed, when a fan of air from the west, with a hint of frost and damp in it, crisped on our cheeks.	Не прошло и четверти часа, как с запада подул ветер, слегка морозный и влажный.
In another five minutes we had steerage from the filled sail, and Arnold Bentham was at the steering sweep.	Еще через пять минут наполнился парус, и Арнольд Бентам сел к рулю.
"Save what little strength you have," he had said. "Let me consume the little strength left in me in order that it may increase your chance to survive."	-- Берегите последний остаток ваших сил! -промолвил он. -- Дайте мне использовать оставшиеся у меня ничтожные силы, чтобы повысить ваши шансы на спасение...
And so he steered to a freshening breeze, while Captain Nicholl and I lay sprawled in the boat's bottom and in our weakness dreamed dreams and glimpsed visions of the dear things of life far across the world from us.	И он правил рулем под все более свежевшим бризом, в то время как мы с капитаном Николем лежали врастяжку на дне лодки, предаваясь болезненным грезам и видениям обо всем, что было нам мило в том мире, от которого мы были теперь отрезаны.
It was an ever-freshening breeze of wind that soon began to puff and gust.	Бриз все свежел и наконец начал дергать и рвать парус.
The cloud stuff flying across the sky foretold us of a gale.	Облака, бежавшие по небу, предвещали шторм.
By midday Arnold Bentham fainted at the steering, and, ere the boat could broach in the tidy sea already running, Captain Nicholl and I were at the steering sweep with all the four of our weak hands upon it.	К полудню Арнольд Бентам лишился чувств, но прежде чем лодка успела повернуться на порядочной волне, мы с капитаном Николем всеми четырьмя нашими ослабевшими руками ухватились за руль.
We came to an agreement, and, just as Captain Nicholl had drawn the first lot by virtue of his office, so now he took the first spell at steering.	Мы решили чередоваться; капитан Николь, по должности, первым взялся за руль, затем я ему дал передышку.
Thereafter the three of us spelled one another every fifteen minutes.	После этого мы сменяли друг друга каждые пятнадцать минут.
We were very weak and we could not spell longer at a time.	Мы слишком ослабели и дольше не могли просидеть у руля в один прием.
By mid-afternoon a dangerous sea was running.	Перед вечером ветер произвел опасное волнение.
We should have rounded the boat to, had our situation not been so desperate, and let her drift bow-on to a sea-anchor extemporized of our mast and sail. Had we broached in those great, over-topping seas, the boat would have been rolled over and over.	Мы бы повернули лодку, если бы положение наше не было таким отчаянным, и положили ее в дрейф на морском якоре, импровизированном из мачты и паруса; огромные волны грозили залить лодку.

Time and again, that afternoon, Arnold Bentham, for our sakes, begged that we come to a sea-anchor.	Время от времени Арнольд Бентам начинал просить нас поставить плавучий якорь.
He knew that we continued to run only in the hope that the decree of the lots might not have to be carried out.	Он знал, что мы работаем только в надежде, что жребий не будет приведен в исполнение.
He was a noble man.	Благородный человек!
So was Captain Nicholl noble, whose frosty eyes had wizened to points of steel.	Благородный человек был и капитан Николь, суровые глаза которого съежились в какие-то стальные точки.
And in such noble company how could I be less noble?	И мог ли я быть менее благороден в такой благородной компании?
I thanked God repeatedly, through that long afternoon of peril, for the privilege of having known two such men.	В этот долгий и гибельный вечер я много раз возблагодарил Бога за то, что мне дано было узнать этих двух людей!
God and the right dwelt in them and no matter what my poor fate might be, I could but feel well recompensed by such companionship. Like them I did not want to die, yet was unafraid to die.	С ними был Бог, с ними было право, -- и какова бы ни была моя участь, я был больше чем вознагражден их обществом, Подобно им, я не хотел умирать, но и не боялся смерти.
The quick, early doubt I had had of these two men was long since dissipated.	Некоторое недоверие, которое я питал к этим людям, давным-давно испарилось.
Hard the school, and hard the men, but they were noble men, God's own men.	Жестока была школа, и жестоки люди -- но это были хорошие люди.
I saw it first.	Я первый увидел.
Arnold Bentham, his own death accepted, and Captain Nicholl, well nigh accepting death, lay rolling like loose-bodied dead men in the boat's bottom, and I was steering when I saw it.	Арнольд Бентам, согласившийся принять смерть, и капитан Николь, близкий к смерти, лежали, как трупы, на дне лодки, а я сидел у руля.
The boat, foaming and surging with the swiftness of wind in its sail, was uplifted on a crest, when, close before me, I saw the sea-battered islet of rock.	Лодку подняло на гребень вспененной волны -- и вдруг я увидел перед собой омываемый волнами скалистый островок!
It was not half a mile off.	Он был меньше чем в миле расстояния.
I cried out, so that the other two, kneeling and reeling and clutching for support, were peering and staring at what I saw.	Я закричал так, что оба моих товарища поднялись на колени и, схватившись руками за борт, уставились в ту сторону, куда я смотрел.
"Straight for it, Daniel," Captain Nicholl mumbled command. "There may be a cove. There may be a cove.	-- Греби, Даниэль, -- пробормотал капитан Николь, -- там должна быть бухточка, там может оказаться бухточка!
It is our only chance."	Это наш единственный шанс!
Once again he spoke, when we were atop that dreadful lee shore with no cove existent.	И когда мы оказались вблизи подветренного берега, где не видно было никаких бухточек, он опять пробормотал:
"Straight for it, Daniel.	-- Греби к берегу, Даниэль!
If we go clear we are too weak ever to win back against sea and wind."	Там наше спасение.
He was right.	Он был прав.

I obeyed.	Я повиновался.
He drew his watch and looked, and I asked the time.	Он вынул часы, посмотрел на них, я спросил о времени.
It was five o'clock.	Было пять часов.
He stretched out his hand to Arnold Bentham, who met and shook it weakly; and both gazed at me, in their eyes extending that same hand-clasp.	Он протянул свою руку Арнольду Бентаму, который едва-едва мог ее пожать; оба посмотрели на меня, в то же время протягивая свои руки.
It was farewell, I knew; for what chance had creatures so feeble as we to win alive over those surf-battered rocks to the higher rocks beyond?	Я знал, что это было прощание; ибо какие шансы были у столь ослабевших людей добраться живыми через омываемые бурунами скалы к вершине торчащего утеса.
Twenty feet from shore the boat was snatched out of my control.	В двадцати футах от берега лодка перестала повиноваться мне.
In a trice it was overturned and I was strangling in the salt.	В одно мгновение она опрокинулась, и я чуть не задохся в соленой воде.
I never saw my companions again.	Моих спутников я больше не видал.
By good fortune I was buoyed by the steering-oar I still grasped, and by great good fortune a fling of sea, at the right instant, at the right spot, threw me far up the gentle slope of the one shelving rock on all that terrible shore.	По счастью, у меня в руках оказалось рулевое весло, которого я не успел выпустить, и волна в надлежащий момент и надлежащем месте выбросила меня на пологий скат единственного гладкого утеса на всем этом страшном берегу.
I was not hurt. I was not bruised.	Меня не поранило, меня не расшибло!
And with brain reeling from weakness I was able to crawl and scramble farther up beyond the clutching backwash of the sea.	И хотя голова моя кружилась от слабости, я нашел в себе силы отползти подальше от жадной волны.
I stood upright, knowing myself saved, and thanking God, and staggering as I stood.	Я стал на ноги, понимая, что я спасен, -благодарил Бога и так, шатаясь, стоял.
Already the boat was pounded to a thousand fragments.	А лодку уже разбило в щепки.
And though I saw them not, I could guess how grievously had been pounded the bodies of Captain Nicholl and Arnold Bentham.	И хотя я не видел капитана Николя и Арнольда Бентама, но догадывался, как страшно были разбиты и искромсаны их тела.
I saw an oar on the edge of the foam, and at certain risk I drew it clear.	На краю вспененной волны я увидел весло и, рискуя сорваться, потянул его к себе.
Then I fell to my knees, knowing myself fainting.	Потом упал на колени, чувствуя, что лишаюсь сознания.
And yet, ere I fainted, with a sailor's instinct I dragged my body on and up among the cruel hurting rocks to faint finally beyond the reach of the sea.	Но все же, инстинктом моряка, я потащил свое тело по острым камням, чтобы лишиться чувств там, куда не достигали волны.
I was near a dead man myself, that night, mostly in stupor, only dimly aware at times of the extremity of cold and wet that I endured.	В эту ночь я сам был полумертвец; почти все время я находился в оцепенении, лишь смутно чувствуя минутами страшную стужу и сырость.
Morning brought me astonishment and terror.	Утро принесло мне ужас и изумление.

