Так [не] бывает

– Пойдем отсюда, – говорит Лена и сжимает мои пальцы. Мы идем по коридорам, все быстрее и быстрее, потом мы бежим – коридоры становятся все уже. Мы можем передвигаться в них только друг за другом. Все чаще встречаются ответвления, переходы и лестницы. Каждый раз у нас есть только несколько секунд, чтобы решить, куда свернуть. Некоторые двери раскрыты настежь, в них пульсирует свет, ослепляя нас. В других дверях стоит темнота. От них нужно отворачиваться, потому что если туда попадает взгляд, то ты уже ничего не можешь сделать: ты идешь вслед за ним, и темнота проглатывает тебя. Я дергаю ручки закрытых дверей – нам нужно найти Длинного. Наконец одна из дверей поддается. Мы стоим на белом песке. Солнца не видно, но от его света хочется зажмуриться. Море уходит к горизонту. Далеко впереди мы видим линию берега. Она прямая, будто проведена по линейке. И море – ровное и застывшее. С моря дует ветер.

* * *

Я открываю глаза. Еще совсем рано, в комнате полутемно. Лена тоже не спит. Я встречаюсь с ней взглядом. «Опять этот сон?» – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я, – уже десять лет, как Длинный исчез, а мне, видимо, все кажется, что он вернется. Я встаю, иду на кухню варить кофе. Окно открыто настежь и слышно, как где-то вдалеке гудит поезд. «Это не так, – говорю я себе, – мне не кажется, что он вернется, мне кажется, что все может быть по-другому». Это другой день – та же дата, та же погода за окном, – но не раздается тот ночной звонок, про который следствие выяснило, что он был, но кто звонил, откуда – так и осталось неустановленным. Длинный остается дома, не собирается в спешке и не уходит в это свое неизвестно куда. Например, он уже спит, или у него грипп, или он просто валяется на диване и читает книжку. А потом наступает следующий день, и можно выдохнуть – жизнь, сделав петлю, возвращается в прежнее русло.

– Сегодня приедет Валерик, – говорит Лена, – представляешь, он тоже помнил, что сегодня – тот самый день, когда мы все должны были встретиться. Он сказал, что должен сообщить нам что-то важное.

– И смешное, – добавляю я мрачно.

Валерик приехал с опозданием. Сказал, что привезли кота в тяжелом состоянии. Пришлось срочно оперировать, но все в итоге прошло удачно. «Пойдет на поправку». Мы пьем вино, а потом выходим на балкон. Мы не включили в комнате свет, и в начинающихся сумерках фигуры Лены и Валерика постепенно становятся почти невидимыми. Только воздух, там, где они стоят, остается боле плотным и темным.

– Так вот, – говорит Валерик, – я все-таки должен вам это рассказать. Длинный тогда жульничал. Фонарик почти погас, он этим воспользовался и набрал себе козырей.

Мы молчим. Будто пленка, жужжа и набирая скорость, перематывается, а потом, едва не порвавшись, останавливается. Длинный смеется и раздает карты.

– Но послушайте, – говорит Ленка, – а кто же из нас тогда все-таки выиграл?

Я слышу, как прыскает от смеха Валерик. Рядом хихикает Ленка. Мы хохочем, и налетевший откуда-то ветер треплет наши волосы, заполняет нас.

Александр Шуйский

Шкатулка с секретом

Первым чувством была досада.

Терпеть не могу такие фокусы: просишь же, оставьте мне только стены, я все равно все переделаю, так нет.

Обязательно застрянет в доме либо кошмарный шкаф в потеках столярного клея, с мутным зеркалом и шпоном в пузырях, либо тумба якобы красного дерева – дверцы провисают, полки внутри из прессованной стружки, задняя картонная стенка отошла в одном углу.

И всегда одни и те же объяснения: рука не поднялась выкинуть, некогда разбираться или даже «да какая вам разница».

