Строители

— Сейчас, сейчас… Понимаешь, Анатолий, не люблю говорить начальству неприятные вещи… Виктор Константинович, — снова обратился он ко мне, — как видите, мы смонтировали только пол-этажа. И краны работали бесперебойно, и сварщиков по вашей рекомендации добавили, и оснастка новая, а не получается. Сколько же можно трепать себе и другим нервы? Мы решили прекратить этот экспери… эспери… черт его знает, даже не выговоришь.

— Эксперимент, — сказал Быков.

— Не понимаю, — медленно сказал я. — Почему вдруг? Анатолий Александрович, что это значит?

Анатолий сидел на краю скамейки, опустив голову.

— Это значит, — помедлив, ответил он, — что мои расчеты — это теория, а жизнь есть жизнь. Это значит, что я втравил вас всех в авантюру. — Он поднял голову. — И не смотрите на меня так осуждающе. И так тошно!

Быков встал, обошел скамейку и положил руку на плечо Анатолию.

— Не нервничай, Анатолий… Все в порядке, Виктор Константинович, — мягко сказал он. — Монтаж ведь ускорен, а быстрее все равно не получится.

— Но почему еще не поработать? — спросил я.

— А сколько можно волынку тянуть? — вдруг резко спросил Морозов. — Сколько? — он приподнялся. — Никому вся эта шумиха не нужна. Нужна ритмичная работа, а не рекорды. Я сыт по горло от всех этих затей. Завтра перехожу на нормальный график. — Его всегда невозмутимое лицо злобно искривилось.

Вот когда он наконец заговорил. Мне даже стало легче, но я понял, что должен принять его вызов. И, наверное, от результатов моего спора с Морозовым зависит судьба всей стройки.

Я посмотрел на Сокова, сидевшего напротив меня. Он несмело поднял на меня глаза.

— Объясните, Виктор Константинович, — тихо попросил он, — для чего нужно продолжать опыт?

Из лестничной клетки появился Гнат. Увидев меня, он сразу закричал:

— Инженер!..

— Помолчи, балаболка! — оборвал его прораб Анатолий.

Гнат ничуть не смутился, подошел к нам и тоже сел на скамейку.

— Ладно, и я тут посижу в рабочее время, — усмехаясь сказал он.

Наконец я собрался с мыслями.

— Это не рекорд, Морозов, — сказал я. — Дело не в рекорде. На заводах есть такое понятие — «проектная мощность». Ее, эту мощность, рассчитывают проектировщики, и потом все ИТР на заводе считают делом своей чести ее достичь. У нас на стройке нет такого понятия. Правда?

Прорабы молчали.

— Такого понятия нет, — весело сказал Гнат.

— Анатолий Александрович правильно рассчитал. Теоретически этаж можно смонтировать за сутки — это наша «проектная мощность». Мы должны ее достичь. Выжать все из кранов. Снова пересмотреть состав бригад, может быть, применить другие кондукторы…

Прорабы молчали.

— Что касается ритма, — продолжал я, — то ведь ритм, Морозов, бывает разный. Можно ритмично возводить дом год, можно полгода, а Анатолий предлагает за двадцать дней.

— А я говорю, что все это никому не нужная шумиха, — упорствовал Морозов, поблескивая черными узкими глазами. — Ну скажите, кому это нужно?

— Наверное, все же нужно… Нашему управлению, всем остальным стройкам, — тихо сказал Соков. — Людям нужно…

— Мне нужно, — весело и громко заявил Гнат.

— И мне! — раздался за моей спиной голос бригадира Сергея Королькова. — Еще никогда наша бригада так здорово не работала.

— Вот, вот… профсоюзное собрание устроим, — перебил его Морозов.

— Нет, профсоюзного не будет, — выйдя вперед, ответил Корольков. — Вы уж извините, товарищ Морозов, мне нужно начинать монтаж.

…Остались только Анатолий и я. Он по-прежнему сидел, опустив голову.

— Я этого не забуду, Виктор Константинович, — тихо сказал он.

Я не ответил. У меня вдруг возникла мысль, что впервые с тех пор, как Николай Николаевич назначил меня главным инженером, я не выполнил своего обещания, подвел его. Эксперимент с монтажом не получился.