No plant, not a blade of grass, grew on that wretched projection of rock from the ocean's bottom.	Ни одного растения, ни единой былинки не росло на этой страшной скале, поднявшейся со дна океана!
A quarter of a mile in width and a half mile in length, it was no more than a heap of rocks.	Имея в ширину четверть мили и полмили в длину, остров представлял собой просто груду камней.
Naught could I discover to gratify the cravings of exhausted nature.	Нигде я не видел ни малейших следов благодатной природы.
I was consumed with thirst, yet was there no fresh water.	Я умирал от жажды, но не находил пресной воды.
In vain I tasted to my mouth's undoing every cavity and depression in the rocks.	Тщетно пробовал я языком каждую впадину и ямку в камне.
The spray of the gale so completely had enveloped every portion of the island that every depression was filled with water salt as the sea.	По милости штормов и шквалов каждое углубление в камнях острова было наполнено водой соленою, как море.
Of the boat remained nothing-not even a splinter to show that a boat had been.	От лодки не осталось ничего -- даже щепки не осталось на память о лодке.
I stood possessed of my garments, a stout knife, and the one oar I had saved.	Со мной остались лишь мой длинный крепкий нож и весло, спасшее меня.
The gale had abated, and all that day, staggering and falling, crawling till hands and knees bled, I vainly sought water.	Шторм улегся, и весь этот день, шатаясь и падая, ползая до тех пор, пока руки и колени не покрылись у меня кровью, я тщетно искал воды.
That night, nearer death than ever, I sheltered behind a rock from the wind.	В эту ночь, более близкий к смерти, чем когда-либо, я укрывался от ветра за выступом скалы.
A heavy shower of rain made me miserable.	Страшный ливень немилосердно поливал меня.
I removed my various coats and spread them to soak up the rain; but, when I came to wring the moisture from them into my mouth, I was disappointed, because the cloth had been thoroughly impregnated with the salt of the ocean in which I had been immersed.	Я снял с себя мои многочисленные куртки и разостлал их по камням, чтобы напитать их дождем; но когда я стал выдавливать эту влагу в свой рот, то убедился, что ткань насквозь пропиталась солью океана.
I lay on my back, my mouth open to catch the few rain-drops that fell directly into it.	Я лег на спину и раскрыл рот, чтобы поймать те немногие капли дождя, которые падали мне на лицо.
It was tantalizing, but it kept my membranes moist and me from madness.	Это были муки Тантала, но все же слизистые оболочки моего рта увлажнились, и это спасло меня от сумасшествия.
The second day I was a very sick man.	На следующий день я чувствовал себя совершенно больным.
I, who had not eaten for so long, began to swell to a monstrous fatness-my legs, my arms, my whole body.	Я давно уже ничего не ел и вдруг начал пухнуть. Распухли мои руки, ноги, все тело.
With the slightest of pressures my fingers would sink in a full inch into my skin, and the depressions so made were long in going away.	При малейшем нажатии пальцы мои углублялись на целый дюйм в тело, и появившаяся таким образом ямка очень долго не исчезала.

Yet did I labour sore in order to fulfil God's will that I should live.	Но я продолжал трудиться во исполнение воли Божией, требовавшей, чтобы я остался в живых.
Carefully, with my hands, I cleaned out the salt water from every slight hole, in the hope that succeeding showers of rain might fill them with water that I could drink.	Голыми руками я тщательно удалял соленую воду из малейших ямок, в надежде, что следующий дождь наполнит их водою, пригодною для питья.
My sad lot and the memories of the loved ones at Elkton threw me into a melancholy, so that I often lost my recollection for hours at a time.	При мысли о своей страшной участи и о милых, оставленных дома, в Эльктоне, я впадал в черную меланхолию и часто забывался на целые часы.
This was a mercy, for it veiled me from my sufferings that else would have killed me.	И это было хорошо, ибо не давало мне чувствовать мук, которых я в противном случае не пережил бы.
In the night I was roused by the beat of rain, and I crawled from hole to hole, lapping up the rain or licking it from the rocks.	Ночью меня разбудил шум дождя, и я ползал от ямки к ямке, лакая пресную воду или слизывая ее с камня.
Brackish it was, but drinkable.	Вода была солоноватая, но пригодная для питья.
It was what saved me, for, toward morning, I awoke to find myself in a profuse perspiration and quite free of all delirium.	Это и спасло меня, ибо утром я проснулся в обильном поту, но почти совершенно исцеленным от лихорадки.
Then came the sun, the first time since my stay on the island, and I spread most of my garments to dry.	Потом показалось солнце -- впервые с минуты моего прибытия на этот остров! -- и я разложил большую часть своего платья сушиться.
Of water I drank my careful fill, and I calculated there was ten days' supply if carefully husbanded.	Я напился воды вдоволь и рассчитал, что при умелом обращении мне хватит запаса на десять дней.
It was amazing how rich I felt with this vast wealth of brackish water.	Каким богачом я себя чувствовал, имея этот запас солоноватой воды!
And no great merchant, with all his ships returned from prosperous voyages, his warehouses filled to the rafters, his strong-boxes overflowing, could have felt as wealthy as did I when I discovered, cast up on the rocks, the body of a seal that had been dead for many days.	И кажется, ни один богатый купец при возвращении всех своих кораблей из благополучного странствия не чувствовал себя таким богатым при виде складов, наполненных до потолочных балок, и битком набитых денежных сундуков, как я, когда открыл выброшенный на камни труп тюленя, издохшего, вероятно, уже несколько дней.
Nor did I fail, first, to thank God on my knees for this manifestation of His ever-unfailing kindness.	Первым делом я не преминул возблагодарить на коленях Бога за это проявление его неослабевающей милости.
The thing was clear to me: God had not intended I should die.	Одно мне ясно: Господь не желал моей гибели!
From the very first He had not so intended.	Он с самого начала не желал этого.
I knew the debilitated state of my stomach, and I ate sparingly in the knowledge that my natural voracity would surely kill me did I yield myself to it.	Зная ослабленное состояние своего желудка, я ел очень умеренно, понимая, что естественный аппетит мой убьет меня, если я поддамся ему.

