Наглое игнорирование

— Что тут? — нетерпеливым звонким голоском.

— Не кашляет, моча без крови, ранен в спину, — ответил деловито санитар.

— Пусть ждет!

И Волкова опять уложили лицом вниз. Ждать, значит, своей очереди. Но старшина был не вчера рожден, не теленок мокрогубый. Лежать и ждать – оно в постельке хорошо, а когда весь в дырках – надо поближе к палатке лечь, оттуда первей заберут, чем когда где-то на самом краю валяешься. И опять поскуливая от режущей боли, Волков стал вставать, как только санитар отошел. Встал, распрямиться не смог, опять слезы потекли. Шаг, еще шажок. Уже ближе… Костыль бы, али палку какую…

— Вовков? — странный голос сбоку.

По-черепашьи, словно из панцыря неподъемного выглядывая, посмотрел искоса.

Этот без халата, капитан, морда перекошена, вся в шрамах.

— Вовков! — радостно так, словно родственник. Но старшина всех родственников помнил, такого – точно не было. А думать, вспоминать – сил не было никаких.

— С ним што? — это к подоспевшему другому санитару кривомордый обратился.

— Непроникающие множественные ранения спины, почки, легкие не задеты, тащ капитан! Номер в очереди – 16, — деловито растолковал тот, что в халате. Почтительно этак докладывает. Видно капитан тут не последним ходит.

— Давайте его в госпитавьную паватку, — распорядился капитан.

Сначала Волков терпел, пока квадратная и усатая тетка-доктор копалась и рылась железяками в его изодранной спине. Потом рычал. А дальше уже визжал, отстраненно удивляясь, что ухитряется верещать таким неприличным тонким голосом, но ничего поделать с собой не мог, очень было больно, а когда в голос орешь – как-то легче. Ворчание басовитое врачихи игнорировал. Кое-как продержался почти до конца.

И вырубился, когда бинтовать стали.

Пришел в себя только на следующий день, а может – и через день, слабый, словно новорожденный котенок. Попытался поесть кашу, которую ему под нос подставила толстенькая сестричка, но опять мигом ослабел и уснул, как провалился.

А потом, очухавшись, увидел капитана.

Присмотрелся повнимательнее.

И узнал. Мальчишка-взводный, Финская. Был он такой весь из себя свежеизготовленный, как сияющий блестящий новый гривенник. А потом его подстрелил "кукушка".

Одни глаза прежние остались. А все лицо как прожевали. И все же – живой. Надо же. Потом так же во взводе другого бойца подстрелили – в окошко неосторожно глянул, сбоку и прилетело, пока перевязывали – помер. А лейтенантик вишь уже в капитанах! Одна беда – фамилию никак не вспомнить, а признаваться в этом стыдно. Потому осторожно и дипломатично поприветствовал и порадовался, что тот выжил. К месту помянул и того, другого, которому повезло меньше. Подумал, что везением назвать трудно, замялся.

Капитан покивал головой, поспрашивал на своем непонятном наречии, как дальше дела во взводе были, а потом просто и спокойно предложил Волкову остаться в медсанбате. Пояснил, что все время медсанбат идет хвостом за танками, потому есть большая вероятность нарваться на немцев и потому персонал должен быть боевым. Хмуро сказал, что видел, как два медсанбата на его глазах немцы уничтожили и не хочет, чтобы и с третьим то же было. Для этого шоферы и санитары должны быть толковыми и надежными, вот как бывший его замкомвзвод Волков. Чтоб голова на плечах, а не горшок. А медали с орденами и тут получить не проблема.

Старшина приятно удивился, его согласия в армии давненько не спрашивали, а тут прямо как на гражданке. Да целый капитан, не хухры-мухры! И понравился подход, опять же хоть и за танками медсанбат прется, а все же не пехота. Не был Волков молодым восторженным мальчиком, повоевал уже вдосыт. Согласился сразу, спросил только, что у него со спиной было такое? И очень удивился, услышав и поняв из култыхающей речи, что вытянули у него из многочисленных дырок и дырочек полтора десятка осколков кирпича. Вот же нелепое ранение – и в спину и кирпичом, скажи кому – засмеют. То-то облако рыжей пыли там было – легла очередь из фокиных снарядов выше, вот и стегануло крошеными кирпичами по залегшему старшине.

