Диверсантка (СИ)

Передёрнуть затвор. Выстрел. Ещё выстрел.

В следующий миг почувствовал - пора менять дислокацию. Перекатился. Вовремя, там, где только что находился, взлетел фонтан земли и дыма. Из миномётов лупят, гады! С тупым звуком вгрызаются в грунт пули. Снайппер подхватил винтовку, перебежал на несколько метров левее, залёг. Оба пулемёта молчали, зато немцы были уже близко. Бежали во весь рост, стреляя на ходу. Их встречал наш ружейный и пулемётный огонь.

Фуражки офицеров Изгин научился различать давно. Даже в круговерти боя, под свист пуль и близкие разрывы снарядов зорко выхватывал офицеров из числа атакующих. Вот он, командир, ведёт своё подразделение. Распялен в крике рот, бьётся в руках автомат. Алексей перезарядился, вскинул винтовку - выстрел! Человек в фуражке падает ничком, словно споткнулся на бегу. Вперёд выдвигается другой, в каске - заместитель, ефрейтор, или оберфельдфебель. Выстрел!

И снова - определил цель, прикрыл глаза, плавно нажал на спуск. Алексей не сомневался - каждая его пуля находит врага. И этому были основания...

Война многое изменила в бойце. Впитанное от деда Ршыуна мировоззрение пошатнулось, привычный и ясный до тех пор мир обернулся самой чёрной, жестокой и кровавой своей стороной. Люди убивали людей - не ради пропитания, не защищаясь, как случается зимой в тайге, когда столкнёшься со стаей голодных волков, а по приказу командиров. Да, в бою логика простая: если не ты врага, то он тебя, но посылает в бой командир, человек, наделённый таким правом. Под пули гонит страх: за неповиновение - трибунал, клеймо труса и дезертира, расстрел. Только слово «Родина» заставляет душу бойца встрепенуться, помогает оторваться от такой надёжной, спасительной земли, вылезти из окопа и броситься под вражеский огонь.

То, что он бьётся за родную землю, Алексей понимал, но почему фашисты стремятся захватить не принадлежащее им - это с трудом помещалось в голове едва грамотного охотника. Он слушал замполитов, повторял со всеми лозунги, не трусил, не кланялся пулям. Он дал присягу на верность Отечеству и честно исполнял свой долг. Казалось бы, что ещё? Но гармония мира, та гармония, которой учил его старый нивх - нарушилась.

Нет, духи не исчезли. Он слышал их голоса в шелесте листвы подмосковных лесов. Знал, в степях властвуют духи ветра и земли, а около рек - духи воды. Бесплотные создания всё так же стремятся удержать мир своими незримыми связями, хоть и ослабли они изрядно, эти неосязаемые нити. И главное - искусство меткого выстрела постепенно возвращалось. Нечасто удавалось воспользоваться им. Охота и война слишком разные вещи. Враг частенько не давал возможности сосредоточиться, услышать голос духа охоты, совместить волю и полёт пули.

Но со временем появился ещё один дух - злой, жестокий и беспощадный дух войны. Он вмешивался в законы бытия, когда того хотел сам, не подчинялся никаким правилам и законам, и требовал - постоянно и властно - человеческой крови! С ним невозможно было бороться, но и подружиться тоже было нельзя. Алексей пребывал в смятении. Выполняя приказы командиров, подставляя грудь под вражеский огонь, рубя фрицев сапёрной лопаткой в рукопашных, он всё время чувствовал эту неправильность, эту огромную безумную ложь, называемую войной.

Пока однажды, в скоротечном бою под Калугой, не заставил злого духа служить себе. Противник тогда много превосходил их численностью, а боеприпасы на исходе. Но нужно было держаться, во что бы это не стало, и настал миг, когда каждая пуля, выпущенная из трёхлинейки Алексея, начала находить цель. Он прикрывал при выстреле глаза, доверялся необъяснимому чутью, что безошибочно выводит охотника на логово зверя. И словно вновь оказывался в тайге, в противостоянии с хищниками. Волками, оголодавшими за зиму. Тогда замолкал разум, умирали все вбитые инструкторами навыки и впитанные знания. Пробуждались и начинали руководить телом древние инстинкты, тоже звериные.