Never had sweeter morsels passed my lips, and I make free to confess that I shed tears of joy, again and again, at contemplation of that putrefied carcass.	Никогда, кажется, ко мне в рот не попадало более лакомых кусочков!
My heart of hope beat strong in me once more.	Я откровенно сознаюсь, что проливал слезы радости при виде этой гнилой падали.
Carefully I preserved the portions of the carcass remaining.	Вновь ожила во мне надежда.
Carefully I covered my rock cisterns with flat stones so that the sun's rays might not evaporate the precious fluid and in precaution against some upspringing of wind in the night and the sudden flying of spray.	Я тщательно сохранил части, оставшиеся от трупа. Тщательно прикрыл мои каменные цистерны плоскими камнями, чтобы под солнечными лучами не испарилась драгоценная влага и ветер не разметал ее брызгами.
Also I gathered me tiny fragments of seaweed and dried them in the sun for an easement between my poor body and the rough rocks whereon I made my lodging.	Я собирал крохотные кусочки обрывков водорослей и сушил их на солнце, чтобы создать хоть какую-нибудь подстилку для моего бедного тела на жестких камнях, на которых приходилось спать.
And my garments were dry-the first time in days; so that I slept the heavy sleep of exhaustion and of returning health.	И платье мое было теперь сухо -- впервые за много дней; я наконец заснул тяжелым сном истощенного человека, к которому возвращается здоровье.
When I awoke to a new day I was another man.	Я проснулся новым человеком.
The absence of the sun did not depress me, and I was swiftly to learn that God, not forgetting me while I slumbered, had prepared other and wonderful blessings for me.	Отсутствие солнца не угнетало меня, и я скоро убедился, что Господь не забыл меня и во время моего сна приготовил мне другое чудесное благодеяние.
I would have fain rubbed my eyes and looked again, for, as far as I could see, the rocks bordering upon the ocean were covered with seals.	Не доверяя своим глазам, я тер их кулаками и опять глядел на море: насколько охватывал взор, все камни по берегу были покрыты тюленями!
There were thousands of them, and in the water other thousands disported themselves, while the sound that went up from all their throats was prodigious and deafening.	Их были целые тысячи, а в воде играли другие тысячи, и шум, который они производили, был оглушителен.
I knew it when: I saw it-meat lay there for the taking, meat sufficient for a score of ships' companies.	Я сразу понял -- вот лежит мясо, остается только брать его, -- мясо, которого хватило бы на десятки судовых экипажей!
I directly seized my oar-than which there was no other stick of wood on the island-and cautiously advanced upon all that immensity of provender.	Я немедленно схватил свое весло -- кроме него, на всем острове не было ни кусочка дерева -- и осторожно стал приближаться к этому чудовищному складу провизии.
It was quickly guessed by me that these creatures of the sea were unacquainted with man.	Я скоро убедился, что эти морские звери не знают человека.
They betrayed no signals of timidity at my approach, and I found it a boy's task to rap them on the head with the oar.	При моем приближении они не обнаружили никаких признаков тревоги, и убивать их веслом по голове оказалось детской игрушкой.
And when I had so killed my third and my fourth, I went immediately and strangely mad.	Когда я таким образом убил третьего или четвертого тюленя, на меня вдруг напало непостижимое безумие.

Indeed quite bereft was I of all judgment as I slew and slew and continued to slay.	Я, как ошалелый, стал избивать их без конца!
For the space of two hours I toiled unceasingly with the oar till I was ready to drop.	Два часа подряд я неустанно работал веслом, пока сам не стал валиться от усталости.
What excess of slaughter I might have been guilty of I know not, for at the end of that time, as if by a signal, all the seals that still lived threw themselves into the water and swiftly disappeared.	Не знаю, сколько я бы еще мог их избить, но через два часа, как бы повинуясь какому-то сигналу, все уцелевшие тюлени побросались в воду и быстро исчезли.
I found the number of slain seals to exceed two hundred, and I was shocked and frightened because of the madness of slaughter that had possessed me.	Я насчитал свыше двухсот убитых тюленей, и меня смутило и испугало безумие, побудившее меня учинить такое избиение.
I had sinned by wanton wastefulness, and after I had duly refreshed myself with this good wholesome food, I set about as well as I could to make amends. But first, ere the great task began, I returned thanks to that Being through whose mercy I had been so miraculously preserved.	Я согрешил ненужной расточительностью и после того, как освежился этой хорошей, здоровой пищей, принес свое раскаяние существу, милосердием которого был так чудесно спасен.
Thereupon I laboured until dark, and after dark, skinning the seals, cutting the meat into strips, and placing it upon the tops of rocks to dry in the sun.	Я работал до сумерек и ночью, освежевывая тюленей, разрезая мясо на полосы и раскладывая их на вершинах камней для сушки на солнце.
Also, I found small deposits of salt in the nooks and crannies of the rocks on the weather side of the island. This I rubbed into the meat as a preservative.	В щелях и трещинах скал на наветренной стороне острова я нашел немного соли и этой солью натер мясо для предохранения от порчи.
Four days I so toiled, and in the end was foolishly proud before God in that no scrap of all that supply of meat had been wasted.	Четверо суток трудился я таким образом и в конце этого времени ощутил немалую гордость при виде того, что ни одна кроха мясного запаса не была растрачена зря!
The unremitting labour was good for my body, which built up rapidly by means of this wholesome diet in which I did not stint myself.	Непрерывный труд оказался благодетельным для моего тела, быстро окрепшего на здоровой пище.
Another evidence of God's mercy; never, in the eight years I spent on that barren islet, was there so long a spell of clear weather and steady sunshine as in the period immediately following the slaughter of the seals.	И вот еще признак перста судьбы: за все восемь лет, которые я провел на этом бесплодном острове, ни разу не было такого долгого периода ясной погоды и постоянного ведра, как в период, непосредственно последовавший за избиением тюленей!
Months were to pass ore ever the seals revisited my island.	Прошло много месяцев, пока тюлени вновь посетили мой остров.
But in the meantime I was anything but idle.	Тем Временем я, однако, не предавался праздности.
I built me a hut of stone, and, adjoining it, a storehouse for my cured meat.	Я выстроил себе каменный шалаш и рядом с ним кладовую для хранения вяленого мяса.
The hut I roofed with many sealskins, so that it was fairly water-proof.	Этот шалаш я покрыл тюленьими шкурами, так что кровля не пропускала воды.

But I could never cease to marvel, when the rain beat on that roof, that no less than a king's ransom in the London fur market protected a castaway sailor from the elements.	И когда дождь стучал по крыше, я не переставал думать о том, что поистине царская, по цене мехов на лондонском рынке, кровля предохраняет выброшенного морем матроса от разгула стихии!
I was quickly aware of the importance of keeping some kind of reckoning of time, without which I was sensible that I should soon lose all knowledge of the day of the week, and be unable to distinguish one from the other, and not know which was the Lord's day.	Я очень скоро убедился в необходимости вести какойнибудь счет времени, без чего я потерял бы всякое представление о днях недели, не мог бы отличить их один от другого и не знал бы воскресных дней.
I remembered back carefully to the reckoning of time kept in the longboat by Captain Nicholl; and carefully, again and again, to make sure beyond any shadow of uncertainty, I went over the tale of the days and nights I had spent on the island.	Я мысленно вернулся к счету времени, практиковавшемуся в лодке капитаном Николем: многократно и старательно перебрал в уме все события, все дни и ночи, проведенные на острове.
Then, by seven stones outside my hut, I kept my weekly calendar.	По семи камням, стоявшим за моей хижиной, я вел свой недельный календарь.
In one place on the oar I cut a small notch for each week, and in another place on the oar I notched the months, being duly careful indeed, to reckon in the additional days to each month over and beyond the four weeks.	В одном месте весла я делал небольшую зарубку на каждую неделю, а на другом конце весла помечал месяцы, добавляя нужное число дней каждый месяц, по истечении четырех недель.
Thus I was enabled to pay due regard to the Sabbath.	Таким образом, я мог праздновать как следовало воскресенье.
As the only mode of worship I could adopt, I carved a short hymn, appropriate to my situation, on the oar, which I never failed to chant on the Sabbath.	На весле я вырезал краткую молитву, соответствующую моему положению, и по воскресеньям не забывал распевать ее.
God, in His all-mercy, had not forgotten me; nor did I, in those eight years, fail at all proper times to remember God.	Бог в своем милосердии не забыл меня, и я за эти восемь лет ни разу не забывал в надлежащее время вспоминать Господа.
It was astonishing the work required, under such circumstances, to supply one's simple needs of food and shelter.	Изумительно, сколько требовалось работы, чтобы удовлетворить самые немудрые потребности человека в еде и крове!
Indeed, I was rarely idle, that first year.	В тот первый год я редко бывал праздным.
The hut, itself a mere lair of rocks, nevertheless took six weeks of my time.	Жилище, представлявшее собою просто логовище из камней, потребовало тем не менее шести недель работы.
The tardy curing and the endless scraping of the sealskins, so as to make them soft and pliable for garments, occupied my spare moments for months and months.	Сушение и бесконечные скобления тюленьих шкур, чтобы они сделались мягкими и гибкими для выделки одежды, занимали у меня все свободное время на протяжении многих месяцев.
Then there was the matter of my water supply.	Затем оставался вопрос о водоснабжении.
After any heavy gale, the flying spray salted my saved rainwater, so that at times I was grievously put to live through till fresh rains fell unaccompanied by high winds.	После каждого сильного шторма летящие брызги солили мои запасы дождевой воды, и иногда мне очень круто приходилось в ожидании, пока выпадут новые дожди без сопровождения сильных ветров.