Так и остался Волков сначала среди выздоравливающих – а в медсанбате была такая группа легкораненых, которых в порядок можно было привести за пару недель и командование было совсем не против, чтобы свои спецы не уезжали долой, а оставались тут и потом возвращались обратно в свои экипажи и подразделения. В пехотной дивизии такое бы не проскочило, а к танкистам относились все же с потачкой, глядя сквозь пальцы на некоторые нарушения. А когда спина более-менее зарубцевалась, приступил к новым обязанностям.

Действительно, капитан не обманул, какими уж путями он это сделал – старшине осталось непонятно, но в свою дивизию Волков не вернулся, а остался в МСБ. Возможно, тут сыграло свою роль и то, что истощенный, оставшийся почти без танков корпус, заменил еще более расхристанную дивизию на довольно спокойном участке фронта. Дивизия стрелковая – без Волкова – убыла на переформирование, а он – вот весь тут. При трех кухнях. Жратва у медиков была не в пример пехотной и раненый бодро пошел на поправку, разве что из спины еще повытягивали нитки и ошметки гимнастерки, вбитые в раны и сразу не замеченные. Особенно в претензии Волков не был, потому как знал, что обрабатывала его врач-терапевт, с которой и спроса мало, да и с обезболиванием тогда получилось паршиво, ковырялась она в спине "под крикаином" в основном, потому как из-за чересчурного прибытия раненых в те дни истощилась до донышка аптека, которая и до того была не полна, корпус завернули из-под Батайска, докуда он пер вполне себе немецкими темпами и то, что могли выделить на травмированного старшину – никак не соответствовало потребностям.

Ну да он не был в претензии, как уже говорилось. Все хорошо, что хорошо кончается, а то, что "под крикаином" – так на медицинском жаргоне называлась оперативная работа с недостаточным обезболиванием, отчего раненый, естественно и натурально, криком кричал – зато быстро было, вовремя подвернулась машина с танкистами обожженными. Да и неизвестно – сколько бы до родного пехотного санбата добирался и сколько там было бы раненых.

Зато шоферу той санитарной машины, на которой привезли его в МСБ, старшина искренне желал набить морду за вождение паскудное. Пока этого сделать никак не получалось, но зло Волков затаил, а это означало одно – будет время – и расплатится с процентами. И зла старшине хватит, даже и поднакопится.

Пока надо было учиться многому. Особенно хотелось Волкову уметь машину водить, дело это было для крестьянина очень почетное, денежное и чистое. После войны – самое оно, баранку крутить. Все девки наши! Но эта хитромудрая механика требовала учебы и старшина вовсю корячился, старательно вникая в хитрости кардана и карбюратора, слова-то какие несуразные, покушать плотно надо, а то не запомнить. Кроме трех кухонь (две полевые, на колесах, а одна – переносная, с ручками) было в хозяйстве у Волкова и два грузовика, оба – советские, причем на одном гордо красовалась зенитная установка с тремя пулеметами. И работе с ними тоже надо было учиться, потому как "максим" пехотный на станке соколовском старшина знал очень неплохо, но тут совсем другой компот был, зенитная стрельба в небо по самолету требовала совсем других знаний. В свободную минутку приходил и Берестов, разбирались вдвоем. Сами пулеметы были с подачи комиссара уже исправны, починили их в рембате и даже зенитный прицел, кружевной, на паучью паутину похожий, присобачили, но опробовать их все никак не получалось.

Потому, когда в санбат притащили злобно ругающегося разведчика с раздробленным плечом, старшина увидел блестящую возможность попробовать машинки в деле. Даже за капитаном сбегал. И тот не замедлил явиться и выслушать возбужденные рассказы прибывших с раненым сослуживцем разведчиков.

— Снайпер, сука! Извините, тащ капитан! Вырвалось! Там дорога мимо леса идет, за лесом – болото, пехота там сидит где посуше, сплошной обороны нет, вот он и повадился, тварь. Мы с поиска шли – и вот, Сереге плечо прострелил. Там он что ни день кого-то зашибает!

Капитан определенно навострил уши. Позавчера там же санитара подстрелили, когда с ПМП ехали. Того – насмерть. Прищурившись, внимательно Берестов глядел на рассказчика.

— Нам толковали, что пехота, дескать, сама его отловит, не наше дело это, а вот некому там им заниматься. Пехтуры осталось – кот наплакал, фронт ниткой держат, — продолжал злой разведчик непонятного чина, потому как был в мешковатом камуфляжном халате, как раз по-весеннему грязном.