Снова бежит ко мне Петька:

— Черная «Волга»… Черная «Волга».

Эх!.. Я медленно выхожу на площадку. У машины стоят Левшин, Николай Николаевич и Морозов. Я здороваюсь.

— Ну что, так и не вошли в график? — строго спрашивает Левшин.

— Нет.

— Вот тут Морозов на вас жалуется, что вы заставляете его продолжать эксперимент. Это что, ваше твердое решение? Приказ?

— Да.

Левшин усмехается и разводит руками:

— Тут я ничего не могу сделать, Морозов. Приказ есть приказ.

Когда Морозов уходит, я говорю:

— Николай Николаевич, я не сдержал своего обещания. Не получилось. Я не выдержал последний экзамен.

— Инженер! — вдруг издали закричал Гнат. — Когда же наконец…

— Подойди сюда, — позвал его Николай Николаевич. И когда Гнат подошел, он сказал: — Слушай, Гнат, почему ты всегда называешь Виктора Константиновича инженером? А? Ведь он главный инженер…

К читателю

И вот приходит время, читатель, когда нам нужно расстаться. Мне немного грустно. В поздние вечера, когда после работы я писал эти страницы, я думал о тебе. Знаешь ли ты теперь, как стать главным инженером, полюбил ли ты моего управляющего Николая Николаевича, веселого и бесцеремонного Гната, прораба Анатолия и бригадира Сергея Королькова, — полюбил ли ты стройку? А может быть, ты придешь к нам? Приходи, мы будем тебя ждать.

Главный инженер

Виктор Константинович

Трудные этажи

Повесть

Строителям: монтажным пятеркам, в лютую стужу, жару, дождь возводящим корпуса; вечным труженикам прорабам; начальству всех рангов — с любовью и глубоким уважением посвящает эту повесть автор

Глава первая

Такое приятное предложение

Меня вызвали в главк. В приемной было тихо. Молодая секретарша, похожая на раздобревшую русалку, кивнула головой на дверь кабинета. Заместитель начальника главка Левшин что-то писал, склонив над бумагой голову, блестящую, как бильярдный шар (сразу же приношу свои извинения за неоригинальное сравнение, но что поделаешь).

Я выстоял положенных несколько минут, потом тихонько выдвинул из-за стола высокий тяжелый стул и уселся.

— Вам чего? — не поднимая головы, спросил Левшин.

Я помолчал. Тогда он поднял голову.

— Вам… — уже раздраженно начал он, но, узнав меня, удивился: — Вы чего пришли?

Несколько секунд он смотрел на меня, что-то припоминая. Мне даже показалось, что я слышу скрип шестеренок, которые быстро вращались в его голове, приводя в движение запоминающее устройство.

— Ах, да! — наконец облегченно, но с обычной мрачностью сказал он. — Да, да… сидите. — Он глубоко вздохнул и снова забегал по бумаге карандашом. — Сидите, я сказал, — повторил он, когда я поднялся, чтобы подойти к окну. — Выдержки ни на грош. Смех один такого юнца сажать на трест. — Он бросил карандаш. — Ну ладно… Вот что, любезный, ваш главный инженер сдуру уходит на пенсию. Есть такое мнение: на его место назначить вас. — Левшин мрачно усмехнулся, встал, прошелся по кабинету, постоял секунду спиной ко мне, резко повернулся и повторил: — Есть такое мнение.

Я тоже встал.

Он подошел ко мне.

— Молодой еще! Я в ваши годы прорабом был. И легкий вы какой-то. Главный инженер треста должен быть седовласым, солидным мужчиной… Во! — Он развел руки, показывая объем живота, который по техническим условиям главка должен быть у главного инженера. — В общем, подумайте.

— Я…

— Знаю, знаю, вы, конечно, согласны, — перебил он. — Как же не согласиться, такое приятное предложение. Но я сказал: подумайте… Честь имею. — Левшин церемонно наклонил голову.

Я вышел на улицу. Был яркий весенний день. На шаровидных деревьях, чинно высаженных вдоль улицы Горького, уже набухали почки, у телеграфа задерживались особо недоверчивые прохожие, чтобы получить у большого термометра официальное подтверждение приходу весны.