Aware that a continual dropping will wear a stone, I selected a large stone, fine and tight of texture and, by means of smaller stones, I proceeded to pound it hollow.	Зная, что капля по капле и камень долбит, я выбрал большой камень, гладкий и плотный, и при помощи меньших камней начал выдалбливать его.
In five weeks of most arduous toil I managed thus to make a jar which I estimated to hold a gallon and a half.	В пять недель невероятного труда мне удалось таким образом выдолбить вместилище, заключавшее в себе галлона полтора воды.
Later, I similarly made a four-gallon jar.	Потом я таким же образом сделал себе кувшин на четыре галлона.
It took me nine weeks.	Это потребовало девяти недель работы.
Other small ones I also made from time to time.	Время от времени я делал сосуды помельче.
One, that would have contained eight gallons, developed a flaw when I had worked seven weeks on it.	В одном сосуде, вместимостью в восемь галлонов, через семь недель работы открылась трещина.
But it was not until my fourth year on the island, when I had become reconciled to the possibility that I might continue to live there for the term of my natural life, that I created my masterpiece.	Только на четвертом году пребывания на острове, когда я наконец примирился с возможностью, что мне придется провести здесь всю свою жизнь, я создал свой шедевр.
It took me eight months, but it was tight, and it held upwards of thirty gallons.	Он отнял у меня восемь месяцев, но был непроницаем и вмещал свыше тридцати галлонов!
These stone vessels were a great gratification to me-so much so, that at times I forgot my humility and was unduly vain of them.	Эти каменные сосуды были для меня большим счастьем -- иногда я забывал о своем унизительном положении и начинал гордиться ими.
Truly, they were more elegant to me than was ever the costliest piece of furniture to any queen.	Они казались мне изящнее, чем самая дорогая мебель какой-нибудь королевы!
Also, I made me a small rock vessel, containing no more than a quart, with which to convey water from the catching-places to my large receptacles.	Я сделал себе также небольшой каменный сосуд, емкостью не больше кварты, чтобы им наливать воду в мои большие сосуды.
When I say that this one-quart vessel weighed all of two stone, the reader will realize that the mere gathering of the rainwater was no light task.	Если я скажу, что эта квартовая посуда весила тридцать фунтов, то читатель поймет, что собирание дождевой воды было весьма нелегкой задачей.
Thus, I rendered my lonely situation as comfortable as could be expected.	Таким образом я сделал свою дикую жизнь настолько комфортабельной, насколько это было возможно.
I had completed me a snug and secure shelter; and, as to provision, I had always on hand a six months' supply, preserved by salting and drying. For these things, so essential to preserve life, and which one could scarcely have expected to obtain upon a desert island, I was sensible that I could not be too thankful.	Я устроил себе уютный и надежный приют; что касается провизии, у меня всегда был под рукой шестимесячный запас, который я предохранял от порчи солением и высушиванием.
Although denied the privilege of enjoying the society of any human creature, not even of a dog or a cat, I was far more reconciled to my lot than thousands probably would have been.	Хотя я был лишен общества людей и около меня не было ни одного живого существа -- даже собаки или кошки, -- я все же мирился со своей участью легче, чем в данном положении с нею примирились бы тысячи других людей.

Upon the desolate spot, where fate had placed me, I conceived myself far more happy than many, who, for ignominious crimes, were doomed to drag out their lives in solitary confinement with conscience ever biting as a corrosive canker.	В пустынном месте, куда меня забросила судьба, я чувствовал себя гораздо счастливее многих, за гнусные преступления обреченных влачить существование в одиночном заключении, наедине с грызущей совестью.
However dreary my prospects, I was not without hope that that Providence, which, at the very moment when hunger threatened me with dissolution, and when I might easily have been engulfed in the maw of the sea, had cast me upon those barren rocks, would finally direct some one to my relief.	Как ни печальны были мои перспективы, я все же надеялся, что провидение, выбросившее меня на эти бесплодные скалы как раз в тот момент, когда голод довел меня до нравственной гибели и меня чуть не поглотила пучина морская, в конце концов пошлет кого-нибудь мне на помощь.
If deprived of the society of my fellow creatures, and of the conveniences of life, I could not but reflect that my forlorn situation was yet attended with some advantages.	Но если я был лишен общества ближних и всяких жизненных удобств, я не мог не видеть, что в моем отчаянном положении имеются и некоторые преимущества.
Of the whole island, though small, I had peaceable possession.	Я мирно владел всем островом, как мал он ни был.
No one, it was probable, would ever appear to dispute my claim, unless it were the amphibious animals of the ocean.	По всей вероятности, никто не явится оспаривать мое право, кроме, разве, земноводных тварей океана.
Since the island was almost inaccessible, at night my repose was not disturbed by continual apprehension of the approach of cannibals or of beasts of prey. Again and again I thanked God on my knees for these various and many benefactions.	И так как остров был почти неприступен, то ночью мой покой не нарушался страхами нападения людоедов или хищных зверей.
Yet is man ever a strange and unaccountable creature.	Но человек странное, непонятное существо!
I, who had asked of God's mercy no more than putrid meat to eat and a sufficiency of water not too brackish, was no sooner blessed with an abundance of cured meat and sweet water than I began to know discontent with my lot.	Я, просивший у Бога, как милости, гнилого мяса и достаточного количества не слишком солоноватой воды, как только поел в изобилии соленого мяса и попил пресной воды, я уже начал испытывать недовольство своей судьбой!
I began to want fire, and the savour of cooked meat in my mouth.	Я начал испытывать потребность в огне, во вкусе вареного мяса.
And continually I would discover myself longing for certain delicacies of the palate such as were part of the common daily fare on the home table at Elkton.	Я ловил себя на том, что мне хочется лакомств, какие составляли мои ежедневные трапезы в Эльктоне.
Strive as I would, ever my fancy eluded my will and wantoned in day-dreaming of the good things I had eaten and of the good things I would eat if ever I were rescued from my lonely situation.	Наперекор всем своим стараниям, я не переставал мечтать о вкусных вещах, которые я ел, и о тех, которые буду есть, если когда-нибудь спасусь из этой пустыни!
It was the old Adam in me, I suppose-the taint of that first father who was the first rebel against God's commandments.	Я полагаю, что во мне говорил ветхий Адам -проклятие праотца, который был первым ослушником заповедей Божиих.
Most strange is man, ever insatiable, ever unsatisfied, never at peace with God or himself, his days filled with restlessness and useless endeavour, his nights a glut of vain dreams of desires wilful and wrong.	Всего удивительнее в человеке его вечное недовольство, его ненасытность, отсутствие мира с собою и с Богом, вечное беспокойство и бесполезные порывы, ночи, полные тщетных грез, своевольных и неуместных желаний.