— Может выкатим нашу трехстволку – причешем? — заинтересовавшись спросил Волков, которому очень хотелось опробовать свою огневую мощь.

— Замаешься чесать, старшина. Эта сволота с дерева лупит, не зацепишь если – он вниз – и затаится. Близко подъедешь – так он тебя сам срубит, оптика у него. А издалека – поди угадай. Надо его так взять, чтоб точно не ушел, — буркнул уверенно пожилой вислоусый разведчик, до того помалкивавший.

— Посему на дедеве? — подался к нему Берестов.

— А иначе там никак, тащ капитан, — очень рассудительно и очень спокойно сказал пожилой. И тут же пояснил: — Там по дороге валяли полгода со всех стволов, да с авиацией сверху и наши и немцы и венгры – потому только посередке пройти и проехать можно, а на обочине всякого хлама полно, если с позиции лежа или с колена или стоя примеряться – не выстрелишь, загораживает бурелом от расщепленных деревьев, пни-выворотки и всякие телеги-грузовики раскуроченные сплошняком.

— И подлесок сильно битый, — добавил злой разведчик.

— Да, и подлесок. А если на дерево залезть, то дорога, как на ладошке, выбирай, кого шмякнуть. А сам он в ветках, за хвоей – поди угляди. Мы с автоматов лес обстреляли, да там метров пятьсот, для наших пулек – далековато, даже если б углядели – не попадешь.

— Съездите с нами снапеда этого взять? — спросил разведчиков капитан.

Разведчики – а их было тут пятеро – переглянулись и пожилой степенно ответил:

— С нашим удовольствием, тащ капитан!

Берестов кивнул, поднялся и быстро ушел, бросив на ходу старшине короткий приказ покормить разведку. Те есть отказались, а чаю выпили с удовольствием. Только закончили – и капитан поспел, видать доложился по начальству, получил добро, теперь был готов к вылазке и рвался в бой. Сам командовать не полез, сначала спросил разведку, засекли ли они место, откуда снайпер работал, удовлетворенно хмыкнул, когда пожилой внятно сообщил, что явно с сосны – есть там как раз у поворота несколько этих очень удобных для засидки деревьев – с ровными сучьями и не голых по весеннему времени. Совместно решили машину оставить вне зоны действия снайпера, а подобраться тихо по краю леса, осматривая подозрительные деревья и прикрывая друг друга.

— Попрыгали! — неожиданно предложил пожилой и разведчики послушно встав, несколько раз подпрыгнули. Ничего у них не звякнуло, не брякнуло. Выразительно посмотрели на медицинское подкрепление. Капитан со старшиной тоже подпрыгнули несколько раз, хотя Волкову и дернуло спину. Ну, не малые дети – ничего не загремело.

Залезли в грузовик и покатили, благо – недалеко, километров десять самое большее, а дорожка укатанная.

Остановились в километре от поворота, сосны видно, но далеко, зараза. Споро выгрузились и цепочкой ушли в лес вместе с капитаном, аккуратно пробираясь через весь бурелом на краю дороги.

Остались у грузовика старшина, да водитель. Волков встал у пулеметов, зарядил, приготовился.

Подождал, как велели, десять минут, а потом, выставив прицел на километр – длинными очередями щедро прошелся по ярко-зеленым пушистым кронам сосен на повороте. Не успел порадоваться – заткнулся центральный пулемет, а потом сразу же – и левый заело. Ругаясь, стал исправлять машинки, благо похоже все было на пехотный "максим" и причины заеданий были те же – 24 основные и 48 – которые пореже бывают. Водила тем временем тормознул две машины с ящиками, что шли к фронту.

— Погодьте лезть, снайпер там, — солидно сказал он сержанту-артиллеристу, вылезшему из кабины первого грузовика.

— Да наплевать, не такое видали, — махнул рукой парень с черными петличками, хлопнул дверцей и машины, взревев, бодро покатили по дороге, брызгаясь весенней грязью.

— Вот неслухи! — огорчился водила.

Старшина быстро привел в разумение пулеметы, все время держа ушки на макушке и слушая – как там, куда он палил? Но было тихо.

А уже когда совсем невтерпеж стало – коротко стрекотнула очередь из ППШ – очень уж узнаваемый звук у "папаши" и опять все стихло. Извелся весь, когда наконец увидал идущих от леса цепочкой капитана и разведчиков. Берестов нес бережно винтовку со снайперским прицелом, шедший следом за ним разведчик – сверток одежды с белевшим нижним бельем, дальше в цепочке был боец с сапогами в руке, пожилой шел без лишнего груза, а замыкающий – здоровенный детина, на одном плече легко тащил вещмешок, которого раньше у него не было.

