Помоги проекту - поделись книгой:
Сизый дым от давно нечищеной печи уплотнился – Ян шагнул из пустоты и уселся за стол.
– Оказывается, ты красавчик, – забыв испугаться, сказал Джон.
– Неважно, – Ян взял призрачный стакан из рук своего спутника, безымянного русского егеря, налил водки из бутылки-привидения и сделал длинный глоток. – Не казни себя. Разве ты не Бич Божий? Разве не защитил ты Свободу?
– Я убил…
– Нет! Очистил и спас!
– Я убил и тебя тоже!
– Каждый достоин кары, и думать иначе – гордыня. Я, – Карпентер подмигнул, – изменял жене. А Ваня свою бил! Правда, товарищ?
– Правда, – пробасил тот и ощерился. – Мне всё сходило с рук. Я сексот!
– Помни, – покачал пальцем Карпентер. И они растаяли, оставив на столе початую бутылку.
Карсон выдохнул и прижал низ глаза пальцем. Комната послушно раздвоилась, бутылка осталась в одиночестве. Галлюцинация! Игра подсознания. Но если… Обломки крыльев, антрацитово-чёрные на белом снегу – как шкура вороного коня. Конь чёрный. А он, Джон Карсон – всадник Апокалипсиса!
Джон сглотнул, неумело перекрестился, вспомнил бригадного капеллана.
– Подсознание, конечно, да, – пробормотал ошалело, – но…
Через два дня он прикатил из леса и установил первый камень в основание часовни. Потом ещё и ещё.
Пряный запах Хозяйки щекотал ноздри. Ещё немного, и Мария увидит среди мелкого кустарничка бурую тушу. Медведица кормилась. Мария глубоко задышала носом, успокаиваясь после долгого бега. Руки стиснули ложе арбалета. Зашелестела взводимая пружина.
Вот она!
Хозяйка перестала есть, она готовилась к атаке. Интересно, кто шуршал и ворочался сейчас в кустах, кто рисковал стать её обедом?
– Хоп! – крикнула Мария что было сил.
Медведица повернула башку, сверкнул чёрный глаз, и стрела вошла точно в него. Самка коротко квакнула и рухнула на бок. Лапы судорожно задёргались, разорвали дёрн и замерли.
Не мешкая, первыми ударами охотница отрубила передние лапы – будущий деликатес для дочек, да и Старика подбодрить не мешает, говорят, медвежьи лапы помогают от мужской немощи. Вторым ударом взрезала зверю брюхо. Сизо-красные внутренности вывалились на траву. Нужно отделить от остальной туши желчный пузырь и кишки, иначе мясо стухнет.
Он никуда не торопился, однако камень за камнем занимал своё место в стене часовни. Здание получалось тесное, неказистое, но Джон очень хотел, чтобы после него осталось что-то кроме смерти. Пусть никто не узнает про это, пусть никто не свяжет строение с проклятым именем, пусть даже никто не сможет сделать этого, но пусть оно будет.
Теперь у майора был карьер. Русло высохшего ручья в миле от дома. Когда-то давно, при отступлении ледника, на его месте была бурная речка, притащившая сюда множество каменных осколков. Сейчас майор тащил волокушу с очередным булыжником и повторял про себя ужасные русские глаголы. Русский оказался лучшим средством против голосов.
Громкий звук прервал урок. Он был забыт, невозможен, непривычен! Человеческий крик! Джон поверил в него, лишь увидев человека, сидящего невдалеке на корточках возле буро-красной туши, от которой остро несло зверем.
Женщина! Волосы собраны в хвост на затылке, в холщёвых штанах и широкой рубахе, в вырезе которой колышется тяжёлая грудь. Босая, в руках длинный нож, к поясу приторочен ворох свежих шкурок.
– Гхм, – вытолкнул он пересохшим горлом, и она услышала. Рука её метнулась вбок, и вот уже наконечник стрелы направлен ему прямо в грудь. Привычное, машинальное действие, застыло тревожно лицо… Спустя секунду мозг осознал увиденное, и женщина осела в траву, лицо разгладилось, и она зарыдала!
– Как ты плачешь? – медленно спросил Джон, подбирая слова.