Эта история повторялась на каждой моей съемной квартире, несмотря на условие «без обстановки». Я так надеялся, что уж в купленном-то жилье ничего подобного не будет, – нет, стоит, красавец. Сукно на крышке давно заменил кошмарный кожзам, одна из ног надстроена каким-то обломком, на половине ящиков нет ручек, и весит этот стол, конечно же, целую тонну. Я попытался его хотя бы сдвинуть – и понял, что придется либо брать топор, либо звать рабочих. Грандиозно.

Я выругался и вышел в кухню. Вот здесь как раз были только плита и раковина, как я и просил. И то, и другое я, конечно же, собирался менять, хотя плиту можно было бы и оставить, хорошая, новая плита, газ наверху, внизу электрическая духовка, все, как любила Татка. Ей бы понравилось.

– Тебе бы понравилось, – сказал я.

И поскорее полез в коробку, которую сам выставил посреди кухни, чтобы не затерялась. Вытащил оттуда джезву, кофе, мельхиоровую ложку на длинной ручке и черную керамическую чашку. Сейчас мы не будем реветь, сейчас мы будем варить кофе.

Первые два или три месяца без Татки слиплись в один невыносимый день, я и представить себе не мог, что в наше время смерть сопровождает такая бесконечная бумажная волокита, разрешение на то, разрешение на это, бумаги оттуда, бумаги отсюда, я подписывал их как робот, ничего не соображая. Я вообще не понимал, как это можно – взять и умереть среди ночи, просто вот так вот взять – и уйти, и ни слова мне не сказать.

Ладно. Не смей ее обвинять, подумай о чем-нибудь хорошем.

И я подумал: все-таки хорошо, что Татка ушла вот так, замечательная смерть, всем бы такую. Умерла она в конце августа, а когда я в первый раз после этого выглянул в окно – увидел снег, мягкие крупные хлопья.

Еще четыре месяца у меня ушло на продажу нашей только что выкупленной у банка квартиры и покупку этого жилья посреди нигде. Я хотел именно так: захолустье, но у моря, Болгария, Словения, Черногория, все равно. И когда подвернулись полдома в каком-то городке у черта на рогах, к морю идти восемь километров, причем через Италию, – думал недолго. Съездил, посмотрел, а потом только и осталось, что оформить документы. Все, что угодно, но снег за окном я теперь видеть не хотел никогда.

Кофе был сварен, я нашарил в той же коробке тростниковый сахар, налил себе полную чашку – и вернулся к ужасному столу, потому что это была единственная горизонтальная поверхность во всем доме, не считая подоконников. Беглый осмотр спальни выявил стул без спинки – когда-то он был венским, с сиденьем тисненой кожи, но сейчас выглядел так, что я дал себе слово выкинуть его, как только заведу себе хоть какую-то мебель. Заводить мебель и вообще обставлять новый дом – это замечательное, всепоглощающее занятие, я рассчитывал, что мне хватит его по крайней мере на полгода. Нашу квартирку мы обставляли пять лет, и до книжного шкафа, к примеру, так и не добрались.

Ладно. Ладно.

Я прихлебывал кофе и смотрел в огромное окно. За тот вид, который открывался из гостиной, можно было простить и не такой стол. Во-первых, прямо напротив окна в синих сумерках торчал кипарис. Немного пыльный и блеклый после зимы, но настоящий кипарис. Дерево рядом с ним было названо мне инжиром, но как оно выглядит с листвой, я, видимо, узнаю только через месяц. А еще мне придется учиться ухаживать за розами. И диким виноградом. Представляешь, Татосий, у нас стена гостиной заплетена снаружи диким виноградом, сейчас пока только прутья, но летом… Так, вот туда не надо. Совсем мне туда было не надо, и следовало срочно чем-то себя занять, разобрать коробку с матрасом, например, но я почему-то сидел и смотрел на кипарис, и думал, что это очень удачное место для письменного стола. И сам стол не так уж ужасен. Если его немного отмыть, подреставрировать, заменить этот жуткий дермантин, положить сверху толстое тяжелое стекло – получится рабочее место моей мечты.