Радостно вздохнул – от сердца отлегло.

Капитан Берестов, начальник штаба медсанбата.

Командовать не было нужды, разведчики каждый свой маневр сами знали. Когда старшина по уговору отбарабанил несколькими десятками пуль по сосняку, сразу же и не теряя времени развернулись в короткую цепь и поспешно, но тихо принялись чесать мысок леса на повороте. Снег, к сожалению, уже почти сошел весь – эта весна не в пример прошлой была куда дружнее и следы венгерского разгрома проявлялись вокруг медсанбата все отчетливее. Так что следов на снегу не было, правда разведчикам это не помешало. Скоро один остановился, закружился на месте, что-то поднял с земли. Когда Берестов подошел к нему – на широкой, как лопата ладошке лежал пяток гильз – две свеженькие, блестючие, да три – уже потускневшие. Непонятно что за гильзы, не видел такие капитан раньше, но он себя спецом по оружию не считал, видел много, конечно, пока трофеи собирал, но был точно уверен – что еще больше – не видел.

Разведчики шустро осмотрели крону над головами – пусто, конечно, пожилой выразительно показал веревку, висевшую вплоть к стволу и перепачканную всяким сором, отчего на фоне коры и не видна была почти. Потом, словно охотничьи легавые закружились вокруг сосны метрах в 10-20.

И все молчком, тихо-тихо, словно привидения, а не люди. Сам капитан на фоне этих ребят казался себе сопящей коровой, ломящейся через лес с шумом и треском. И это чувство было неприятно.

Один остановился, жестом подозвал остальных. Последним подоспел капитан. Ничего не увидел, только разведчиков, стоявших вкруг пустого места и направивших стволы своих автоматов в центр. А потом тот, что подзывал, присел, схватился за что-то и дернул, словно дверцу погреба открывая.

А и впрямь дверца оказалась – плетенка из прутьев, а сверху как-то старая прошлогодняя трава и мох прицеплены – с двух шагов Берестов не увидел. А под плетенкой в узкой, тесной ямке, поджав ноги и обняв винтовку, лежал живой немец и испуганно смотрел на нашедших его.

— Хенде хох, — совсем не по-немецки, а скорее по-хохляцки сказал разведчик и повел стволом ППШ. Весьма выразительно получилось. Лежавший в ямке послушно выставил вперед ладошки. Непонятно зачем, но капитан отметил про себя, что на руках у фрица – перчатки неплохой кожи.

Самый шустрый ловко выдернул из ямы винтовку с закрытым кожаным футляром снайперским прицелом. И винтовка какая-то странная – вроде и похожа на румынские Манлихеры – а другая. Впрочем, это капитана не сильно удивило – среди нескольких тысяч собранных похкомандой винтовок Маузера вроде бы одинаковых по системе и патронам – было с десяток самых разных образцов. От легоньких полицейских коротышек, до тяжеленных длинных бандур.

— Ком хераус! — приказал разведчик и опять очень понятно показал стволом, куда вылезать. Немец послушно вылез, неотрывно глядя на срез кожуха ППШ перед носом.

— Nehmen Sie Ihre Kleidung, Schuhe und Unterwäsche aus, — велел разведчик. Немец аж перекосился, но тут ему пояснили: "Die nackt und barfuß nicht entkommen!"[5] отчего он явно повеселел и стал поспешно раздеваться.

Капитан слышал и раньше, что пленных раздевают до белья – тогда действительно удрать сложно, видно далеко и босым тоже не всякий побегать может, если только не крестьянин с дубовыми пятками. Так что приказ раздеться и разуться, чтобы вести немца голым Берестова не удивил.

Пока фриц раздевался, ему задавали вопросы – он послушно назвал себя, свое звание, даже полк. Пожилой разведчик, услышав номер, попросил говорливого переводчика узнать фамилию командира полка. Тут голый уже немец принял гордый вид, что смотрелось смешно и нелепо и ответил, что выдал всю информацию, которую имеет право говорить попавший в плен германский зольдат, а больше он ничего говорить не станет!