– Как? – женщина улыбнулась, и Карсон увидел, что она совсем молода.
– Э… зачем?
– От радости. Ой! – она показала на тушу. – Хозяйка, нужно торопиться!
Они разделали зверя, погрузили мясо на волокушу, и пошли рядом.
– Меня зовут Мария, – сказала девушка чуть погодя.
– Ян, – ответил Карсон. – Идти ко мне, рядом дом.
Мария промолчала.
У егерского дома Ян быстро разжёг очаг, и Мария пекла на углях требуху, а Ян наладил коптильню. За заботами быстро стемнело. При свете костра они ели горячую, истекающую соком печень, и Мария внезапно захохотала.
– Как, зачем ты смеёшься?
– Почему. Хозяйка охотилась на тебя, хотела съесть, а теперь её едим мы!
Яну стало неуютно, ведь без этой девушки он был бы уже мёртв, съеденный настоящим русским медведем. Но не подал вида, и тоже засмеялся, а потом погладил кошачьи шкурки, висевшие на её поясе:
– Хочешь видеть настоящий тигровый шкура?
Взял Марию за руку и увёл в дом.
Мария сидела на берегу ручья. За её спиной стоял ветхий домик, а в нём спал сильный мужчина. Как хотелось родить ему пять, а лучше десять сыновей! Разделить с другими женщинами, но знать, что он всегда вернётся к ней и детям!
Зачем он сохранил эту карточку с надписью на чужом языке? Зачем она прочитала её и поняла? Ян изменился, но это он – Джон Карсон. Казнить убийцу рода человеческого – её долг?
Карточка вспыхнула легко и сгорела быстро. Нож так удобно лежит в руке… Её долг.
Потом пришёл Ян и молча сел рядом.
Закоренелый
Юлия Зонис
4 ноября 1977 г
Семенов не хотел быть рыбой. Юлия Зонис Не хотел и не хотел. Не то чтобы он имел что-то против рыб. В доводную-то эпоху, до приплыва Добрых Братьев по Жабрам, рыб Семенов любил. Особенно жирного леща, да под пивасик. Был такой вот пивасик, в больших граненых кружках. Стоишь себе у ларька, пену сдуваешь, тут же и лещик. Можно и водочки под это дело тяпнуть. Карпа Семенов не любил, что правда, то правда.
Карп – рыба костистая, коварная. Недоглядишь, так кость в нёбо так и вопьется. Карпа готовила жена Семенова. Запекала в духовке, набив всякой зеленью. Зелень Семенов не любил и карпа не любил, да и жену-то… Впрочем, с женой особый вопрос. Жену Добрые Братья по Жабрам увели в первые же месяцы, и булькнуть Семенов не успел. Тогда еще телевизор работал, и круглый день ролики крутили: вот, мол, сейчас вы ходите по земле, дышите грязным воздухом, скученные все, в городах сидите, природы не видите, кожа у вас в морщинах и угрях, голова лысеет, и дети больные родятся. А если пойдете к Добрым Братьям, так кожа вмиг разгладится, волосы заблестят, как шелковые, воздух сквозь жабры чистый пойдет, сплошная радость, и икра будет здоровая, прям как у лосося какого-нибудь.
Жену в последний раз Семенов видел года два назад. Обругала она супруга за несъеденного карпа, сковородками, по обыкновению, пошвырялась и прочь вышла, дверью хлопнула. А то, что сидело на скале и чесало золотую гриву, и пело зазывным голосом, и хвостом потряхивало – хвост крупный, в перламутровой чешуе навроде пуговиц, жена у Семенова и раньше в теле была – так то не жена. Наваждение одно. Вроде рекламных роликов от Добрых Братьев.