Я отнес чашку в раковину и заглянул в кладовку. В кладовке нашелся пластиковый тазик – ценная вещь, – запас тряпок, зеленой мыльной жидкости и туалетной бумаги. Я решил, что мои продавцы – настоящие ангелы, окончательно простил им стол и взялся наконец за коробки. Матрас у меня был надувной, и если я хотел сегодня лечь не в три, надо было срочно им заняться. Еще же простыни искать. И еще – письмо Татке.

Утром, в солнечных пятнах, стол показался мне почти красавцем. Я вооружился тазом, ножом и тряпкой, очистил крышку от дермантина и грязи, полюбовался, сварил себе кофе и взялся за ящики. Ящиков было семь штук – по три в тумбах и один большой и плоский прямо под крышкой. И этот длинный ящик был заперт. Я подумал, что потом как-нибудь его вскрою, взялся за боковые, и в левом нижнем нашел ключ. В первый момент обрадовался, а во второй – сообразил, что этот ключ никак не может быть от ящика письменного стола – слишком маленький, слишком затейливый. Такими ключами вскрывают потайные отделения в секретерах или заводят драгоценные механические игрушки в рост человека. Так что ящик в итоге пришлось взламывать ножом.

Его почти весь занимала шкатулка красного дерева.

Большая и плоская, как коробка сложенной шахматной доски, абсолютно гладкая, невероятно красивая. Сразу было видно, что этой вещи по меньшей мере лет двести. Узор на дереве выглядел как темные пузырьки в толще воды. Рисунок ажурных кованых уголков белого металла очень подходил к рисунку ключа, и я, не задумываясь, вставил его в замочную скважину и повернул. Раздался щелчок, он показался мне куда более громким, чем тот, с которым открылся замок самого ящика. Оказалось, что шкатулка была открыта, а я ее только что закрыл. Оставалось только повернуть ключ в обратную сторону. Но как я ни старался, мне это не удавалось.

Я покрутил шкатулку в руках в поисках скрытого механизма. Она оказалась довольно тяжелой, но это мог быть вес самого дерева. Я машинально протер ее мокрой мыльной тряпкой, спохватился, что делаю ужасную глупость, протер влажной и чистой, а потом еще и высушил бумажными полотенцами. С такой вещью следовало обращаться нежно. Бог весть, почему ее здесь забыли, но я купил этот дом, а значит, и стол, и его ящик, и ее, она теперь моя, что бы в ней ни было. Ножом я ее, конечно, ковырять не буду, просто вечером сяду спокойно и еще раз попробую ключ. Я поставил шкатулку на подоконник и весь день время от времени оборачивался на нее – такая она была прекрасная.

А еще я думал – в ней же может быть все, что угодно. Старые письма. Колье с бриллиантами. Бечевка или пус-с-сто, моя прелесть. Все, что угодно.

Поэтому к вечеру, закончив с огромным куском уборки и разбором еще пяти коробок, я сел ужинать за отмытый письменный стол и воображать, что же такое может быть в моей шкатулке. И мне это так понравилось, что я решил: я не буду ее открывать. Пусть там будет что угодно. Я лучше придумаю ей Содержимое. И оно там будет – по крайней мере, пока я ее не открою, верно? Это тоже был хороший способ себя занять. И я сел и написал письмо Татке – подумай только, нашел шкатулку, сам же запер, теперь открыть не могу. Письма Татке я писал каждый вечер. Ничего особенного в них не было – дела, скучаю, погода. Но над ними я позволял себе реветь. И это помогало. И писать тоже помогало, особенно при свете лампы, за огромным монстром о семи ящиках. Эти письма посоветовал мне за месяц перед отъездом один старый друг, я начал писать за компьютером, но это было как-то ни то, ни се. Потом я вычитал, что такие вещи нужно делать от руки, и вот тогда дело пошло, я даже начал выискивать какие-то смешные мелочи за день, чтобы было о чем написать. И так потихоньку начал выкарабкиваться, а потом и уехал. Ладно.