Пожилой пожал плечами и короткой очередью, пятью пулями в живот, перечеркнул немецкую жизнь. Снайпер сложился пополам и упал задом вперед в свою собственную похоронку. Переводчик деловито подопнул торчащую из ямы еще дергающуюся босую ногу, чтобы все аккуратно было и накрыл схрон плетенкой. И опять – с двух шагов незаметно. Только хрип и бульканье из-под земли.

Капитан удивился и спросил пожилого – разве не нужен был язык? Берестов думал, что разведчикам как раз нужен будет для отчета еще один пленный. Они ведь специально в тыл к немцам за этим лазят, а тут – вот, готовый.

Вислоусый опять меланхолично пожал плечами и как-то очень по-домашнему объяснил, что последние два языка были из этого самого полка, из них вытрясли все до мельчайших подробностей пару часов назад и сейчас разведчики как раз двигались на отдых, после успешного поиска. И эта дрянь Серегу покалечила, а Серега – золотой парень! Если бы снайпер еще болтал старательно, может и купил бы свою жизнь, а так – переться с этим наглым болваном обратно, сдавать, терять время – и для чего? Еще один пленный ни черта не даст, важно не количество пленных голов, а та информация, что они дают. Чтобы такая гнида гордо последовала в лагерь пленных и там величалась, как она ничего не сказала? И будет потом жить здоровым и гордым, а Серега хорошо если руку сохранит и сможет ей что-нибудь еще делать! Еще нужды было.

Берестов вздохнул. Возразить ему было нечего.

Его вздох пожилой понял не так и дополнительно пояснил – что фриц этот не снайпер, а простой пехотинец, выслуживался. Винтовка венгерская, бинокля нет, даже пистолета нет. К слову – не нужна ли капитану винтовка? Шмотки-то с сапогами разведка себе возьмет, пригодится, а винтовка – вполне как трофей для товарища капитана. В разведке не пригодится, там мощь залпа нужна.

Берестов улыбнулся, принял в руки оружие покойника.

Гауптштурмфюрер СС Гаманн, танкист.

— Ты – каменнодеревянный болван, Буби! — хмуро заявил Эсмарх, командир первого танкового взвода своему коллеге из третьего.

— Почему? Мы увеличим дистанцию на марше, это несложно! — решительно возразил тот. Командир роты вздохнул. Все-таки обучение ухудшилось, прибывающим молокососам приходится объяснять очевидные вещи, заметно слабее стала подготовка. Раньше такое было невозможно, но большие потери, увы. Ветеранов, настоящих "старых зайцев" – в лучшем случае осталась треть. Вот Эсмарх, прозванный так за острый язык и злую иронию, коренастый и малословный – сразу все понял, как только озабоченный командир роты передал полученную сверху информацию о новом русском оружии.

— Разжуй и скорми! — сказал подчиненному Гаманн. Самому ему было немного не по себе от того, что узнал. Раньше налеты авиации для танкистов были ерундовой помехой. У Советов не было гениально сделанных пикировщиков Ю-87, которые укладывали бомбу в десятиметровый круг. Их штурмовики, прозванные за упрямую устойчивость к огню с земли "бетонными самолетами" не могли пробить даже тонкую броню крыши башни и моторного отсека, да и бомбили неточно. Чтобы получить русскую бомбу даже рядом с танком надо было быть ну очень невезучим. Потому к авианалетам в панцерваффе относились наплевательски. Досадная помеха, не более, можно продолжать марш, только приходится спуститься в душную башню и закрыть люк, слушая бессильный стук пуль по германской стали. А сейчас большевики угостили чем-то новеньким и батальонный командир тоже был сильно встревожен. Теперь "летающие доты" густо высыпали на танки и машины десятки мелких кумулятивных бомбочек, накрывая каждым самолетом плотно полосу метров в десять шириной и метров в сто пятьдесят длиной. Техника, попавшая под такой град, неминуемо поражалась и горела. Уже несколько раз попало и чем дальше – тем больше. И в своей дивизии и у соседей. Особенно досталось, был слух, "Пантерам", новым танкам, которые были помощнее "четверок" и – тем более – "троек". Им пророчили успех. Ребята в этих новых зверюгах были уверены в своей броне. И – получили нежданные гостинцы.

Приказ из штаба дивизии пришел необычно быстро – теперь на марше полагалось идти с вдвое увеличенной дистанцией между машинами и при атаке с воздуха не продолжать движение, а немедленно рассредотачиваться, затрудняя летчикам работу. Также предписывалось увеличить вдвое интервалы при сосредоточении и на рубежах атаки. Гаманн и Эсмарх поняли проблему сразу, не зря воевали еще с Греции, а молокосос Буби – нет, разумеется. Молчаливый унтер-офицер, исполнявший обязанности командира второго взвода, выбывшего по ранению день назад – тоже не сообразил.