На проспекте Маркса я остановился перед витриной, чтобы еще раз посмотреть фото наших экспериментальных домов и портрет прораба Анатолия с подписью: «Автор выдающегося эксперимента, ст. прораб А. Смирнов».

Я вспомнил, как расшумелся тогда на площадке прораб Анатолий.

— Вы это бросьте, Виктор Константинович, — кричал он. — Нечего вам в позу становиться. Вы для этой стройки…

Он задохнулся, по лицу пошли красные пятна.

— Хорошо, хорошо, Анатолий Александрович, — успокаивающе сказал я, — меня тоже сфотографируют.

Фотограф, молодой, ловкий парень с длинными волосами, уложенными сзади так, что одновременно напоминали прическу пажа конца семнадцатого и завитки московского кучера начала текущего столетия, в зеленой куртке, усеянной желтыми гусеницами-молниями (они были даже на рукавах), смеялся:

— Ну и ну, товарищи строители, рассмешили вы меня… А скажите, — тут он стал серьезным, — скажите, сколько кранов было у каждого здания? Можно ли начать, так: «Экспериментальный дом, корпус семь, только недавно был окружен башенными кранами».

Анатолий недоуменно посмотрел на фотографа.

— Окруженный башенными кранами? — машинально переспросил он.

— Да-да, — глядя снизу вверх на Анатолия, подтвердил фотограф. — Я хочу тиснуть и заметку. Вроде красиво будет звучать.

— Да ты что, парень, спятил? — набросился на фотографа Анатолий.

— Анатолий, — предупреждающе сказал я, — товарищ из редакции.

— Жалко, — разочарованно протянул фотограф. — А красиво было бы.

Конечно, в витрине выставили только карточку Анатолия, и сейчас он недовольно и раздраженно смотрит на меня с фото.

Я подмигнул портрету: «Ничего, Анатолий, терпи».

…Вечер четверга — освещенное многолетней традицией время наших оперативок. Несколько трудных часов, когда начальник управления имеет официальное право грозно на всех кричать, ибо нет ни одного строительного участка, ни одной службы управления, которые выполнили бы многочисленные и подчас разноречивые приказы Ивана Митрофановича.

Я зашел к нему раньше, чтобы по неписаной служебной этике доложить о предложении Левшина.

Но Моргунов уже знал.

— В начальство лезешь, парень, — язвительно, но с некоторым оттенком уважительности сказал он. — А не рановато?

— Рановато, — ответил я.

— Да садись, ей-богу! Вечно приглашения ждешь!

Я сел.

— Я, Иван Митрофанович…

— Знаю, знаю, что скажешь, — перебил он меня. — Будешь говорить, что сам не просился… Эх, так у нас всегда: не успел человек что-нибудь сделать, самую малость, как его немедленно тащат вверх по служебной лестнице.

Я засмеялся:

— Вы напрасно меня перебили, Иван Митрофанович. Я отказываюсь от предложения.

Моргунов провел рукой по коротким черным волосам.

— Как это отказываешься? Почему?

— Ни к чему мне это. Да и не хочется уходить из коллектива…

Моргунов несколько секунд молча смотрел на меня. Потом суровое его лицо смягчилось.

— Отказываешься, значит?.. — Он опустил глаза и глухо сказал: — А ведь, как я понимаю, тебе со мной не сладко приходится… А? — Он снова посмотрел на меня: — Чего молчишь? Отвечай! — В его голосе зазвучало раздражение. — Ну хорошо, помолчи, — Моргунов усмехнулся. — Помнишь кинотеатр? Тогда я был замуправляющего и заставил тебя перевести на эту стройку рабочих отовсюду. Помнишь?.. А потом, когда ты обратился ко мне с просьбой помочь с фондом зарплаты, я отказал.

Он тяжело поднялся и медленно подошел к окну.

— Потом, когда я стал начальником этого СУ, я требовал от главка тебя убрать. Помнишь «чихалку» — эту твою машину по подаче бетона? Когда у тебя не получилось, я поставил тебе ультиматум: если хочешь остаться — откажись от своих фантазий! Тебе пришлось уйти.