А через три дня пришла новая мебель, проявился старый заказчик, которому все всегда надо вчера, я закрутился и забыл про мой волшебный ларчик.

И вспомнил о шкатулке только через неделю, когда вешал шторы и нашел ее на подоконнике.

Я сел на диван, поставил ее себе на колени и начал воображать Содержимое. Скорее всего, там все-таки какие-то бумаги. Старые письма, счета, – нет, счета не хочу, письма лучше. (Колье с бриллиантами я отверг сразу – ну что бы я делал с этим колье, а?) Может быть, на самом дне лежат письма-ровесники этой шкатулки. И я их даже и прочесть-то не смогу, они же, скорее всего, на немецком, тогда в этих землях только на нем и писали. Выше – записочки помоложе. А самым верхним лежит письмо от Татки.

Я спохватился только тогда, когда обнаружил, что вою в голос. Нет, так нельзя. Пошел в ванную, подставил голову под холодный душ, вытерся, пошел на кухню, сварил кофе. Нужно просто открыть эту чертову шкатулку, убедиться, что она пуста, и не забивать себе голову кошмарами. Письма ему. С того света, ага. Совсем свихнулся один в пустом доме. К морю сходи, два часа вниз, четыре – наверх, потому что в горку, отлично проветришься.

И я действительно отлично проветрился, успокоился и даже аккуратно попробовал еще раз вообразить Таткино письмо в шкатулке. Когда идешь в горку и торопишься успеть до сумерек домой, поневоле приходится глубоко и сильно дышать, и под это дыхание можно обороть практически все на свете. Во всяком случае, разреветься крайне трудно. Ну что такого особенного, в самом деле – записка с того света? Я же пишу туда письма – и ничего. Может, они тоже ложатся в какую-нибудь шкатулку, там, у себя.

Я шел, дышал и думал, о чем могло бы быть это письмо. Конечно, не бойся, конечно, не плачь, конечно, ужасно люблю. А потом внезапно выскочило: смотри, дом у моря (ну, почти у моря) ты себе уже сделал, сделай наконец остальное, что давно хотел, а то будет, как со мной – сердечный приступ и все, и ничего не успеешь.

Я даже остановился на секунду. Будь я хоть немного мистик, я сказал бы, что отчетливо услышал в голове ее голос, но я совсем не мистик, никакого голоса не было. А остановился я от того, что не смог сразу вспомнить, хочу ли я теперь чего-нибудь. Последние полгода у меня было одно сплошное «не хочу» – не хочу в снег, не хочу в эту квартиру, не хочу никого видеть, никогда не хочу в метро.

И я снова пошел в горку. И вспоминал, а чего же я хотел полгода назад, даже уже почти год, когда было еще лето и предвкушалась долгая осень, и, может быть, отпуск у теплого моря. Вспомнить удалось далеко не сразу. Да и желания все казались какими-то мелкими, второсортными. Книжный шкаф, боже ж ты мой. Сейчас мне хотелось только одного: чтобы еще как можно дольше пустовала вторая половина дома (хозяева приезжали туда только на лето), и чтобы в шкатулке лежала записка от Татки. Ужасным Таткиным почерком, который могли разобрать только я и она.

Войдя в дом, я не разулся, а так в кроссовках и вошел в гостиную, взял шкатулку в руки, даже вставил ключ. Но так и не повернул. Пусть там лежит письмо. Я так решил. Вот тебе ящик, в нем живет твой барашек. Поставил шкатулку на письменный стол, прямо под лампу, слева от монитора, и больше не трогал.

Весна в этом году начиналась поздно и неспешно, на инжирном дереве наливались почки размером с кулак, но раскрываться пока не собирались, зато виноград выпускал первые, еще цвета салата, скрученные листья. Я собрал в доме все необходимое для жизни, дальше можно было уже выбирать не наспех, долго прикидывать, прежде чем присоединить новую вещь к уже имеющимся. Одна большая пачка работы была сделана, до старта второй было еще недели две, и у меня внезапно появилось очень много свободного времени.