Как ни странно, но Эсмарх не вкатил проштрафившемуся юнцу словесный клистир со скипидаром, а стал на пальцах объяснять очевидное – увеличены интервалы между машинами, значит, удлиняется вся колонна, значит, пропускная возможность дорог падает, а дороги здесь после дождей и так не автобаны, значит, также и тыловики станут тянуть кота за хвост мокрым полотенцем. Но и это не все, рассредотачиваться придется и в местах развертывания перед атакой и в боевых порядках идти с увеличенными дистанциями и интервалами, значит штабникам придется переделывать массу документов, что сейчас, в момент решающего удара совсем не к месту.

— Нам-то что с того? И пусть штабники покорячатся! — легкомысленно тявкнул Буби. И впрямь – дитятко неразумное.

— Балбес! Увеличение интервалов в атаке – меньше плотность нашего огня, слабее наш удар и больше полоса наступления, и значит – больше потери. А плотно идти – прилетит птичка и нагадит на голову. Тебе же внятно сказали – один налет – шесть танков сгорело, пятнадцать – повреждены. И налетов было много. Уверен – еще будут! А мы толком и не начали драться! Тут до иванов доехать – уже проблема! А в атаке – придется размазывать кашу по столу!

— Ничего! Фюрер собрал тут все танки с фронта, так что скоро мы задавим этих птичек прямо в гнездах! — легкомысленно заявил Буби.

Командир первого танкового взвода сплюнул, выслушал приказ Гаманна, по-уставному ответил, и косолапо пошел к своим. Остальные двое взводных поспешили следом. Взревели моторы.

Теперь рота растянулась по дороге, как кишка. Было непривычно не видеть "отмычки",[6] водители с трудом удерживали интервалы.

Даже такой толковый взводный, как Эсмарх, упустил и еще одну проблему, которую заметил командир роты. Танк – мощная боевая единица, но без грузовиков снабженцев далеко не уедет. Это сам Гаманн, как настоящий немец, может ради дела и не поесть дня три-четыре. Но его "четверочка" без бензина сразу останется стоять железным холмом, без снарядов не сможет выстрелить и драться.

В приказе же было указано – зенитным средствам прикрыть в первую очередь боевые подразделения, защитить атакующую броню. Ротный прекрасно понимал, что иваны долбали и по автотранспорту, раз так, то они вполне могут приняться за беззащитных тыловиков, которых долбить будет куда безопаснее. И эффективнее, к слову – это в танке пожар есть чем тушить, а в новых "кошках" есть и автономные системы пожаротушения. Мелкие бомбы не могли разнести танк, только поджечь. И экипаж успевал потушить свою машину. Шофер же грузовика ни черта сделать не сможет, да и маленькая бомбочка вполне искалечит грузовик сразу и навсегда. Здесь хорошее место для танковых ударов – ровная, слегка холмистая местность, поля. Увы, для авиации это тоже удобно. И каждый грузовик – как на тарелке сосиска – издалека виден. И если иваны нащупают слабое место – и так не слишком успешное наступление может совсем загнуться. Конечно, неудачи бывали и раньше, но сейчас любому, у кого хоть что-то бултыхалось в черепе, было понятно – игра идет ва-банк.

Гауптштурмфюрер не застал весьма неловкого начала боевой биографии своей части. Тогда, в Польше, командир оказался неумехой. Так говорили люди, которым сам Гаманн склонен был доверять. Лично смелый, немало повоевавший и храбро дравшийся в той, прошедшей Великой войне, фельдфебель так и остался фельдфебелем, хоть и получил генеральский чин. Да и сама часть была сыровата.

Зепп Дитрих был когда-то телохранителем фюрера, пользовался его полным доверием. Потому тот ему и приказал создать особую часть для охраны правительства Рейха. Вывеску Рейха, визитную карточку новой власти. Выбирали жестко – не ниже 184 см. ростом, ни одной дырки в зубах, красавцы, спортсмены. Караульный батальон получился – загляденье! Часть, созданная для парадов, для кинохроник и картинок в журналах. В конце концов, у Толстого Германа есть свой полк – а у самого фюрера – нет? Это – непорядок. И когда Рейх показал стальные когти – именно эти красавцы замелькали в кинохрониках. Образец во всем и для всех в Рейхе! Образец и для СС и для вермахта, для всех граждан и кошмар для врагов! Но чем дальше – тем меньше парадов, а больше войны. От тех, кто еще полком воевал в Польше, осталось несколько десятков человек, на всю дивизию. Воевавших во Франции – немного больше.