Сосед, Петрович, пока еще сам в воду не ушел, очень на эту новую жену заглядывался. Бывало, выйдет на бережок, где раньше причал был деревянный и пацаны рыбу удили – теперь-то ни-ни, ни причала, ни пацанов, а о рыбалке-то при Братьях и вовсе подумать негуманно – так вот, выйдет, присядет в камышах и на жену Семенова любуется. А та на скале сидит, вихры золотые чешет. Семенов-то не дурак был и понимал, что это все иллюзия и сплошной обман зрения, потому что откуда в их бывшем пруду скала? Пусть пруд сейчас и разросся до размеров Мирового Океана. И совсем бы всю землю покрыл, да затыка приключилась в Семенове. Ну и отчасти в Братьях. Братья – они гуманные, хотя и ни разу не гуманоиды. «Семенов, – говорят, то есть щелкают по своему эхолото-радару, – мы тебя насильно в воду не гоним. Живи на суше. Только глупый ты человек, Семенов. Посмотри: и жена твоя в воду ушла, вон у нее бока теперь какие и сиськи торчком стоят. И Петрович в воду ушел, хвостом бьет, с женой твоей крутит, молоки копит. И Москва в воду ушла. И Статуя Свободы. И даже Эльбрус и Казбек в воду ушли, Семенов, только ты, как дохлый карп, на берегу торчишь и жабрами щелкаешь».
Иллюстрация к рассказу Майя Курхули
Семенов был не очень ученый и не понимал, как это Эльбрус и Казбек в воду ушли, а село Одинцы Рязанской области – нет, но факт остается фактом. Потому что Братья. Они добрые. И разумные. И гуманные. И терраформируют. То есть акваформируют. Но зато чистота и свежий воздух в каждой паре жабр. И водичка голубая такая – спускаешься с крыльца по старой памяти, в огород чтобы выйти по малому делу, потому что до нужника бежать лень – и сразу в нее плюх! Это уже после ухода соседа, Петровича, вода к самому крыльцу подступила. Нужник тоже затопила и огород. Раньше бы жена орать начала – ах, картошка, ах, малина. А теперь ничего, сидит и кудри чешет. Потому что не жена, наваждение одно. Прелесть, как говорит батюшка Федор. То есть раньше говорил и народ мутил, на сходку в церковь созывал, а теперь ничего – смирно плавает, жабрами шевелит, булькает что-то. Только ему эхолото-радара не дали, не понять Семенову, что он там булькает, голым телом светясь сквозь водную толщу.
В общем, с ними ведь и боролись. Что да, то да. Семенов каждый день телевизор смотрел, поневоле, потому что жена включала. Сам-то он больше по футболу был. А жена поначалу очень политически активной заделалась, кричала, мол, сама автомат возьму на белую грудь и пойду стрелять в проклятых захватчиков. И много таких было. И в правительстве даже. И неправда, что они контракт с Братьями заключили на аренду Земли на сто пятьдесят тысяч лет. Во-первых, не проверишь. Во-вторых, что такое сто пятьдесят тысяч лет? Разве ж такие контракты заключают? Икринки их икринок к тому времени не останется. И враки все, что им обещали бессмертие и пятьдесят гектаров цветущих яблоневых садов на Марсе. Не умели Братья яблони-то растить. Вообще деревья не умели, потому что какие под водой деревья? Слизь плавучая одна.
А у Семенова в саду яблонька была. Да не яблонька, старая яблоня, корявая. Он под ней в жару любил сидеть, пиво пить с лещом. Яблоки на ней водились редкие, зато крупные, белые, наливные. И червяк их не точил, и град не побивал. Стол там был такой, деревянный, в зеленый цвет крашеный. Скамья длинная, колченогая скамья, но своя, привычная. Теперь той яблоньки не осталось. А семечко Семенов сберег. Как доел последнее яблоко, так огрызок за батарею спрятал. Батарея все равно не работала – Братья тепло сделали, чтобы по всей земле, чтобы вода хорошо прогревалась. На глубину-то никто особо не рвался, черно там и страшно. Петрович, к примеру, боялся глубины. В камышах за женой Семенова подглядывать не боялся, а глубины боялся. «Сяду, – говорил Петрович, – в лодку и поплыву, куда глаза глядят. Как Ной в ковчеге. Голубя поймаю, отпущу. Глядишь, приведет меня к новому Арарату». Ничего, поплыл, да только не голубем в небесах. Семенов сам видел, как ему Агрегат во двор вкатывали. А на следующее утро – бац, и нет Петровича, и на месте его дома вода плещется.