В том бою он пустил дух войны в себя, поставил великую правду сражения за Родину в один ряд со всеми остальными духами, обитающими в мире. И теперь природа истребления стала иной ипостасью духа охоты, начала помогать разить врагов.

С тех пор рядовой Изгин стрелял без промаха. Командир приметил меткость бойца, собирался рекомендовать его в школу снайперов, но жизнь повернулась иначе. Где-то в генштабе властная рука подписал приказ, часть Изгина переформировали и отправили на Южный фронт...

Атаку отбили. Солдаты обессилено валились к стенкам окопов, отползали от раскалённых стволов пулемётов. Пересчитывали патроны, гранаты. Кто-то закурил самокрутку, кто-то сбивчиво, взахлёб рассказывал, как прямо над головой пролетела пуля, з-зараза, и как в лоб не угодила, шельма!..

Лейтенант Ковшов считал потери, прикидывал, что от роты остался неполный взвод. С такими силами высоту не удержать, а подкрепления нет. Штаб на запросы откликается одни и тем же: «Нет людей, Ковшов! Держись!»

- Бойцы! - крикнул лейтенант, сплёвывая горькую, чёрную от пыли слюну. - Фашист долгой передышки не даст! Сейчас оклемается маленько, перестроится, и опять на нас попрёт. Умрём, а земли своей врагу не отдадим!

И тут же чей-то голос откликнулся истошно, так, что вздрогнули все в окопе:

- Танки!

Вздрогнули не только люди, задрожала земля под гусеницами тяжёлых бронированных машин. Ревели моторы, лязгал металл, три «четвёрки» уверенно и нагло ползли к позициям.

- Приготовить гранаты! Наводчики ПТР - целься!

Изгин был уже в окопе, вместе со всеми. Начал выцеливать смотровую щель механика-водителя крайней машины, когда танк рявкнул выстрелом орудия. Фонтан огня и дыма вырос чуть правее, но так близко, что Алексею показалось - прямо в окопе. Горячая упругая волна снесла его с бруствера, уши словно забило ватой, дыхание перехватило. Изгин успел испугаться, что умирает, что не сможет больше бить врага и подведёт товарища лейтенанта...

Додумать эти мысли, полыхнувшие в мозгу нестерпимой вспышкой, он не успел. Навалилось беспамятство.

Очнулся Алексей на госпитальной койке. Сколько валялся - не помнил. Подсказала сердобольная сестричка Аня: две недели, если считать со дня ранения. Четырнадцать суток в бреду, это было мучительно. Даже в бессознательном состоянии - мучительно. Преследовал Алексея один и тот же кошмар, непрекращающееся видение. Будто он на охоте, в заснеженной тайге. Идёт по следу зверя, но сверху, из ветвей, следит за ним хищный, прицеливающийся взгляд.

Рысь. Ловкая и жестокая дикая кошка. Изгин знает о ней, знает, чем может закончиться подобный пригляд. Прыжком, острыми когтями, впившимися в плечи. Клыками, рвущими артерию на шее, и алыми пятнами на снегу - его, Алексея, крови. Но остановиться не может, бредёт и бредёт по снегу. И поднять глаза, вскинуть ружьё - тоже нет сил. Остаётся только обречённо ждать конца.

Когда очнулся, начал осматриваться, понял, что раненых в палате много, но вот повязок почти не видно. Здесь собирали контуженых, бойцов с травмами головы и позвоночника. Рядом лежал парнишка, наверное, его ровесник. Бледное лицо, заострившийся нос, закрытые глаза. Парнишка находился в беспамятстве много дней, лекарства не помогали. Его кормили бульоном через трубочку, вставленную в горло. Время от времени приходили санитары и поворачивали безвольное тело, но случалось это редко. Тыловой госпиталь в Куйбышеве задыхался от наплыва раненых из-под Воронежа, где шли упорные, кровопролитные бои.