Высоко залетевший фельдфебель, с совершенно фельдфебельской грубой рожей, так и не научившийся командовать большими батальонами, был в очередной раз облагодетельствован и поднят еще выше, а Гаманн надеялся, что новый командир дивизии будет и удачливее и умелее. В войсках СС не было такого показушного аристократизма, как среди офицеров вермахта, тут все были партийными камарадами и обращались к друг другу на "ты", потому и то, что Зепп не соответствовал своему чину – говорили открыто, но не в лицо, конечно. Все – таки генерал был отчаянным фронтовиком и о его лихости рассказывали много – и все правда.

Гаманна удивляло то, что сам Дитрих был малорослым и смотрелся, как Наполеон среди своих гренадеров. Когда Зепп вручал ему Железный Крест, то похлопал ладонью в перчатке по груди награжденного и пошел к следующему в ряду, а осчастливленный с удивлением отметил, что смотрит сверху вниз на донце кепи своего начальника.

К сожалению, мощное наступление шло не так, как должно. Это сильно беспокоило. Удар был невиданной силы и раньше русские уже сидели бы в котле, а танки рванулись бы на оперативный простор, громя тылы и проскакивая в день полста километров. Сейчас же творилось что-то странное. Русскую оборону приходилось буквально прогрызать, видимо иваны научились у арийцев воевать, делая оборону жесткой и колючей.

После первого же боя, Гаманн нашел десять минут на то, чтобы глянуть – кого пришлось буквально перепахивать. Увиденное категорически не понравилось. Раскуроченная земля, перемешанная с изодранными трупами и ломаным железом для опытного офицера поведала многое – а именно то, что тут был грамотно и умело созданный узел обороны, пехота и артиллерия могла держаться вкруговую и для того, чтобы уничтожить ее бомбами и снарядами потребовалось очень много времени и боеприпасов. И стоил этот узел многой крови. Иваны хорошо зарылись в землю, прикрылись минными полями и каждый шаг стоил дорого. Тем более, что такие шверпункты прикрывали друг друга и пока раскатываешь один – в бок прилетают снаряды от другого. Хорошо, что авиация работала как часы. Сначала даже показалось, что птенчики Геринга снова сбросили иванов с неба. Но – увы, скоро русские прилетели и теперь все время приходилось посматривать на небо – голубеющее сквозь дым и пыль. Это нервировало. Непривычно было и то, что ни разу не видел привычных ранее колонн растерянных пленных. Когда ходил среди раскуроченных и измятых огненным шквалом советских пушек, превратившихся в какие-то сюрреалистические скульптуры, словно их ваял дегенеративный художник, увидел ползущего на четвереньках закопченного и покрытого слоем пыли и земли русского. Тот поднял испуганное лицо, черное, словно у негра, но с ярко-голубыми глазами и непонимающе уставился на немца. Ясно было, что иван совершенно ошалел и потому не в себе. Сейчас бы Гаманн без рассусоливаний пристрелил бы ивана, а тогда, в самом начале наступления, на него напала сентиментальность и великодушие. Подозвал заряжающего и приказал отправить этого сопляка в плен. Русского за шкирку поставили на ноги и пинками повели к подъехавшей кухне, чтобы повара тоже приняли участие в захвате пленных. Русский шел, выписывая зигзаги, словно был пьян, а танкисты быстро прошерстили осыпавшиеся окопы и развороченные орудийные дворики, добили десяток раненых, да закидали блиндаж гранатами – оттуда изнутри кто-то стрелял в дверь. Малые потери настраивали на благодушный лад. Два танка в средний ремонт, четыре – с порванными гусеницами – починили сами.

А дальше пошло солоно. Иваны дрались свирепо – и дерзко. Безумный расход боеприпасов! Уши болели от грохота, а сеть окопов и блиндажей все не кончалась. Разносили одни узлы только для того, чтобы упереться в новые.

На твердый сук – есть острый топор! Все-таки оборона разрушалась и германские войска в очередной раз показывали, что нет такой силы, которая может им противостоять.

Всего десять дней наступления, а от роты уже осталось не больше половины. Ошметья. Такого не было никогда раньше и командир роты был крайне этим обеспокоен.