Через три дня, около пяти утра, я обнаружил, что перестал готовить и только один раз был в магазине, потому что кончился кофе, а заказать новый я забыл. То есть за три дня запоя в «Цивилизацию» я уговорил пачку кофе и половину блока сигарет. Из зеркала над раковиной на меня глянуло заросшее и отекшее лицо. Первым порывом было немедленно побриться и идти наружу – все равно за чем, лишь бы от монитора, – зато вторым проступило отчетливое «ну и пусть». И вот второго я испугался – хотя и не сразу. Я дошел до стола, машинально запустил игрушку и даже сделал несколько ходов. И понял, что я могу просидеть так неделю. Или две. Или больше – пока не появится новая работа, после чего я ее сделаю, куплю кофе в три раза больше обычного – и снова сяду.

– Ну уж нет, – сказал я вслух. – Дудки. Этот номер у вас не пройдет, гражданин Гадюкин.

Ровно десять минут у меня заняло открыть четыре сайта, обнаружить, что в Венецию из прибрежного города ездит рейсовый автобус, выяснить расписание и забронировать ночь в отеле. Я проделывал все это в каком-то веселом остервенении, хорошо понимая, что оно – всего лишь обратная сторона моего тупого безразличия, запал скоро пройдет, и я буду чувствовать только усталость. Ну, вот пока не прошел, надо пользоваться, может быть, удастся что-то сделать.

Что именно сделать-то, спрашивал я себя, собирая рюкзак. Чего ты хочешь? Каких перемен? Да хоть каких-нибудь. Так нельзя. Так я снова досижусь до снега за окном, запросто, подумаешь, что его в этих краях по десять лет не видали.

Но перед самым выходом, уже чувствуя, как снова подступает к глазам и горлу знакомое «ну и пусть», я проглотил приступ жалости к себе, достал из ящика ключ, вставил в шкатулку и повернул.

Конечно же, она оказалась пустой. Если бы не автобус через два часа, не снятые с кредитки почти сто евро – я, может быть, так и остался бы сидеть у стола и смотреть на пустое донышко, пока не стемнеет. А может быть, даже остался. И кто-то другой, совсем новый, злой сам на себя до чертиков, сделал вдох, сглотнул скопившуюся под языком слюну, закрыл шкатулку, запер входные двери и вышел из дома.

За три часа дороги моя злость поутихла, растеклась, превратилась в кривую усмешку. Вот такой, перекошенный и несчастный, я вышел на автовокзале, поймал «двойку» до Пяццале Рома, на которой в Венеции заканчивается асфальт, пересек высокий мост и пошел вдоль первого же маленького канала. И уже через полчаса понял, какую колоссальную сделал глупость, приехав именно сюда.

Я уже бывал в Венеции, два или три раза, практически проездом и всегда бегом, но еще ни разу не был здесь весной. В воздухе стояла водяная взвесь, солнце едва пробивалось за прядями тумана, от каналов тянуло холодом и сыростью почти подвальной. Я брел наугад, дома становились все кривее, а прохожие попадались все реже, я совершенно не понимал, где нахожусь, знал только, что где-то между вокзалом и Академией, а это понятие очень растяжимое. Одиночество плескалось во мне почти вровень с глазами, как зеленая стылая вода вровень с набережными, такое же соленое и такое же равнодушное. Венеция – город медленной смерти: погружаясь сама в себя, обваливаясь, осыпаясь, она упорно сопротивляется всем усилиям ее спасти. Я был в Венеции, ее поглощало море, а меня – мое горе. Но меня, в отличие от нее, никто не спасает, да и не станет, после Таткиной смерти я остался совершенно один. Ну, раз так, тебя нужно поить кофе, дорогой мой, решил я и начал выбираться из лабиринта.