Повсюду вокруг избы Семенова теперь плескалась вода. Сидел он, бывало, на крыльце, смотрел, как солнце багряное в воды Мирового Океана опускалось, медленно и величаво. Тут же и жена-русалка на скале пряди золотые чесала, Семенову подмигивала, а под скалой Петрович крутился, увивался, как истинный карп.
У самого Семенова тоже Агрегат стоял. В рамках программы братской гуманитарной помощи. Один ему, один жене. Жена своим Агрегатом давно вон воспользовалась. А Семенов медлил. Думал. Примерялся. Прикидывал. Недаром он зоотехником-то в совхозе работал. Это значит, и в зоо, и в технике не дурак был. У Агрегата окошко есть. В окошко надо вставлять две фиговины – одну братскую, с их рыбьей кровью, а одну с кровью Семенова. Потом ложись в Агрегат и расслабляйся. Жди. Сны водные видь. А как Агрегат распадется, набирай воды полные жабры и плыви себе, куда боковая линия подскажет.
Семенов помудрил с Агрегатом немного. Фиговину с братской кровью выкинул. Вместо нее вложил яблочное семечко. Потом руку иголкой ткнул, все как в ролике рекламном учили, и накапал своей крови во вторую фиговину. И в Агрегат поместил.
Ложась в Агрегат, Семенов думал так: «Братская кровь плюс моя – это, значит, пожалуйте в рыбы. А я в рыбы не хочу. Хотя против них ничего не имею, ну, кроме карпов. Лучше я деревом стану. Яблоней. Корни глубоко пущу, глубенько, так что земля подо мной расползаться не посмеет. А Братья – они же гуманные. Хотя и не гуманоиды. Не будут дерево-человека затапливать, не в ихней это братской манере. Авось, и позволят чуток порасти».
Где ты, разум?
Андрей Таран
09 сентября 1974 г.
Хайс уронил корабль на планетку, и антрацитовый куб эмпузского крейсера вонзился в прибрежный песок так, что скромный атолловый островок скорчился и чуть не затонул в океане.
Команду тряхнуло. Врезаться в поверхность на скорости – занятие рискованное. Толстобрюхий штурман-ветеран Секер прикусил перистый усик, а стажёра Ши, гонявшего паразитов в трюме, завалило ящиками и прищемило левую хватательную ногу. Едва откопали мальчишку.
Но никто не роптал. Капитану Хайсу лучше знать, как сажать крейсер на незнакомую планету: не зря его хитиновые надкрылья украшены пятью орденскими татуировками! Быть может, он хотел показать, насколько серьёзны намерения эмпузов, а может, просто заскучал. В любом случае лучше вытерпеть жёсткую посадку, чем прослыть слюнтяем и отправиться домой, в брачную команду.
Мало кто из эмпузов-отцов сумел пережить сезон любви. Большинство потеряли головы.
Как предписано уставом, Хайс ступил на планету первым. Прогулялся взад-вперёд по мягкому тёплому песку, оглядел пышную стену местной растительности, забрёл в океан по брюшко. Приборы крейсера уже обследовали находку, и капитан знал, что планета не просто хороша – она идеальна для экспансии. Но личное впечатление ничем не заменить. Результаты анализов, физико-химические показатели и выводы по биологической активности? Прекрасно! Пусть они летят сжатым гип-пакетом на далёкую родину. А ему нужно ощутить дыхание нового дома: посмаковать ветер кончиками усиков, насладиться закатом, перебрать запахи…
Вокруг была жизнь. Слишком много жизни, если сравнивать с планетами эмпузов. Под ногами сновали мелкие рачки, потешно грозя миниатюрными клешнями. Целые клубки водорослей колыхались в мелкой волне. Ракушки усеяли влажный песок, а над головой с пронзительными криками носились наглые птицы, примеряясь к гостю. «Ну-ну, – щелкнул челюстями Хайс, – попробуйте! Хорошая разминка – что может быть приятнее после долгого полёта?»
– Капитан! – окликнул молодой биолог Чакаур, спускаясь на песок. – На этой планетке видов больше, чем во всех наших зоопарках. Классификация уже пошла на миллионы. А сколько получится завтра, через неделю?
– Разумные?