Yes, and also I was much annoyed by my craving for tobacco.	Сильно меня угнетала также тоска по табаку.
My sleep was often a torment to me, for it was then that my desires took licence to rove, so that a thousand times I dreamed myself possessed of hogsheads of tobacco-ay, and of warehouses of tobacco, and of shiploads and of entire plantations of tobacco.	День был для меня большей мукой, ибо во сне я иногда получал то, о чем тосковал: я тысячи раз видел себя во сне владельцем бочек табаку, корабельных грузов, целых плантаций табаку!
But I revenged myself upon myself.	Но я боролся с собою.
I prayed God unceasingly for a humble heart, and chastised my flesh with unremitting toil.	Я неустанно молил Господа ниспослать мне смиренное сердце и умерщвлял свою плоть неослабным трудом.
Unable to improve my mind, I determined to improve my barren island.	Не будучи в состоянии исправить душу свою, я решил усовершенствовать мой бесплодный остров.
I laboured four months at constructing a stone wall thirty feet long, including its wings, and a dozen feet high.	Четыре месяца работал я над сооружением каменной стены длиною в тридцать футов и вышиною в двенадцать.
This was as a protection to the hut in the periods of the great gales when all the island was as a tiny petrel in the maw of the hurricane.	Она служила защитою хижине в период сильных штормов, когда весь остров дрожал как буревестник в порывах урагана.
Nor did I conceive the time misspent.	И время это не было потрачено даром.
Thereafter I lay snug in the heart of calm while all the air for a hundred feet above my head was one stream of gust-driven water.	После этого я спокойно лежал в уютном прикрытии, в то время как весь воздух на высоте сотни футов над моей головой представлял собою сплошной поток воды, гонимый ветром на восток.
In the third year I began me a pillar of rock.	На третий год я начал строить каменный столб.
Rather was it a pyramid, four-square, broad at the base, sloping upward not steeply to the apex.	Вернее, это была пирамида, четырехугольная пирамида, широкая в основании и не слишком круто суживающаяся к вершине.
In this fashion I was compelled to build, for gear and timber there was none in all the island for the construction of scaffolding.	Я вынужден был строить именно таким образом, ибо ни дерева, ни какого-либо орудия не было на всем острове, и лесов поставить я не мог.
Not until the close of the fifth year was my pyramid complete.	Только к концу пятого года моя пирамида была закончена.
It stood on the summit of the island.	Она стояла на вершине островка.
Now, when I state that the summit was but forty feet above the sea, and that the peak of my pyramid was forty feet above the summit, it will be conceived that I, without tools, had doubled the stature of the island.	Теперь, вспоминая, что эта вершина лишь на сорок футов возвышалась над уровнем моря и что вышка моей пирамиды на сорок футов превышала высоту вершины острова, я вижу, что без помощи орудий мне удалось удвоить высоту острова.
It might be urged by some unthinking ones that I interfered with God's plan in the creation of the world.	Кто-нибудь, не подумав, скажет, что я нарушал планы Бога при сотворении мира.

Not so, I hold. For was not I equally a part of God's plan, along with this heap of rocks upjutting in the solitude of ocean?	Я утверждаю, что это не так, ибо разве я не входил в планы Бога, как часть их, вместе с этой кучей камней, выдвинутых из недр океана?
My arms with which to work, my back with which to bend and lift, my hands cunning to clutch and hold-were not these parts too in God's plan?	Руки, которыми я работал, спина, которую я гнул, пальцы, которыми я хватал и удерживал камни, -разве они не входили в состав Божиих планов?
Much I pondered the matter. I know that I was right.	Я много раздумывал над этим и теперь знаю, что был тогда совершенно прав.
In the sixth year I increased the base of my pyramid, so that in eighteen months thereafter the height of my monument was fifty feet above the height of the island.	На шестом году я расширил основание моей пирамиды, так что через полтора года после этого высота моего монумента достигла пятидесяти футов над высотою острова.
This was no tower of Babel.	Это была не Вавилонская башня.
It served two right purposes. It gave me a lookout from which to scan the ocean for ships, and increased the likelihood of my island being sighted by the careless roving eye of any seaman.	Она служила двум целям: давала мне пункт наблюдения, с которого я мог обозревать океан, высматривая корабли, и усиливала вероятность того, что мой остров будет замечен небрежно блуждающим взглядом какого-нибудь моряка.
And it kept my body and mind in health.	Кроме того, постройка пирамиды способствовала сохранению моего телесного и душевного здоровья.
With hands never idle, there was small opportunity for Satan on that island.	Так как руки мои никогда не были праздны, то на этом острове сатане нечего было делать.
Only in my dreams did he torment me, principally with visions of varied foods and with imagined indulgence in the foul weed called tobacco.	Он терзал меня только во сне главным образом видениями различной снеди и видом гнусного зелья, называемого табаком.
On the eighteenth day of the month of June, in the sixth year of my sojourn on the island, I descried a sail.	В восемнадцатый день июня месяца, на шестом году моего пребывания на острове, я увидел парус.
But it passed far to leeward at too great a distance to discover me.	Но он прошел слишком далеко на подветренной стороне, чтобы моряки могли разглядеть меня.
Rather than suffering disappointment, the very appearance of this sail afforded me the liveliest satisfaction.	Я не испытывал разочарования -- одно появление этого паруса доставило мне живейшее удовлетворение.
It convinced me of a fact that I had before in a degree doubted, to wit: that these seas were sometimes visited by navigators.	Оно убедило меня в том, в чем я до этого несколько сомневался, а именно: что эти моря иногда посещаются мореплавателями.
Among other things, where the seals hauled up out of the sea, I built wide-spreading wings of low rock walls that narrowed to a cul de sac, where I might conveniently kill such seals as entered without exciting their fellows outside and without permitting any wounded or frightening seal to escape and spread a contagion of alarm.	Между прочим, в том месте, где тюлени выходили на берег, я построил две боковые низкие стенки, суживавшиеся в ступеньки, где я с удобством мог убивать тюленей, не пугая их собратий, находившихся за стеною, и не давая возможности раненому или испугавшемуся тюленю убежать и распространить панику.
Seven months to this structure alone were devoted.	На постройку этой западни ушло семь месяцев.

As the time passed, I grew more contented with my lot, and the devil came less and less in my sleep to torment the old Adam in me with lawless visions of tobacco and savoury foods.	С течением времени я привык к своей участи, и дьявол все реже посещал меня во сне, чтобы терзать ветхого Адама безбожными видениями табаку и вкусной снеди.
And I continued to eat my seal meat and call it good, and to drink the sweet rainwater of which always I had plenty, and to be grateful to God.	Я продолжал есть тюленину и находить ее вкусной, пить пресную дождевую воду, которую всегда имел в изобилии.
And God heard me, I know, for during all my term on that island I knew never a moment of sickness, save two, both of which were due to my gluttony, as I shall later relate.	Я знаю, Бог слышал меня, ибо за все время пребывания на острове я ни разу не болел, если не считать двух случаев, вызванных обжорством, о чем я расскажу ниже.
In the fifth year, ere I had convinced myself that the keels of ships did on occasion plough these seas, I began carving on my oar minutes of the more remarkable incidents that had attended me since I quitted the peaceful shores of America.	На пятом году, еще до того, как я убедился, что корабли иногда посещают эти воды, я начал высекать на моем весле подробности наиболее замечательных событий, случившихся со мной с той поры, как я покинул мирные берега Америки.
This I rendered as intelligible and permanent as possible, the letters being of the smallest size.	Я старался сделать эту повесть как можно более четкой и долговечной, причем буквы брал самые маленькие.
Six, and even five, letters were often a day's work for me, so painstaking was I.	Иногда вырезание шести или даже пяти букв отнимало у меня целый день.
And, lest it should prove my hard fortune never to meet with the long-wished opportunity to return to my friends and to my family at Elkton, I engraved, or nitched, on the broad end of the oar, the legend of my ill fate which I have already quoted near the beginning of this narrative.	И на тот случай, если судьбе так и не угодно будет дать мне желанный случай вернуться к друзьям и к моей семье в Эльктоне, я награвировал, то есть вырезал, на широком конце весла повесть о моих злоключениях, о которой уже говорил.
This oar, which had proved so serviceable to me in my destitute situation, and which now contained a record of my own fate and that of my shipmates, I spared no pains to preserve.	Это весло, оказавшееся столь полезным для меня в моем бедственном положении и теперь заключавшее в себе летопись участи моей и моих товарищей, я всячески берег.
No longer did I risk it in knocking seals on the head.	Я уже не рисковал более убивать им тюленей.
Instead, I equipped myself with a stone club, some three feet in length and of suitable diameter, which occupied an even month in the fashioning.	Вместо этого я сделал себе каменную палицу, фута в три длины и соответствующего диаметра, на отделку которой у меня ушел ровно месяц.
Also, to secure the oar from the weather (for I used it in mild breezes as a flagstaff on top of my pyramid from which to fly a flag I made me from one of my precious shirts) I contrived for it a covering of well-cured sealskins.	Чтобы уберечь весло от влияний погоды (ибо я пользовался им в ветреные дни как флагштоком, укрепляя на вершине моей пирамиды; к нему я привязывал флаг, сделанный из одной из моих драгоценных рубашек), я сделал для него покрышку из хорошо обработанных тюленьих шкур.
In the month of March of the sixth year of my confinement I experienced one of the most tremendous storms that was perhaps ever witnessed by man.	В марте шестого года моего заключения я пережил один из сильнейших штормов, каких когда-либо был свидетелем человек.

It commenced at about nine in the evening, with the approach of black clouds and a freshening wind from the south-west, which, by eleven, had become a hurricane, attended with incessant peals of thunder and the sharpest lightning I had ever witnessed.	Шторм начался около девяти часов вечера тем, что с юго-запада налетали черные облака и сильный ветер; около одиннадцати он превратился в ураган, сопровождаемый непрерывными раскатами грома и самой ослепительной молнией, какую я когда-либо видел.
I was not without apprehension for the safety of the island.	Я боялся за целость моего островка!
Over every part the seas made a clean breach, except of the summit of my pyramid.	Со всех сторон напирали огромные волны, не доставая лишь до верхушки моей пирамиды.
There the life was nigh beaten and suffocated out of my body by the drive of the wind and spray.	Здесь я чуть не погиб и не задохся от напора ветра и брызг.
I could not but be sensible that my existence was spared solely because of my diligence in erecting the pyramid and so doubling the stature of the island.	Я видел, что уцелел только благодаря тому, что соорудил пирамиду и таким образом вдвойне увеличил высоту острова.
Yet, in the morning, I had great reason for thankfulness.	Утром я имел еще больше причин быть благодарным судьбе.
All my saved rainwater was turned brackish, save that in my largest vessel which was sheltered in the lee of the pyramid.	Вся запасенная мною дождевая вода стала соленой, за исключением крупного сосуда, находившегося на подветренной стороне пирамиды.
By careful economy I knew I had drink sufficient until the next rain, no matter how delayed, should fall.	Я знал, что если буду экономить, то мне хватит воды до следующих дождей, как бы они ни запоздали.
My hut was quite washed out by the seas, and of my great store of seal meat only a wretched, pulpy modicum remained.	Хижину мою почти совсем размыли волны, а от огромного запаса тюленины осталось лишь немного мясной каши.
Nevertheless I was agreeably surprised to find the rocks plentifully distributed with a sort of fish more nearly like the mullet than any I had ever observed.	Но я был приятно поражен, найдя на скалах выброшенную во множестве рыбу.
Of these I picked up no less than twelve hundred and nineteen, which I split and cured in the sun after the manner of cod.	Я набрал и этих рыб не более и не менее как тысячу двести девятнадцать штук; я разрезал их и провялил на солнце, как это делают с трескою.
This welcome change of diet was not without its consequence.	Эта благоприятная перемена диеты не замедлила дать свои результаты.
I was guilty of gluttony, and for all of the succeeding night I was near to death's door.	Я объелся, всю ночь мучился и едва не умер.
In the seventh year of my stay on the island, in the very same month of March, occurred a similar storm of great violence.	На седьмой год моего пребывания на острове, в том же марте, опять налетела такая же буря.
Following upon it, to my astonishment, I found an enormous dead whale, quite fresh, which had been cast up high and dry by the waves.	И после нее, к моему изумлению, я нашел огромного мертвого кита, совершенно свежего, выброшенного на берег волнами!

Conceive my gratification when in the bowels of the great fish I found deeply imbedded a harpoon of the common sort with a few fathoms of new line attached thereto.	Представьте себе мой восторг, когда во внутренностях огромного животного я нашел глубоко засевший гарпун обыкновенного типа, с привязанной к нему веревкой в несколько десятков футов.
Thus were my hopes again revived that I should finally meet with an opportunity to quit the desolate island.	Таким образом, во мне снова ожили надежды, что я в конце концов найду случай покинуть пустынный остров.
Beyond doubt these seas were frequented by whalemen, and, so long as I kept up a stout heart, sooner or later I should be saved.	Без сомнения, эти моря посещаются китоловами, и если только я не буду падать духом, то рано или поздно меня спасут.
For seven years I had lived on seal meat, so that at sight of the enormous plentitude of different and succulent food I fell a victim to my weakness and ate of such quantities that once again I was well nigh to dying.	Семь лет я питался тюленьим мясом -- и теперь, при виде огромного множества разнообразной и сочной пищи, я опять поддался слабости и поел ее в таком количестве, что опять чуть не умер!
And yet, after all, this, and the affair of the small fish, were mere indispositions due to the foreignness of the food to my stomach, which had learned to prosper on seal meat and on nothing but seal meat.	И все это были лишь заболевания, вызванные непривычностью пищи для моего желудка, приучившегося переваривать только одно тюленье мясо и ничего другого.
Of that one whale I preserved a full year's supply of provision.	Я наготовил на целый год китового мяса.
Also, under the sun's rays, in the rock hollows, I tried out much of the oil, which, with the addition of salt, was a welcome thing in which to dip my strips of seal-meat whilst dining.	Под лучами солнца я растопил в расщелинах камней много жиру, в который, добавляя соль, макал полоски мяса во время еды.
Out of my precious rags of shirts I could even have contrived a wick, so that, with the harpoon for steel and rock for flint, I might have had a light at night.	Из драгоценных обрывков моих рубашек я мог даже ссучить фитиль; имея стальной гарпун и камень, я сумел бы высечь огонь для ночи.
But it was a vain thing, and I speedily forwent the thought of it.	Но в этом не было нужды, и я скоро отказался от этой мысли.
I had no need for light when God's darkness descended, for I had schooled myself to sleep from sundown to sunrise, winter and summer.	Мне не нужен был свет с наступлением темноты, ибо я привык спать с солнечного захода до восхода и зимою, и летом.
I, Darrell Standing, cannot refrain from breaking in on this recital of an earlier existence in order to note a conclusion of my own.	Здесь я, Дэррель Стэндинг, должен прервать свое повествование и отметить один свой вывод.
Since human personality is a growth, a sum of all previous existences added together, what possibility was there for Warden Atherton to break down my spirit in the inquisition of solitary?	Так как личность человека непрерывно растет и представляет собою сумму всех прежних существований, взятых в одно, то каким образом смотритель Этертон мог сломить мой дух в своем застенке?
I am life that survived, a structure builded up through the ages of the past-and such a past!	Я -- жизнь, которая не исчезает, я -- то строение, которое воздвигалось веками прошлого -- и какого прошлого!

What were ten days and nights in the jacket to me?-to me, who had once been Daniel Foss, and for eight years learned patience in that school of rocks in the far South Ocean? * * * * *	Что значили для меня десять дней и ночей в смирительной куртке? Для меня, некогда бывшего Даниэлем Фоссом и в течение восьми лет учившегося терпению в каменной школе далекого Южного океана?
At the end of my eighth year on the island in the month of September, when I had just sketched most ambitious plans to raise my pyramid to sixty feet above the summit of the island, I awoke one morning to stare out upon a ship with topsails aback and nearly within hail.	В конце восьмого года пребывания на острове, в сентябре, когда я только что разработал честолюбивые планы поднять свою пирамиду до шестидесяти футов над вершиною острова, я в одно утро проснулся и увидел корабль со спущенными парусами и в таком расстоянии, что с него мог быть услышан мой крик.
That I might be discovered, I swung my oar in the air, jumped from rock to rock, and was guilty of all manner of livelinesses of action, until I could see the officers on the quarter-deck looking at me through their spyglasses.	Чтобы меня заметили, я подбрасывал весло вверх, прыгал со скалы на скалу, -- словом, всячески проявлял жизнь и деятельность, пока не убедился, что офицеры, стоявшие на шканцах, смотрят на меня в подзорные трубки.
They answered by pointing to the extreme westerly end of the island, whither I hastened and discovered their boat manned by half a dozen men.	Они ответили мне тем, что указали на крайний западный конец острова, куда я и поспешил, увидев лодку и в ней человек шесть экипажа.
It seems, as I was to learn afterward, the ship had been attracted by my pyramid and had altered its course to make closer examination of so strange a structure that was greater of height than the wild island on which it stood.	Как я впоследствии узнал, корабль привлекла моя пирамида, и он несколько изменил свой курс, чтобы ближе рассмотреть столь странную постройку, имевшую большую высоту, чем одинокий остров, на котором она стояла.
But the surf proved to be too great to permit the boat to land on my inhospitable shore.	Но прилив был слишком силен, чтобы лодка могла пристать к моему негостеприимному берегу.
After divers unsuccessful attempts they signalled me that they must return to the ship.	После нескольких безуспешных попыток матросы сигнализировали мне, что должны вернуться на корабль.
Conceive my despair at thus being unable to quit the desolate island.	Представьте себе мое отчаяние при невозможности покинуть пустынный остров!
I seized my oar (which I had long since determined to present to the Philadelphia Museum if ever I were preserved) and with it plunged headlong into the foaming surf.	Я схватил свое весло (которое давно уже решил пожертвовать Филадельфийскому музею, если когда-нибудь вырвусь из пустыни) и вместе с этим веслом очертя голову бросился в пену прибоя.
Such was my good fortune, and my strength and agility, that I gained the boat.	И так мне везло, так еще много оставалось во мне силы и гибкости, что я добрался до лодки!
I cannot refrain from telling here a curious incident.	Не могу не рассказать здесь любопытного случая.
The ship had by this time drifted so far away, that we were all of an hour in getting aboard.	Корабль к этому времени так далеко отнесло, что нам пришлось целый час плыть до него.
During this time I yielded to my propensities that had been baffled for eight long years, and begged of the second mate, who steered, a piece of tobacco to chew.	В течение этого часа я предался наклонностям, убитым во мне многими годами, и попросил у второго штурмана, сидевшего на руле, кусочек жевательного табаку.

This granted, the second mate also proffered me his pipe, filled with prime Virginia leaf.	Он сделал это, протянув мне также свою трубку, наполненную первостатейным виргинским листовым табаком.
Scarce had ten minutes passed when I was taken violently sick.	Не прошло и десяти минут, как я отчаянно заболел!
The reason for this was clear. My system was entirely purged of tobacco, and what I now suffered was tobacco poisoning such as afflicts any boy at the time of his first smoke.	И причина не возбуждала сомнений: организм мой совершенно отвык от табаку, и я теперь страдал от отравления табаком, какое случается с каждым мальчиком во время первых попыток курения.
Again I had reason to be grateful to God, and from that day to the day of my death, I neither used nor desired the foul weed. * * * * *	Опять я получил основание быть благодарным Г осподу -- и с того дня по день моей смерти я не употреблял и даже не желал этого гнусного зелья.
I, Darrell Standing, must now complete the amazingness of the details of this existence which I relived while unconscious in the strait-jacket in San Quentin prison.	Я, Дэррель Стэндинг, должен теперь закончить повествование об изумительных деталях жизни, которую я вторично пережил, лежа без сознания в смирительной куртке тюрьмы Сан-Квэнтина.
I often wondered if Daniel Foss had been true in his resolve and deposited the carved oar in the Philadelphia Museum.	Часто приходил мне в голову вопрос: остался ли Даниэль Фосс верен своему решению и отдал ли свое резное весло Филадельфийскому музею?
It is a difficult matter for a prisoner in solitary to communicate with the outside world.	Узнику одиночки очень трудно сообщаться с внешним миром.
Once, with a guard, and once with a short-timer in solitary, I entrusted, by memorization, a letter of inquiry addressed to the curator of the Museum.	Однажды со сторожем, в другой раз с краткосрочником, сидевшим в одиночке, я передал, заставив заучить наизусть, письмо с запросом, адресованным хранителю музея.
Although under the most solemn pledges, both these men failed me.	И хотя мне были даны самые торжественные клятвы, но оба эти человека надули меня.
It was not until after Ed Morrell, by a strange whirl of fate, was released from solitary and appointed head trusty of the entire prison, that I was able to have the letter sent.	Только после того, как Эд Моррель, по странному капризу судьбы, был освобожден из одиночки и назначен главным старостой всей тюрьмы, я получил возможность отправить письмо.
I now give the reply, sent me by the curator of the Philadelphia Museum, and smuggled to me by Ed Morrelname = "note" * * * * *	Ниже я привожу ответ, присланный мне хранителем Филадельфийского музея и тайком врученный мне Эдом Моррелем:
"It is true there is such an oar here as you have described. But few persons can know of it, for it is not on exhibition in the public rooms.	"Правда, у нас имеется весло, какое вы описываете, но мало кто знает о нем, ибо оно не выставлено в залах для публики.
In fact, and I have held this position for eighteen years, I was unaware of its existence myself.	Я занимаю свой пост уже восемнадцать лет и также не знал о его существовании.
"But upon consulting our old records I found that such an oar had been presented by one Daniel Foss, of Elkton, Maryland, in the year 1821.	Просмотрев наши архивы, я убедился, что такое весло было пожертвовано неким Даниэлем Фоссом из Эльктона в Мериленде в 1821 году.
Not until after a long search did we find the oar in a disused attic lumber-room of odds and ends.	Только после продолжительных поисков нашли мы это весло на чердаке среди разного хлама.

The notches and the legend are carved on the oar just as you have described.	Зарубки и повествования вырезаны на весле совершенно так, как вы описываете.
"We have also on file a pamphlet presented at the same time, written by the said Daniel Foss, and published in Boston by the firm of N.	У нас имеется также брошюра, присланная нам, написанная означенным Даниэлем Фоссом и напечатанная в Бостоне фирмою Н.
Coverly, Jr., in the year 1834.	Коверли Мл. в 1834 г.
This pamphlet describes eight years of a castaway's life on a desert island.	В этой брошюре описаны восемь лет жизни человека, выброшенного на пустынный остров.
It is evident that this mariner, in his old age and in want, hawked this pamphlet about among the charitable.	Очевидно, этот моряк, на старости лет впав в нужду, распространял эту брошюру среди благотворителей.
"I am very curious to learn how you became aware of this oar, of the existence of which we of the museum were ignorant.	Меня очень интересует, каким образом вы узнали об этом весле, о существовании которого не подозревали мы, работающие в этом музее.
Am I correct in assuming that you have read an account in some diary published later by this Daniel Foss?	Прав ли я, предположив, что вы прочли о нем рассказ в каком-нибудь дневнике, позднее изданном означенным Даниэлем Фоссом?
I shall be glad for any information on the subject, and am proceeding at once to have the oar and the pamphlet put back on exhibition.	Я буду рад всякому сообщению по этому предмету и немедленно распоряжусь о том, чтобы весло и брошюра попали в выставочные залы.
"Very truly yours, "HOSEA SALSBURTY." {1}	Преданный вам О с и я С э л с б е р т и"1.
CHAPTER XX	ГЛАВА XX
The time came when I humbled Warden Atherton to unconditional surrender, making a vain and empty mouthing of his ultimatum, "Dynamite or curtains."	Наступило время, когда я принудил смотрителя Этертона к безусловной сдаче, обратившей в пустую фразу его ультиматум -- динамит или "крышка".
He gave me up as one who could not be killed in a strait-jacket.	Он оставил меня в покое, как человека, которого нельзя убить смирительной рубашкой.
He had had men die after several hours in the jacket.	У него люди умирали через несколько часов пребывания в смирительной рубашке.
He had had men die after several days in the jacket, although, invariably, they were unlaced and carted into hospital ere they breathed their last . . . and received a death certificate from the doctor of pneumonia, or Bright's disease, or valvular disease of the heart.	Он умерщвлял несколькими днями "пеленок", хотя жертв его неизменно развязывали и увозили в больницу, прежде чем онииспус--------------- 1. После казни профессораДэрреля Стэндинга, когда рукопись его мемуаров попала в наши руки, мы написали мистеру Осии Сэл сберти, хранителю Филадельфийского музея, и получили ответ, под тверждающий существование весла и брошюры. -- Примечаниеиздателя. -------------------- кали дух... А тамдоктор выдавал свидетельство о том, что они умерли от воспаления легких, брайтовой болезни или порока сердечного клапана.
But me Warden Atherton could never kill.	Но меня смотрителю Этертону так и не удалось убить!

Never did the urgency arise of carting my maltreated and perishing carcass to the hospital.	Так и не возникло необходимости перевезти в тележке мое изувеченное и умирающее тело в больницу!
Yet I will say that Warden Atherton tried his best and dared his worst.	Но должен сказать, что смотритель Этертон приложил все свои старания и дерзнул на самое худшее.
There was the time when he double-jacketed me.	Было время, когда он заключал меня в двойную рубашку.
It is so rich an incident that I must tell it.	Об этом замечательном случае я должен рассказать.
It happened that one of the San Francisco newspapers (seeking, as every newspaper and as every commercial enterprise seeks, a market that will enable it to realize a profit) tried to interest the radical portion of the working class in prison reform.	Случилось так, что одна из газет Сан-Франциско (искавшая выгодного рынка, как всякая газета, как всякое коммерческое предприятие) вздумала заинтересовать радикальную часть рабочего класса тюремной реформой.
As a result, union labour possessing an important political significance at the time, the time-serving politicians at Sacramento appointed a senatorial committee of investigation of the state prisons.	В результате, так как Рабочий Союз обладал в то время большим политическим влиянием, угодливые политиканы Сакраменто назначили сенатскую комиссию для обследования состояния государственных тюрем.
This State Senate committee investigated (pardon my italicized sneer) San Quentin.	Эта сенатская комиссия обследовала (простите мой иронический курсив) Сан-Квэнтин.
Never was there so model an institution of detention.	Оказалось, что такой образцовой темницы мир не видел.
The convicts themselves so testified.	Сами арестанты об этом свидетельствовали!
Nor can one blame them.	И нельзя было их винить за это.
They had experienced similar investigations in the past.	Они по опыту знали, что влекут за собой подобные обследования.
They knew on which side their bread was buttered. They knew that all their sides and most of their ribs would ache very quickly after the taking of their testimony . . . if said testimony were adverse to the prison administration.	Они знали, что у них будут болеть бока и все ребра вскоре после того, как они дадут свои показания... если эти показания будут не в пользу тюремной администрации.
Oh, believe me, my reader, it is a very ancient story.	О, поверьте мне, читатель, это старая сказка!
It was ancient in old Babylon, many a thousand years ago, as I well remember of that old time when I rotted in prison while palace intrigues shook the court.	Старой сказкой была она в Древнем Вавилоне за много лет до нашего времени -- и я очень хорошо помню время, когда я гнил в тюрьме, в то время как дворцовые интриги потрясали двор.
As I have said, every convict testified to the humaneness of Warden Atherton's administration.	Как я уже говорил, каждый арестант свидетельствовал о гуманности управления смотрителя Этертона.

In fact, so touching were their testimonials to the kindness of the Warden, to the good and varied quality of the food and the cooking, to the gentleness of the guards, and to the general decency and ease and comfort of the prison domicile, that the opposition newspapers of San Francisco raised an indignant cry for more rigour in the management of our prisons, in that, otherwise, honest but lazy citizens would be seduced into seeking enrolment as prison guests.	Их свидетельства о доброте смотрителя, о хорошей и разнообразной еде и о варке этой еды, о снисходительности сторожей вообще, о полном благоприличии, удобствах и комфорте пребывания в тюрьме были так трогательны, что оппозиционные газеты Сан-Франциско подняли негодующий вопль, требуя большей строгости в управлении нашими тюрьмами -иначе, мол, честные, но ленивые граждане соблазнятся и будут искать случая попасть в тюрьму!..
The Senate Committee even invaded solitary, where the three of us had little to lose and nothing to gain.	Сенатская комиссия явилась даже в одиночку, где нам троим нечего было ни терять, ни приобретать.
Jake Oppenheimer spat in its faces and told its members, all and sundry, to go to hell.	Джек Оппенгеймер плюнул им в рожи и послал членов комиссии, всех вместе и каждого порознь, к черту.
Ed Morrell told them what a noisome stews the place was, insulted the Warden to his face, and was recommended by the committee to be given a taste of the antiquated and obsolete punishments that, after all, must have been devised by previous Wardens out of necessity for the right handling of hard characters like him.	Эд Моррель рассказал им, какую гнусную клоаку представляет собою тюрьма, обругал смотрителя в лицо. Комиссия рекомендовала дать ему отведать старинного наказания, которое было изобретено прежними смотрителями в силу необходимости управиться как-нибудь с закоренелыми типами вроде Морреля.
I was careful not to insult the Warden.	Я остерегся оскорбить смотрителя.
I testified craftily, and as a scientist, beginning with small beginnings, making an art of my exposition, step by step, by tiny steps, inveigling my senatorial auditors on into willingness and eagerness to listen to the next exposure, the whole fabric so woven that there was no natural halting place at which to drop a period or interpolate a query . . . in this fashion, thus, I got my tale across.	Я свидетельствовал искусно и как ученый, начав с самого начала и шаг за шагом заставляя моих сенатских слушателей с нетерпением дожидаться следующих деталей, и так ловко сплел я свой рассказ, что они не имели возможности вставить слово или вопрос... и таким образом заставил их выслушать все до конца!
Alas! no whisper of what I divulged ever went outside the prison walls.	Увы, ни словечка из того, что я рассказал, не просочилось за тюремные стены!
The Senate Committee gave a beautiful whitewash to Warden Atherton and San Quentin.	Сенатская комиссия дала прекрасную аттестацию смотрителю Этертону и всему СанКвэнтину.
The crusading San Francisco newspaper assured its working-class readers that San Quentin was whiter than snow, and further, that while it was true that the strait-jacket was still a recognized legal method of punishment for the refractory, that, nevertheless, at the present time, under the present humane and spiritually right-minded Warden, the strait-jacket was never, under any circumstance, used.	Открывшая крестовый поход сан-францисская газета уверила своих читателей из рабочего класса, что Сан-Квэнтин -- белее снега, и хотя смирительная рубашка является еще законным средством наказания ослушников, но в настоящее время, при гуманном и справедливом управлении смотрителя Этертона, к смирительной рубашке никогда, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не прибегают.