В конце одной из улочек промелькнула лагуна, и я пошел на нее, как на свет. И оказался как будто в другом городе. На набережной было тепло. Здесь даже время от времени принималось светить солнце. Здесь стояли столики кафе, пахло какой-то вкусной снедью, деловито вопили чайки и сновали катера. Я выпил капучино, потом попросил горячего вина, а потом и пообедал. И так и просидел на набережной до самого заката.

Облака уже догорали, как угли, когда я плыл на катерке через лагуну в свою гостиницу. Море не плескалось, а мелко вздыхало, и шум мотора казался излишним, катер плыл бы и без него, просто скользил бы по этой глади, как змея по траве. Я смотрел на башню храма на острове и думал, что все-таки очень хорошо, что я поехал. Горе горем, а есть вещи, которые не отменить даже горем. Закат, белая лагуна. Этот город. В конце концов, всегда есть этот город.

Вдоль фарватера зажглись фонари, ночь наступила сразу и везде, и я близоруко щурился на указатели улиц. Гостиница нашлась на удивление легко, все, что от меня хотели – это документы и оповестить о времени завтрака. Я кивнул и выложил на стойку паспорт. Портье взялся за него и вдруг поднял на меня глаза.

– Сеньор, вы из России?

– Ну, практически, да. А что?

– Вы не могли бы нам помочь? Сегодня утром пришло письмо, адрес наш, и написан по-итальянски, но вот адресат… у нас это даже прочесть никто не может, это какие-то не те буквы. И почерк… ужасный. Вы не могли бы нам сказать, как это хотя бы произносится?

Александр Шуйский

Новости с утра

У меня есть по крайней мере два неоспоримых достоинства: одно врожденное – это воображение, второе я долго и тщательно в себе воспитывал – это концентрация.

Нет, пожалуй – три. Третье тоже врожденное. Я очень легко заигрываюсь. Если уж берусь во что-то верить, я верю. Я погружаюсь в придуманное с головой. Я прямо-таки живу тем, что начинается как самая простая фантазия.

Не уверен, что это достоинство. Но уж как есть.

Утро я начинаю с новостей. О, в них-то у меня никогда нет недостатка. Тут главное как следует подобрать рассылку. Я потратил на это много месяцев, и поэтому все новости у меня – пальчики оближешь, одна к другой. Упавший самолет – куча жертв. Два теракта: один в Израиле, еще один – в Дании. Маньяки. Насильники. Мир щедр ко мне. Каждый день что-нибудь эдакое.

– Чтоб у тебя все самолеты попадали, – с чувством говорю я, глядя на логотип злосчастной авиакомпании. – Чтоб они все расшиблись в лепешку. Все до единого. Вместе с пассажирами, командой и переноской с десятью котятами.

Я прямо вижу эти самолеты. Слышу визг, причитания, вижу, как вжимаются в кресла обреченные пассажиры. Котята в переноске – и те орут от ужаса. Так-то, голубчики. На выставку летели, да? Международную. Призы хотели взять? Вот вам ваши призы – всмятку, насмерть, со взрывом в хвостовой части и пожаром в кабине пилотов.

Маньяки – о, маньяки мои лучшие друзья. Я желаю им долгих лет жизни, отменного здоровья и очень, очень много удачных охот. Я воображаю для них самых тупых и неповоротливых полицейских, безруких криминалистов и следователей с толченым кирпичом вместо мозгов. Когда они думают, пытаясь вычислить моих драгоценных маньяков, у них из ушей сыплется оранжевая крошка.

Террористы. Я обожаю террористов. Пусть они будут умны, изворотливы и находчивы. Да, и еще хладнокровны. И никогда не знают сомнений. Чувство собственной правоты и решимость – вот что я ценю в террористах больше всего. А еще – безнаказанность. Я желаю им безнаказанности, истово, от всего сердца, пока не кончится утренний кофе в большой красной чашке.

После завтрака я всегда иду мыться, потому что после всех этих усилий делаюсь мокрый, как мышь под метлой. Но, пока моюсь, тоже не бездельничаю: желаю всему дому отключения горячей воды, эдак на неделю. А еще лучше – всему кварталу. На месяц. И отопление чтобы отключили тоже. И крыша чтобы протекла.

Кстати, о крыше. По ней должен барабанить дождь. О, как я хочу дождя. Я стою под тугими струями душа и думаю о ливне. О низких сизых тучах. О восхитительно мерзкой погоде на всю неделю.

Разумеется, когда я выхожу из дому, снаружи – чрезвычайно погожий денек. Чтоб тебя, думаю я, но уже скорее по привычке.

Сегодня у меня выходной, нужно потратить его с пользой. Поэтому я иду пешком, сначала по нашей улице, потом по соседней, к набережной, все ближе и ближе к центру.

Всем, всем достанется, кого я ни встречу. Вот эта мерзкая старушенция сейчас попадет под машину, прямо на перекрестке. Девушка, я так и вижу, как у вас ломается каблук и весь день летит из-за этого насмарку, а вы же шли на собеседование, вы так хотели получить эту должность, не получите, ни за что! Эй, парочка влюбленных, он начнет тебе изменять уже через неделю, а тебя ждет бесплодие. И – да, обязательно, рак груди.

Фокус в том, чтобы найти хотя бы небольшой изъян в каждом встречном – и вызвать у себя самые истовые ненависть, досаду, раздражение, зависть. Это очень легко. Куда легче, чем, скажем, искренне желать здоровья и долголетия. Так что с прохожими я управляюсь легко и просто.

А вот искренне желать удачи и здоровья маньякам мне пришлось учиться, и довольно долго. И до сих пор не всегда получается сразу. Но у меня есть проверенное средство: лента фейсбука. Пролистаешь с утра пару экранов – и все, готово дело.

Официальные новости – вещь ненадежная. Люди куда лучше демонстрируют себя, когда пишут сами. Всю свою тупость, косность, жадность. Люди совершенно не умеют молчать о себе. Выворачивают всю подноготную, и как же она неприглядна, доложу я вам. И как же легко возненавидеть все человечество в целом и пожелать ему немедленно какой-нибудь особенно забористой пандемии, разлома Йелоустоунского парка, выброса радиоактивных осадков и вообще конца этого самого кошмарного из всех миров. Желательно в корчах.

Я хорошо помню, как это началось. С малости, как обычно. С панического страха перед соседом: напившись, он ломился во все двери нашей маленькой коммунальной квартиры, угрожал, сыпал ругательствами. Какие муки я изобретал для него. Какие напасти. Бабушка била меня по губам, если замечала, как я бормочу себе под нос. На нее я, кстати, тоже очень злился, воображал ей жуткие болезни, хулиганов, отнимающих пенсию и мое пособие, взорвавшуюся газовую колонку и скользкий пол в ванной. Бабушка дожила до девяноста и умерла во сне. К этому времени мы с ней остались в квартире одни: нашим соседям откуда-то из невероятных складок мироздания и бюрократической машины выпало отдельное жилье, бабушка переехала в две их комнаты, а ее маленькая досталась мне. Я успел вымахать в студента второго курса, заучку и неудачника на всех фронтах. К той весне, когда я похоронил единственного родного человека и стал обладателем совершенно ненужной мне квартиры, мое сердце уже побывало разбитым трижды. Как раз накануне смерти бабушки третья моя большая любовь выскочила замуж за кого угодно, только не за меня. Помню, я еще сдал тогда весеннюю сессию на тотальное «отлично» – и не мог понять, каким же образом это получилось, ведь на учебу у меня вообще тогда не было времени. Но это уже так, детали.

Словом, я тогда заварил себе чаю, взял большой лист бумаги и расписал всю свою жизнь, в колонку справа – воображаемую, в колонку слева – реальную. И сравнил. И сделал выводы.

С тех пор и пошло.

На самом деле я, конечно, трус и слабак. Мечтатель. Настоящего честолюбия – ни на грош, но в моем случае это, скорее, к лучшему, чем наоборот. Но силы воли – тоже кот наплакал. Нормальный человек, не тряпка, на моем месте нашел бы себе какой-нибудь монастырь в тибетских горах, просидел бы десять лет в медитации и научился бы ничего не хотеть. Но я не могу. На самом деле я люблю людей, люблю животных и хочу, чтобы любили меня. Ничего не могу с этим поделать. Мечтать, как говорится, не вредно. Угораздило же меня уродиться с повышенной эмоциональностью. Буддист из меня никудышный. Вот завистник и мизантроп – это да. Эту волну я могу поймать запросто. Вот и ловлю. Что-то – лучше, чем ничего.

Отработав день, я возвращаюсь домой и позволяю себе напиться. Выходной у меня или где. Не в хлам, конечно, вот еще. Только чтобы немного кружилась голова и мысли накатывали, как прибой на крупную гальку – одна волна за другой. Вот я лечу, как птица, над зелеными островами. Вот поднимаю бурю, злобную, со смерчем и ураганом, черная воронка идет по городам и весям, а я только смеюсь, упиваясь собственным могуществом. А вот – самое любимое: мне дают Нобелевскую премию Мира, за ежедневный огромный вклад в то, что этот самый мир все еще относительно здоров и благополучен, и все, буквально все здравомыслящие люди осознают, как ужасна была бы их жизнь, если бы не я и мой удивительный дар. Правда, для такого полета фантазии мне нужно действительно хорошо напиться. Обычно я просто мечтаю, что умею летать, что у меня маленький белый домик где-нибудь на островах, любящая семья и большая собака, золотистый ретривер.

Это абсолютно безопасно, я хорошо это знаю, и могу позволить себе понежиться в таких картинках, почему бы и нет. Я же сказал, я трус и слабак. Давным-давно мог бы взять себя в руки и отправиться на поклон к настоящему мастеру в оранжевой хламиде или как там одеваются истинные гуру.

Но беда в том, что я этого все-таки хочу. Не могу не хотеть. Не могу не мечтать о том, как меня оставляет зависть, раздражение, как мои мысли становятся ровными и гладкими, как озерная вода на закате. Да и от фантазий своих мне тоже очень трудно отказаться, если уж на то пошло.

Ладно, думаю я, засыпая. По крайней мере, я стараюсь приносить пользу. Хоть какую-то пользу этому поганому человечеству, чтоб ему провалиться в тартарары.

Все мои желания всегда сбываются, только наизнанку. Хорошо хоть денег я никогда не хотел по-настоящему. А то бы совсем пропал.

Александр Шуйский

Белая дорога

Коллекционировал темноту, вот что он делал.

Не сколько себя помнил, нет, гораздо меньше. Ему было уже лет шесть, когда после тяжелейшей ангины он вдруг начал бояться темноты. Никогда раньше не боялся, а теперь вдруг начал. Родители не стали настаивать и купили ему маленький ночник – лампочку, которая втыкалась прямо в розетку, плафон темно-синего стекла с прорезными звездами и лунами. Ночник мягко светился синим и желтым, с ним можно было не бояться темноты и спокойно спать по ночам, и так оно и было до тех пор, пока из интерната для математически одаренных детей не приехал на лето старший брат.

Последний раз они виделись, когда младшему было еще пять, и никакого интереса для выпускника восьмого класса этот головастик не представлял. Но шестилетний брат – совсем не то же самое, что брат пяти лет, поэтому, увидев ночник, старший поинтересовался, в чем дело.

После чего на следующий же вечер погасил в детской все огни, сел к младшему на кровать и велел выждать пять минут.

– А теперь описывай, что видишь, – сказал он, когда пять минут прошли.

– Стол, – неуверенно ответил младший. Старший брат молча ждал, так что пришлось продолжить: – Стул. Твои тетрадки. Мой конструктор на полу.

– Раз ты все это видишь, как ты можешь считать окружающее пространство темнотой? Ну сам подумай. Свет из окна, свет из-под двери. Плюс отраженный от всех поверхностей. Да тут куча света! Какая ж это темнота?