Батальонный командир тоже выглядел сегодня не лучшим образом и Гаманну признался, что теперь танки эвакуируют на ремонт уже не в Харьков, а в Киев и даже Днепропетр… черт бы драл эти русские названия. И это сообщение гауптштурмфюрер понял отлично, все же не молокосос, как взводный командир Буби.

Зло прискачет верхом – а уходит шажком!

Харьков, значит, захлебнулся и не справляется с ремонтом. Плохо, очень плохо. Приказ по дивизии уже изменил сроки кратковременного ремонта, удлинив его до трех недель, вместо двух. А это означает одно – не успевают чинить. Может быть – и хитрят в штабе дивизии, практика перевода разбитого танка сначала на категорию "в кратковременном ремонте", потом оттуда "в долгосрочном ремонте", а дальше уже на списание была Гаманну отлично известна, высокое начальство давно привыкло, что в чертовой России из-за невиданных просторов и расстояний техника быстро дохнет, вымотав весь моторесурс, но уничтоженные в бою машины нервировали руководство, потому-то и приходилось мудрить, уводя разбитые танки из боевых в небоевые потери. Все это никуда не годится, потому как понятно главное. Потери выше, чем пополнение. И это он видел и на примере своей собственной роты. А окопы русских все не кончались. Казалось, что весь мир перекопан!

И везде одно и то же – минные поля, узлы обороны, выкопанные в полный профиль и прикрывающие друг друга, да яростное сопротивление иванов.

Теперь тот русский, которому Гаманн сгоряча сохранил жизнь, смотрелся как проявление глупого слюнтяйства. То-то на ротного командира как-то странно поглядывали подчиненные. Сам гауптштурмфюрер вспоминал эту минутную мягкотелость с неудовольствием и – проклятая память, черти бы ее драли, старательно забывала отличные моменты побед и удач в жизни, но услужливо напоминала все промахи и просчеты, и этого ивана тоже не собиралась забывать, отчего офицер поморщился.

Поправил мятую, бесформенную фуражку, которую в войсках СС фронтовики – в пику своим штабным котам и особенно надутым чванством аристократам из вермахта специально носили без рант-пружины, отчего тулья залихватски обминалась, придавая хозяину удалой вид окопного бретера. То, что такое страшно бесит тыловых деятелей и "золотых фазанов" – только еще больше поддерживало эту моду. Опять поморщился, благо никого рядом нет.

И ведь что особенно противно – Гаманн был совершенно беспощаден к врагам Рейха и никто не посмел бы его ни в чем упрекнуть. Просто почему-то в этот раз не было приказа "не брать пленных", что было даже странно. Обычно этого штаб дивизии не упускал сделать, и глупцов, задравших свои грязные лапы перед мальчиками из СС, обычно ждало последнее в их жизни разочарование. А тут – с чего-то не приказали. И все равно неприятно. Что нашло? Эта человеческая мразь, которую в целом называли русскими, занимала отличные земли и мешала германской нации нормально жить с давних времен. При этом сами русские были совершенно не приспособлены создать свое государство и если бы не немецкие цари и царицы, вроде малышки Софи, которая стала тут Великой Екатериной, то и не было бы России как таковой. Убив своего царя и предавшись омерзительному разврату жидобольшевизма, противопоставив себя всему цивилизованному миру, русские сами поставили себя вне законов и правил, потому отвлекать столь нужные для сражения силы и средства для того, чтобы возиться с трусливой сволочью, сдавшейся в плен, было категорически не разумно. И поднявших руки тут же расстреливали или давили гусеницами.

Иногда, правда, что-то начинало зудеть и свербеть в душе, особенно когда среди омерзительных жидовских и азиатских рож попадалось вдруг нормальное человеческое лицо. Таких, явно бывших потомками то ли немцев, то ли шведов, древних храбрых воинов, которые с давних времен колотили этих русских и брюхатили побежденных русских баб, все же было немного жаль. Зов крови, арийское семя. Но, что поделаешь – приказ надо исполнять, он не выделяет среди аборигенов тех или этих. У ивана, которого Гаманн сдуру пожалел, тоже были голубые глаза и светлые волосы. Интересно было бы покопаться в родословной этого дикаря, хотя какая у такого унтерменьша может быть генеалогия! Но гауптштурмфюрер смело бы поставил сто марок на то, что не обошлось без благородной европейской крови.