Через два дня парнишка умер, не приходя в сознание. Мертвеца вынесли, но койка пустовала недолго. На неё уложили сурового вида мужчину, едва двигавшего руками и ногами. По осторожности, с какой обращались с раненым, приглушенной речи и почтительности, обычно не свойственной грубоватым санитарам, Алексей догадался, что рядом офицер. Да ещё в высоком звании или политработник.

Ясность внесла вездесущая сестрица Аня, источник всех новостей для Алексея. Оказалось, рядом положили лейтенанта Госбезопасности. И не ранен он вовсе, а заработал на своей непростой службе какое-то странное заболевание. Паралич, сковавший сильное тело этого человека. Поначалу врачи думали, что лейтенант умрёт, но тот выжил, и даже начал разговаривать, шевелить пальцами рук и есть с ложечки. Сейчас ему немного лучше.

Чекист, если не спал, то постоянно молчал, глядя в потолок. Или принимался делать упражнения для разработки мышц конечностей. Давалось ему это трудно, с болями и невероятным напряжением. Волевое, словно высеченное из камня лицо с крупными чертами кривилось. На лбу выступали крупные капли пота и скрежетали зубы. Он закусывал губу до крови, чтоб не застонать вслух. Сила духа лейтенанта поражала Алексея, ему хотелось заговорить с соседом в редкие минуты, когда тот не истязал себя упражнениями, но что-то останавливало. В присутствии офицера, старшего по званию, возрасту, и, скорее всего, боевому опыту, Изгин откровенно робел. Даром, что чекист, и в атаку не ходит - у них своя война. Невидимая, непростая, и не менее опасная, чем линия фронта.

Однако в один из дней сосед неожиданно заговорил сам.

- Как тебя зовут, боец? - спросил он, глядя по своему обыкновению в выбеленный потолок.

Солдат даже не сразу понял, что вопрос обращён к нему, а когда понял, не сразу нашёлся.

- Алексей... - проговорил он и тут же поправился, - рядовой Изгин. - И назвал свою часть.

- Как получил ранение, рядовой?

- Под Барвенково оборону держали, товарищ лейтенант Госбезопасности, - отчеканил боец.

- Гляди, и звание моё знаешь, - впервые за всё время усмехнулся чекист и повернул голову. - Может, тебе и фамилия моя известна?

- Никак нет, товарищ лейтенант Госбезопасности. - И смутился: - Просто... ну, госпиталь, все друг друга немного знают, товарищ...

- Ладно тебе, - оборвал офицер, голос его стал мягче. - Заладил: товарищ лейтенант, товарищ лейтенант... Расскажи лучше, как на войну попал? Чем до этого занимался?

- Да как все попал, через военкомат...

С тех пор стали они беседовать, лейтенант Госбезопасности Орлов и рядовой Изгин. Алексей рассказывал о житье в посёлке Верхнем, что в тридцати верстах от Николаевска-на-Амуре, о старом нивхе Ршыуне и искусстве охоты на пушного зверя. Многое было интересно контрразведчику, многое удивляло его, и тогда он просил рассказать подробнее, но когда дошло до премудрости меткого выстрела, Орлов повернул голову.

- Ты комсомолец, Алексей?

- Так точно. В боях под Москвой, перед строем - приняли.

- Видишь, Родина оказала тебе высокое доверие. Приняла в ряды ВЛКСМ в труднейший для страны момент! А ты - духи, воля, стрельба с закрытыми глазами. Что за шаманство, что за мракобесие?! Ты труды Маркса, Ленина, товарища Сталина читал? Где там о духе охоты сказано?

- Не читал... - смущался Изгин. Как сказать, что не до чтения было, шли из боя в бой, едва успевая поесть тушёнки из банки и чуть-чуть поспать. Да и то не всегда. - Но с нами беседы проводил товарищ политрук, рассказывал, объяснял.

- Вот, политрук вам объяснял, - подхватывал Орлов, - а о духах леса он что-нибудь говорил?

- Никак нет...

Алексей приходил в смятение. Объяснить великую правду жизни, заповеданную нивхом, он не умел, но чётко знал, что или кто помогает ему без промаха бить врага. Как совместить правильные слова Орлова, человека, которого он начал по-настоящему уважать за ум, волю и беззаветную преданность делу, с понятиями, впитанными с раннего детства и подтверждёнными собственным опытом? Этого он постичь не мог.

О себе лейтенант говорил мало, о том, чем занимался, вовсе молчал. Оно и понятно, работа в контрразведке секретная. А в остальном - собственной семьи нет, родители умерли давно. Есть младший брат Сергей, которого не взяли на войну из-за болезни. Его дочка Танюшка, то есть племянница, да жена Вера - вот и вся родня. Все они в эвакуации. При словах о племяннице глаза сурового контрразведчика теплели, становилось понятно, что любит он девочку как любил бы собственную дочку. Но не дал Бог. Или судьба, ведь коммунисты с Богом не очень-то...

Однако стоило коснуться дел на фронте, чего-то, что хотя бы немного могло приоткрыть завесу над его работой, замолкал. Лишь иногда лицо его темнело, и лейтенант принимался скрипеть зубами. Желваки играли на скулах. Изгин не мог знать, что в эти минуты Орлов видит совсем другую девочку. Перед внутренним взором его, словно наяву, предстаёт худенькая фигурка с лицом, закрытым платком. Рука сдвигает ткань, а под ней открываются холодные недетские глаза, и родинка слева...

Орлов не мог знать, что спасла его случайность. Человек, воспитанный инструктором Ло, не делает ошибок, но в момент удара коротенькое шильце, зажатое в маленьком кулачке, - не слишком-то и острое, да и не нужна она, острота эта, - вонзилось не в точно рассчитанную точку на руке чекиста, а зацепило ремешок часов. Немецких, трофейных, подаренных недавно фронтовым особистом, с которым когда-то служили вместе. Смертоносное в умелых руках оружие вначале ткнулось в прочный дерматин, а уже потом скользнуло по коже.

Этого оказалось достаточно, чтобы вызвать паралич мышц жертвы, но недостаточно, чтобы остановить сердце. Лейтенант выжил и теперь знал врага в лицо. Знал точно, кого нужно искать, и даже догадывался где. Он не собирался рассказывать этого соседу по госпитальной палате, симпатичному, но полуграмотному бойцу, выросшему где-то в глухой тайге. Каша у парня в голове, это точно. Жаль времени нет и возможности. Он взялся бы за его воспитание, выковал бы из него настоящего комсомольца без всякой дури. Но это потом, если получится. А сейчас...

Он даже не собирался объяснять детали старшему майору, непосредственному своему командиру. Лишь бы восстановить работу мышц, вернуться к нормальному состоянию, стать в строй. А там - он уговорит, убедит начальство направить его туда, где может объявиться эта чертовка. Обманет, если нужно, но своего добьётся. И прищучит бестию, посадит её в клетку или уничтожит.

Подобные мысли заставляли вновь приниматься за тренировки - стиснув зубы, едва сдерживая стон. Упорство вознаграждалось, с каждым днём объём движений в конечностях увеличивался. Настанет день и Орлов поднимется с койки, самостоятельно доковыляет до окна, преодолев три метра пространства, пропахшего карболкой и несвежими бинтами, напитанного болью и страданием. Это будет победой, с этого момента свобода движений начнёт увеличиваться день ото дня...

А Изгину тем временем снились неприятные сны. Были они родом из травматического бреда, но тема рыси, притаившейся в ветвях, отгорела. Кошка прыгнула, но промахнулась. Не вцепились острые когти в плечи охотника, впустую клацнули острые клыки. Вблизи от шеи, но не на артерии - в воздухе. Потому что ловкий охотник, помощником которому выступал не только дух охоты, но и сам дух войны, ушёл с линии атаки в последний миг. Увернулся, не дал себя одолеть. И более того, сам вскинул меткое ружьё и всадил пулю зверю прямо в сердце.

Однако праздновать победу оказалось рано. Вместо кошки пришла волчица. Она не кидалась на Алексея, не норовила ухватить его за горло. Она вообще ничего не делала, просто стояла в отдалении и смотрела жёлтыми глазами, но ужас заползал в душу от этого взгляда, сжимал сердце ледяной рукой. Мешал дышать, не давал жить. И становилось ясно: не просто так стоит она - к прыжку готовится, к действию.

Как это случается только во сне, Изгин знал, что волчица многократно опаснее рыси. Хитрее, сильнее и кровожадней. Что такого противника он ещё не встречал на своём пути через войну. Мало того, угроза нависла не только над ним, но и над Орловым, над многими и многими другими людьми, окружающими его и находящимися на отдалении. Волчица опасна для всех, она способна противоборствовать духам, готова вступить в схватку даже с духом войны, самой природой истребления. Она есть и порождение кровавого противостояния, и, одновременно, глубинная суть его. Волчица эта - убийца в чистом виде, без примесей.

И сможет ли тут помочь испытанная трёхлинейка? Будет ли полезным искусство меткого выстрела, если целью окажется дух над духами, огненная смерть, явившаяся во плоти? Алексей просыпался потный и дрожащий. Мракобесие, шаманство? Он доверял Орлову, видел в нём наставника, занявшего место нивха-охотника, но и отказываться от мудрости маленького народа не собирался. Правда порой многолика, а истина - кто её знает достоверно? Так и уживались в его уме две истории: одна - о справедливом устройстве мироздания из древних поверий, другая - советская, большевистская, прямая как линия партии и взгляд серых глаз лейтенанта Госбезопасности.

Одно знал наверняка, ему придётся вступить в бой с волчицей. Не миновать этой доли, не обмануть судьбу, да и не нужно этого. Кому как не охотнику укротить взбесившегося зверя? Он готов. И какая правда ему тогда поможет - жизнь покажет.

Майская операция под Харьковом окончилась для Красной армии катастрофой. Гитлер же на совещании 1 июня в Полтаве прямо заявил, что майкопская и грозненская нефть нужна ему как воздух. Фашисты рвались на юг, к Ростову, к Дону и Волге. К Сталинграду. Юго-западная группа войск Красной армии, жестоко потрёпанная в майских и июньских боях, мало что могла противопоставить Вермахту.

Город, носивший имя вождя народов, привлекал к себе особое внимание. Сюда стекались сырьё с юга России и вооружение с востока, из Сибири. Здесь же работала собственные производственные мощности - с конвейеров сходили танки, пушки, снаряды. Перерезать волжскую артерию, уничтожить город, поименованный в честь злейшего врага - вот к чему стремился Гитлер. Повторное наступление на Москву, предложенное генералитетом, он отверг как шаг предсказуемый. Вмешавшись в стратегическое планирование, фюрер разделил свою южную группировку на два рукава. Группа армий А нацелилась на Северный Кавказ, а группа Б, в основном состоявшая из 6-й полевой армии Паулюса, считавшейся лучшей и самой обстрелянной в Вермахте, устремилась в междуречье Дона и Волги, к Сталинграду. По традиции Генерального штаба операция получила название «Синий вариант».

В начале июля интересы воюющих сторон стали понятны всем. Тогда же Орлов не только встал на ноги, но и вернул себе уверенную физическую форму. Медкомиссия разрешила ему продолжить службу, и лейтенант Госбезопасности вернулся в свою часть, но лишь для того чтобы просить перевода в штаб Юго-западного фронта. С непосредственным командиром, старшим майором, предстоял непростой разговор. В последнюю встречу тот не очень-то поверил в рассказ о девочке, способной неизвестным образом плавить железнодорожные рельсы. Теперь же придётся объяснять, как она одним лёгким движением руки завалила его, крепкого взрослого мужчину. Этого делать не хотелось.

Врачи, поломав голову над странной клинической картиной заболевания лейтенанта, остановились на инсульте. Их смущало многое, в том числе и быстрое восстановление у больного двигательных функций. При инсульте, как правило, это процесс длительный, но в данной истории болезни всё выглядело странно: начиная с внезапного падения офицера, ранее ни на что не жаловавшегося, и заканчивая отсутствием вразумительных ответов пациента на вопрос, как началось и с чем связано заболевание. Врачам Орлов не мог сказать правды. Зато диагноз его вполне устраивал, тем более что в настоящий момент эскулапы признали лейтенанта здоровым и пригодным к прохождению службы.

- Ты уверен в своём решении? - спросил начальник. - Под Вязьмой тоже обстановка сложная, стоит ли метаться по фронтам?

- Уверен, - отвечал Орлов. - Там она, сволочь... под Сталинградом проявится. Точно.

- Она? Считаешь, всё-таки девчонка? За которой гоняешься с зимы?

- Так точно, считаю, товарищ старший майор. - Он был рад тому, что не пришлось долго объясняться. - Подпишите рапорт.

- Слабо верится в эту твою историю, - задумчиво проговорил начальник. - Больно фантастично звучит. Но ты упрямый - чуть не помер, а со следа свернуть не хочешь. Чёрт с тобой, если правда то, что ты мне рассказал хотя бы наполовину, оно того стоит.

На том и остановились. Однако оформление документов заняло больше времени, чем предполагалось. 12 июля 1942 года вышел приказ о расформировании Юго-западного и создании Сталинградского фронта. Бумажная волокита запустилась с новой силой. По месту службы Орлов попал лишь в августе, двадцать третьего числа стал свидетелем массированной бомбардировки города. Картина открывалась поистине апокалипсическая: чадно горел асфальт мостовых, вспыхивали как свечки столбы электропередачи, султаны дыма от пылающих нефтехранилищ тянулись в небо - дымное, раскалённое небо войны.

В сентябре на улицах Сталинграда разгорелись ожесточённые бои, и особист перебрался сначала в Красную Слободу, а после в Светлый Яр. Его служба не предполагала участия в боевых действиях, у лейтенанта были другие задачи. Орлов не мог знать, что ещё в июне, пока он залечивал последствия удара, преподанного некогда диверсантке инструктором Ло, девочка с серьёзными глазами садилась в санитарный поезд, следовавший в Казань.

- Тебе хоть сколько лет-то, деточка? - спросила главный врач, оглядывая худенькую фигурку.

- Одиннадцать...

- А на вид и не дашь, тощая ты больно. Справишься ли?

- Не сомневайтесь, тётечка, - запричитала девочка, прижимая к груди трогательного плюшевого медвежонка. - Я сильная! Я всё могу: и полы мыть, и за ранеными ухаживать. Делала уже, все довольны были. Мне б только до Казани добраться, тётка у меня там...

В Казани она тихо сошла с поезда, её никто не хватился. Девочка наметила себе путь вниз по течению Волги, до Сталинграда. По реке расстояние составляло примерно тысячу триста километров, по шоссейным дорогам около тысячи ста, но это не остановило Гондукк. Она верила в свои силы.

Изгин поправился после контузии и выписался из госпиталя неделей позже Орлова. В родную дивизию его не вернули, полным ходом шло формирование новых армейских соединений - Сталинградского фронта. В составе стрелковой дивизии 62-й армии Алексей оказался в районе Верхней Бузиновки, принял в числе других удар 6-й армии и 14-го танкового корпуса немцев. Побывал в окружении, вырвался, к середине августа войска отступили к хутору Вертячему.

Судьба хранила бойца. Он не пал в ожесточённых боях с противником - хорошо обученным, до зубов вооружённым, вступающим в схватку с хода и при поддержке авиации. В то время как нашим войскам приходилось принимать бой на неподготовленных позициях, в голой знойной степи, фактически без прикрытия с воздуха. Во всей этой каше Изгин не получил ни одного серьёзного ранения.

В душе крепла уверенность, что предназначен он для какого-то другого, важного, ответственного дела, потому и не берёт его ни вражья пуля, ни осколок разорвавшегося снаряда. Наверное, Орлов назвал бы это мракобесием и шаманством, а дед Ршыун - наверняка по-другому. Волчица охотнику больше не снилась, но лишь потому, что спал он без сновидений. В краткие часы между боями валился с ног, окунался в сон как в беспамятство, а потом снова в строй. И опять пули свистят над головой, вновь жизнь висит на волоске.

В конце августа 14-й танковый корпус немцев прорвал оборону у хутора Вертячего и вышел к правому берегу Волги, а в сентябре часть Изгина оказалась уже за Городищем, принимая участие в уличных боях. Вот тут и настигла Алексея фашистская пуля. Пробила правое плечо, рука обвисла плетью. Охотник утратил на время самую ценную свою способность - метко стрелять.

Его отправили на левый берег Волги. В полевом госпитале сделали сложную операцию. Повезло, если бы ни Островерхов, хирург от бога, ходить бы Алексею всю жизнь в штатских, с рукой на перевязи. Но дух войны вёл охотника. Провалявшись на госпитальной койке до октября, Изгин вновь начал проситься на фронт. Его определили в интендантский взвод, рука хоть и действовала, но пока не в полной мере. Алексей не терял времени даром: подружился с инструктором по стрелковой подготовке. Тот проверял и закреплял навыки пополнения, прибывающего к Сталинграду. Изгин же тренировал руку и восстанавливал способность крепко держать оружие. Упражнялся в стрельбе ежедневно, вызывая порой восхищение и зависть инструктора. Вот только приходилось пока пользоваться упором, держать на весу тяжёлую трёхлинейку не получалось.

Орлов в это время методично собирал материал. Сводки о диверсиях поступали регулярно - сожжённые баржи из Астрахани, разрушенные переправы, взорванные склады. Эшелоны с Урала, пущенные под откос. Лейтенант Госбезопасности мотался по обоим берегам Волги, вниз и вверх по течению, искал следы. Искал диверсантку. Но та уходила, скользила где-то рядом, но не в поле зрения, просачивалась в невидимые щели, растворялась в толпе эвакуированных гражданских лиц.

Иногда лейтенанту казалось, вот-вот он вновь встретит её. Может быть, опять возле рынка, в небольшом поволжском посёлке, а может, в комендатуре или просто на улице. Теперь-то Орлов не ошибётся, теперь он знает, как обращаться с этой девчонкой. Да и девочка ли она? Коварный, изворотливый враг, подлая убийца, не имеющая ни чести, ни сострадания. Вообще никаких человеческих чувств...

Предмет поисков действительно находился рядом. Судьба, будто набросила невидимый аркан и стягивала петлю всё туже, сближая трёх человек - Охотника, Ловчего и Волчицу. Не разминуться им, не уйти от встречи. Вопрос лишь в том, кто это свидание переживёт...

Глава 11

1942 год, недалеко от Сталинграда. Гондукк

На эвакопункте было холодно. Сквозняки продували тесное помещение - покосившиеся, щелястые двери, разбитые, наспех поправленные окна. Люди сидели на лавках, на полу, где придётся. Все с мешками, с чемоданами. Плакали маленькие дети, их успокаивали мамы, и в этой толчее девочка лет десяти не бросалась в глаза. Сидит тихонько в углу, прижимая к груди игрушку, плюшевого медвежонка с одной лапой. Наверное, где-то рядом и родители. Быть может, её мама - вот та измождённая женщина лет сорока, что сидит справа, а может, молодуха, что слева?

Между акциями Гондукк предпочитала находиться среди людей, на виду. Тут не пристают с вопросами, не подходят патрульные, вообще никто не обращает на тебя внимание. Если не высовываться. Каждый считает, что если ребёнок не твой собственный, то, значит, соседский. Ну действительно, кто оставит нынче маленькую девочку без присмотра? А приспеет время грузиться в транспорт, она найдёт возможность тихонько скрыться, ускользнуть. И перебраться в другое место, затеряться в толпе.

Да и прохладно, октябрь месяц на дворе. В помещении хоть и сквозняки, а всё ж не на улице. Одно плохо, стоит прикрыть глаза, и начинают одолевать воспоминания. В последнее время это случалось с Гондукк всё чаще. Память послушно отматывала ленту прошедших месяцев назад, услужливо подсовывала картинки прошлого. Вот и сейчас...

Лето сорок первого, начало июня. Тогда её отправили с «Объекта Зета» в окрестности Эрфурта, в школу Абвера, что расположилась в Тюрингском лесу. Неожиданно Катрин оказалась недалеко от Гарцкого горного массива и школы Кнохенхюте, где всё начиналось. Ностальгические чувства не беспокоили её, тем более что на прощание Шлезвиг рассказал о незавидной судьбе школы и воспитанниц. Не вышло у господина директора ничего, и у профессора ничего не вышло. А вот у неё всё получится...

В программу обучения входили знакомые уже по большей части дисциплины. Маскировка, выживание в экстремальных условиях, минное дело, шифрование и обращение с рацией. Начатки всего этого она уже проходила в помянутой школе. А выживание и вовсе преподавали такие учителя, равных которым вряд ли найдёшь. Разве можно сравнить нынешние тренировки с истязаниями инструктора Ло? Или рейды по Шварцвальду в сопровождении доблестного Стефана Кляйна? Сейчас это так - прогулки по летнему лесочку!..

Тем не менее, Катрин, со свойственными ей дотошностью и рвением, осваивала упражнения одно за другим. Чуть позже добавились стрелковая и физическая подготовка, лекции по агентурной работе, владение русским языком. Со всеми заданиями она справлялась на «отлично». Инструкторы лишь диву давались и докладывали наверх, что подготовка может быть сокращена. Вместо положенных трёх месяцев Катрин обучали диверсионным премудростям сорок дней.

Погожим ясным днём четырнадцатого июля курсантку вызвал начальник лагеря майор Гросс. Офицер был толст и лыс, но служил в армейской разведке давно и толк в людях понимал. Это он настоял на сокращении программы и скорейшей заброске агента Гондукк на восточный фронт. Причиной тому послужил высокий исходный уровень подготовки курсантки. О кристалле Тор знать ему не полагалось, испепеляющая энергия Врил оставалась секретом Гиммлера.

Рейхсфюрер дал Канарису лишь самые общие, достаточно туманные сведения о магическом оружии, оговорив передачу агента условием: сохранить артефакт на полигоне под Мюнхеном. Адмирал не торговался - один только способ маскировки будущей диверсантки вызывал у него восхищение. А нанести урон противнику можно и традиционными средствами. Сможет применить девушка своё нетривиальное оружие - хорошо, нет - тоже неплохо...

- Не позднее шестнадцатого июля вы должны быть на территории Белоруссии, - без предисловий перешёл к делу Гросс. - Заброску осуществим в районе Бобруйска, точнее разберётесь на месте. Обстановка там меняется каждый день: сегодня на рубеже стоят наши войска, на утро следующего дня уже русские, а к вечеру опять наши. Линии фронта как таковой нет, всё перепутано. Понятно, что заброска в таких условиях представляется опасной. Поэтому проведёте её в составе разведывательно-диверсионной группы. Задание и подробные инструкции получите у капитана Штольца. На сборы - сутки. Вопросы?

- Никак нет, герр майор, - отчеканила Катрин.

В это время в кабинет вошёл подтянутый крепкий мужчина в камуфляже без знаков различия. Щёлкнул каблуками:

- Гауптштурмфюрер Кляйн, командир разведывательной группы.

Катрин лишь кивнула в ответ. Секретному агенту можно не представляться по всей форме.

- Если нет вопросов, свободны, - продолжил Гросс. - Пока знакомьтесь с командиром разведгруппы, а с завтрашнего утра вы, агент, переходите в его распоряжение. И... желаю вернуться с победой.

Разведчик и диверсантка покинули кабинет. Сердце Катрин билось учащённо, она едва сдерживалась, чтобы не броситься эсэсовцу на шею. Но не бросилась, конечно, однако и до выхода из здания не дотерпела. Ухватила за рукав камуфляжного комбинезона там, где коридор делал поворот. То есть, не на виду.

- Стефан! Господи, поверить не могу! Уже капитан... рада за тебя.

- Волчонок... - сдавленно проговорил бравый разведчик. - Ты... ты совсем не изменилась...