– Ничего, кроме брошенных городов. Похоже, что цивилизация погибла давным-давно.
– Славная новость! Не нужно плясать вокруг аборигенских прав на планету. Дайте заявку в Галактопатруль: эмпузы забирают мирок себе!
– Не торопитесь, решительные мои…
Тихий голос раздался сверху, из крон местной растительности. Чакаур вскинул хватательные ноги, готовясь к обороне, но опытный Хайс лишь вздохнул. К ним, переваливаясь на коротких пушистых лапках, спускался по стволу пузатый ленивец в голубом полу скафандре, с шевронами обер-сержанта на рукавах.
– Галактопатруль прибыл, – отдуваясь, пробормотал он.
– Приветствую тебя, Шиншиопай Третий! – сказал Хайс, вежливо приподнимая усики. – Давно не виделись, со времён Искаулового конфликта. Не знал, что тебя перевели в Бюро находок.
– Да вот, тружусь местным резидентом. И у меня две новости. Во-первых, гризи и пти-ок-беи заявились сюда раньше…
– Вонючие медведи и безмозглые птахи!
– Да-да, они вас тоже обожают, любезные богомолы, – обер-сержант хихикнул. – Во-вторых, планета заселена. Только не нужно скрипеть хитином! Аборигенов мало – вернее, остался всего один – и Галактопатруль присмотрит за соблюдением закона: «Друг друга убиваем, планеты – покупаем!» Мелкие стычки не в счёт, но глобальный геноцид и уничтожение ресурсов мне здесь не нужны. Так что удачной сделки: кто первым сторгуется с аборигеном, тот и заселит планету. Гризи и пти-ок-беи пока не преуспели.
Торопливый Чакаур проскрипел с издёвкой:
– Глупцы не сумели подкупить местного? Примитивы!
Хайс с тихим вздохом покосился на биолога. Чакаур несдержан. Трещит раньше, чем думает. Он молод и глуп, а глупость рождает дерзость, а та, как известно, приводит в брачную команду. Или на стол в кают-компанию, потому что горячее блюдо трещать не умеет. Хотя капитан Хайс кушать подчинённых не любил, считал такой исход педагогической ошибкой.
– Проблема в другом, – резидент Патруля улыбнулся биологу ласково, как неразумной личинке. – Никто не обнаружил аборигена. Гризи делали ставку на панд; пти-ок-беи подсунули мне договор со страусами. Обе расы впустую растратили время. Думайте, эмпузы: включаетесь в гонку или улетаете?
Хайс развернулся и зашагал к кораблю. Сбежать с такой чудесной планеты? Ха! Формуляр на заявку он подпишет позже, а сейчас – искать не теряя ни секунды!
Догнавший его биолог прошелестел:
– Капитан, может, того… избавимся от конкурентов, съедим пушистого…
– Я всё слышу! – раздалось из ветвей.
Хайс прищёлкнул ногой в раздражении: «Глупец! Не отыщет аборигена – скормлю команде!»
На крейсере начался аврал. Биологи засели за классификатор – тасовать неимоверное многообразие местной жизни на виды и группы, отсеивать потенциально разумных. Ксенологи захватили шлюпы и улетели к руинам. Инженеры разослали сотни зондов, накрыв всевидящей сетью планету, от горных вершин до глубочайших подводных кратеров. Суперкарго разложил в трюме бусы-смехуны, пятимерные калейдоскопы и прочую бижутерию, прикидывая, на что выменять планету. Десант отрабатывал варианты столкновений с медведями и птахами. Кок точил ножи и пролистывал экзотические рецепты в ожидании пленных.
Капитан обосновался в рубке, с аналитиками.
Первыми объявились ксенологи.
– Капитан, мы обнаружили музей современного искусства. Много картин впередильщиков и подвальников, что бы это ни значило. Судя по названиям, местные обожали рисовать себя. Бросаем в корабельную сеть полный каталог.
Хайс удивился: так просто? Картины загрузятся в классификатор, умная машина сопоставит их с местной фауной, вычислит совпадение – и готово, можно подписывать договор!
Почему гризи с пти-ок-беями не отработали этот вариант?
Поделиться книгой: