Газета Завтра 14 (1166 2016)

Россию не устроило то, что сирийцы расслабились. В бой не рвались, ждали, пока русские не обеспечат им победу. Сирийский журналист Омар Бессам , знакомый с предметом не понаслышке, пишет: «Сирийские генералы и дипломаты в частных беседах прямо говорили о том, как ловко им удалось заставить Москву и Тегеран воевать за их интересы. Активность сирийской армии после вступления России в войну в значительной степени снизилась. Российские инструкторы жалуются, что сирийские офицеры не слушают их приказов, предпочитают отсиживаться в тылу, не ведут солдат в атаку, бегут с поля боя при малейшей опасности».

Еще грустнее для России было видимое нежелание сирийских офицеров и генералов добиваться национального примирения с «умеренной оппозицией». Ведь примирение идет по двум направлениям – внешнее, международное происходит в Женеве, при посредничестве Стаффана де Мистура, и идет с большим скрипом, а внутреннее идет на месте в Сирии между руководителями вооруженных формирований и местными властями при посредничестве России. Внешнее тормозит, и видимо, ничего не даст, по вине обеих сторон, а внутреннее – очень трудоемкое. С оппозицией надо договариваться, а зачем тратить на это силы, если их можно победить военным путем с помощью России? – так рассуждали генералы.

Заявление президента Путина о выводе войск, сделанное с кратчайшим предупреждением (меньше 24х часов) Башару Асаду было демаршем, напоминающим сирийскому руководству, что Россия не будет воевать за сирийцев, и не будет вести войну до полной и окончательной победы Асада. Судя по результатам битвы за Пальмиру, первый сигнал сирийским руководством был понят. А вот второй – время покажет. Сам президент Асад достаточно популярен и достаточно гибок. Но в его окружении есть люди, которые хотят вернуть все прелести довоенного режима. Ведь Пальмира, Тадмор по-арабски, ассоциируется у сирийцев не с римскими руинами, но с самой страшной подземной тюрьмой Ближнего Востока. Россия же хочет политического урегулирования в Сирии с учетом разумных требований оппозиции.

Конечно, Россия не «сдаст» Башара Асада, но она дала ему явный сигнал, что ему надо договариваться, а не затягивать и срывать переговоры. Тем более, что на Ближнем Востоке назревают новые очаги опасности: между Израилем и Южным Ливаном, между курдами Сирии и Турцией. Да и с «Даешем» далеко не кончен бал – уже после Пальмиры черный халифат перебрался поближе к Голанским высотам под защиту израильской артиллерии. 

В этих условиях мир по-прежнему остро необходим Сирии и ее народу. Россия способствовала установлению перемирия, а сейчас ведет курс на мир. Взятие Пальмиры должно убедить оппозицию – мириться, пока не поздно. Этот же мессадж послал и президент Путин своему коллеге Асаду.

***

На днях израильский президент (церемониальная должность) Руби Ривлин посетил Москву. Он повстречался с президентом Путиным, с другими официальными лицами. От наших израильских друзей мы услышали любопытные подробности этих встреч.

Ривлин рассказал, что в детстве, когда российский президент рос в питерской коммуналке, у его родителей не было времени на сына, и о нем заботилась пожилая еврейская пара. Прямо вместо папы-мамы ему были! Но президент Путин сказал, что все было совсем не так, и рассказал встречную версию. Крепкий и спортивный Володя Путин однажды помог еврейской старушке – соседке по подъезду – вскарабкаться на какой-то этаж. И еще однажды он встал на защиту отца во время коммунальной ссоры с еврейскими соседями, но потом извинился. То есть не Путину помогали, а Путин помог. Путин к евреям относится хорошо, но он не в долгу перед ними.

Но в первую очередь израильтян интересовали не рассказы ленинградских коммуналок. Они  хотели узнать, и впрямь ли уходит Россия из Сирии? «Мы беспокоимся, потому что Россия играет стабилизирующую роль. Если Россия уйдет, не придут ли на ее место Иран и «Хезбалла»?» - спросил Ривлин.

Не бойтесь, мы далеко не уходим, - успокоил Ривлина президент Путин. А «Хезбалла» вернется к себе в Ливан, когда ситуация в Сирии стабилизируется.

Так Путин подтвердил то, что мы уже писали: Россия не уходит. Точнее, Россия уходит, чтобы остаться. Заявление об уходе русских должно было подтолкнуть Башара Асада всерьез отнестись к мирным переговорам с оппозицией, а то он стал тянуть и тормозить. После заявления Путина, «Хезбалла» тоже приступила к выводу части своих сил из Сирии, не дожидаясь стабилизации.

Но это совсем не успокоило израильтян. Напомню вам, что «Хезбалла» - боевая дружина Южного Ливана, активно помогающая России и законному правительству Сирии в их войне с экстремистами-такфирами типа «Даеш» и «Нусра». «Хезбалла», хоть и невелика, но славится своими упорными и хорошо подготовленными бойцами. Это одна из сильнейших военных групп на сирийском театре военных действий, несколько раз спасавшая президента Башара Асада от поражения. Ее серьезно потрепали враги – за последние месяцы она потеряла 1300 бойцов – почти четверть своего состава в Сирии.

Появился у «Хезбаллы» новый враг – Саудовская Аравия. Некогда спокойное консервативное королевство сейчас стало радикальным и рисковым – все больше политику определяет второй в линии преемственности, сын короля Мухаммад бин Салман, самый молодой министр обороны в мире. МбС, или «Салманыч», как его называют русские офицеры в регионе, зол на «Хезбаллу», помешавшую ему съесть Сирию. Он решил заморозить помощь Ливану в объеме 4 миллиардов долларов, надеясь поднять в этой стране волну ненависти к «Хезбалле». Кроме этого, он включил «Хезбаллу» в список террористических организаций, и настоял, чтобы саудовские союзники по совету стран Персидского Залива последовали примеру Эр-Рияда. Сейчас он лоббирует Европу, чтобы и та отнесла «Хезбаллу» к террористам. Этого же давно и тщетно добивался и Израиль, но у Саудовской Аравии много миллиардов убедительных доводов.

Поэтому в Израиле снова стали подыматься голоса, призывающие к войне с «Хезбаллой». Последняя война между ними была в 2006 году, и окончилась она большим обломом для сионистов. Это неожиданное поражение самой сильной армии Ближнего Востока в столкновении с партизанами Южного Ливана вызвало огромный шок в Израиле, и сорвало планы похода на Сирию и нападения на Иран, которые тогда считались вполне осуществимыми. С тех пор израильская армия получила многие миллиарды долларов, и желание взять реванш возросло. Война против «Хезбаллы» может надолго упрочить израильские позиции.

А может и нет. Война – штука обоюдоострая, как начать – ясно, а чем кончится – никому не ведомо. Израиль увеличил свою мощь в разы, но и «Хезбалла» не сидел сложа руки. Ее бойцы и офицеры воевали вместе с русскими и многому научились, говорят израильские эксперты. Не то, что они получили русское оружие – это все отрицают, и израильская армия, и русский президент, - но они научились использовать космическую разведку, и научились дешевому способу делать умные и точные ракеты из глупых и неточных. Сейчас точных ракет среднего радиуса действия у них – несколько тысяч, а вообще ракет – несколько сот тысяч.

Поэтому лидер «Хезбаллы» сейид Хасан Насрулла предупредил Израиль: если вы попробуете возвратить Ливан в каменный век (так звучит обычная еврейская угроза), то наши ракеты ударят в ваши уязвимые точки, а именно – хранилища аммония в Хайфском заливе и ядерный реактор в Димоне. «Хранилище ядерных боеголовок, атомные объекты и атомные электростанции находятся внутри городов или же в непосредственной близости от них. Если Израиль вознамерится разрушить нашу инфраструктуру, то тогда мы нанесем удары по всем этим объектам. Мы имеем права нанести удар по любой цели, чтобы заставить врага отказаться от агрессии».

До сих пор никто не угрожал сионистскому государству нападением на его ядерные объекты.

Амос Харэль , военный аналитик, предупреждает на страницах газеты «Гаарец», что «средний израильский гражданин (в отличие от офицеров) не понимает: новая война на севере будет стоить израильской армии много жертв, ракетный удар «Хезбаллы» потребует эвакуации жителей и причинит куда больше ущерба центру страны, чем мы видели в ходе прежних войн. В случае войны Израиль обрушится с беспрецедентной силой на Ливан и на его гражданские объекты… С таким вызовом Израиль не сталкивался в последние годы, и для Израиля было бы лучше отложить войну, чем позже – тем лучше».

Казалось бы, все справедливо. «Хезбалла» в Израиль не лезет. Не лезьте в Ливан – и все будет тихо и мирно. Но в Тель-Авиве другая логика. Там добиваются региональной гегемонии и бить любят первыми. Сторонники войны утверждают, что ракеты «Хезбаллы» не пробьют израильский ракетный щит. Противники войны говорят, что в любом случае в Израиле будут сотни тысяч беженцев, и очень много жертв.

Сколько будет жертв и беженцев в Ливане – трудно оценить. В 1982 году еще не существовала «Хезбалла», и Израиль без труда напал на Ливан и завоевал Бейрут, при чем погибли тридцать тысяч мирных жителей Ливана. В 2006 «Хезбалла» остановила израильскую армию и «только» 1200 жителей Ливана погибли. Что будет сейчас? И что изменится в Сирии, если туда хлынут сотни тысяч беженцев из Ливана?

Хочется надеяться, что израильские руководители остерегутся. Но опыт показывает, что они не очень-то остерегаются, а скорее, ищут повод для войны. Возможно, так они собираются справиться с перенаселенностью в регионе и в своей стране. Или надеются на сентименты вчерашнего мальчика из питерской коммуналки.

ВостоковедАлександр

Востоковед

Александр Проханов

Политика литература Ближний Восток Культура

отрывок из романа

— Вот карта, — Зольде расстелил перед Торобовым зелёно-коричневую карту с обозначением оборонительных рубежей. — Здесь на высоте закрепились башары, — он ткнул острым пальцем на серо-коричневое пятно, вдоль которого проходила дорога. Торобов догадался, что "башарами" Зольде называет войска Башара Асада. — Эта высота контролирует дорогу на Алеппо, и мы сегодня выбьем оттуда противника, — он эффектно щёлкнул пальцем по карте. — Вот тут женский христианский монастырь, где заперлись двадцать монашек, тучных коров, а башары разместили свой наблюдательный пункт. — А здесь, — он провёл острым ногтем по зелёному полю карты, — здесь сосредоточились наши силы, будут брать высоту. Моя съёмочная группа станет снимать атаку, и эти кадры уже к вечеру наводнят Сеть. Что ж, в дорогу, господин полковник! — насмешливо произнёс Зольде, словно собрался устроить представление специально для Торобова.

Они погрузились в два джипа и выехали из города. Курт Зольде вёл передний джип, усадив рядом телеоператора, того, что утром фотографировал Торобова, в синей блузе с золотой серьгой. Торобов сидел на заднем сиденье, стиснутый двумя бородачами. От одного пахло луком, от другого — одеколоном. В бок Торобова упирался приклад автомата. Во втором джипе находились два оператора и охрана. Дорога была пустой, местами в воронках. На обочине пару раз попадались обгорелые фуры. Через полчаса, подъезжая к холмам, Торобов услышал далёкий удар пушки, а ещё через полчаса раздались отчётливые пулемётные очереди.

Они выехали на передовую, где скопилось подразделение, названное Зольде батальоном. Сотня разношёрстных боевиков, вооружённых ручными пулемётами, автоматами и гранатомётами, — кто сидел, кто лежал на склоне, откуда не видна была кромка соседнего холма, на котором закрепился противник. Командир батальона, увидев Зольде, вскочил, и по-военному отдал честь. Он был немолод, с крепким, коричневым от солнца лицом, орлиным носом и осторожными, чуть раскосыми глазами, которые наделяли его боковым зрением. Он был в камуфляже, опоясан капроновым ремнем, на котором была кобура с пистолетом. На тонком ремешке на груди висел полевой бинокль. У него были мягкие, упругие движения охотника, привыкшего пробираться, затаиваться, терпеливо ждать, наносить удар из-под земли, из потаённой рытвины, из ночной темноты. Что и позволило ему, находясь в военном пекле, под ударами артиллерии и авиации, дожить до седых волос, которые картинно кудрявились из-под пятнистого картуза.

— Что я буду снимать? — начальственно спросил Зольде. — Вам объяснили задачу?

— Задача атаковать и взять укрепрайон на горе. Но атака в лоб невозможна. Мы несколько раз атаковали и откатывались, неся потери.

— Никто не просил вас атаковать до моего прибытия. Сейчас вы начнёте атаку силами всего батальона, а я стану снимать вашу атаку и рукопашную схватку на вершине холма.

— Но я положу под пулемётами весь батальон. Я собрал его в Иордании и лично обучал каждого в течение двух месяцев. Я обещал им, что проведу их по улицам Дамаска, и мы сфотографируемся во дворце Башара Асада.

— Фильм, который мы снимаем о героях вашего батальона, нанесёт врагу урон в сто раз больший, чем все ваши автоматчики. Фарук Низар рассчитывает, что вы станете главным героем фильма.

— Я боюсь потерять батальон.

— А я боюсь потерять драгоценное время, — оборвал его Зольде и стал карабкаться по склону туда, откуда открывались соседние холмы.

Торобов, вслед за ним и комбатом, добрался до кромки и лёг, озираясь.

Впереди открывалась залитая солнцем седловина. Она полого восходила к вершине холма, на котором виднелись брустверы окопов и стояла легкая гарь, быть может, от невидимого костра. В стороне, на соседних холмах, виднелся монастырь. Белели постройки, возвышалась колокольня с крестом, который горел на солнце. По седловине, разбросанные, темнели бугорки — недвижные тела тех, кто погиб при недавней атаке. У некоторых отсвечивали автоматы.

— Вы начнёте атаку, я и мои операторы пойдём вместе с вами. Вы продемонстрируете тактику, какой вы обучали своих бойцов. Наш фильм будет учебным пособием, рассказывающим, как надо сражаться за Исламское Государство и умирать за Аллаха. Его будут показывать в окопах, в домах, в мечетях. Враг, который посмотрит в Интернете наш фильм, поймёт, что он обречён. Нам нужна предельная достоверность. Через десять минут начинаем. Солнце благоприятствует съёмке.

Они вновь спустились в низину. Комбат окриком поднял бойцов. Те строились, опускали рядом с собой тяжёлые пулемёты, звякали гранатомётами. У многих за спинами расходились лучами заострённые стрелы гранат.

Комбат расхаживал перед ними, остановился и стал говорить:

— Братья, вас родили разные народы и земли, вас кормили молоком разные матери. Но вы приехали сюда, повинуясь небу, каждый из вас слышал один и тот же голос — голос Всевышнего. Теперь все мы родные братья, у нас одна мать — наша вера, и один отец — пророк Мухаммед. Сейчас мы пойдём вперёд под огнем пулемётов, и не все дойдут до вершины. Тот, кто умрёт в начале атаки, первым попадёт в рай и будет встречать в раю тех, кто умрёт позже. И все шахиды, умершие во время атаки, станут встречать в раю тех, кто останется жить и проживёт долгую жизнь. Я всегда был с вами и буду с вами сейчас. Первым пойду в атаку. Дамаск ждёт вас, его прекрасные дворцы и мечети, его богатые магазины и красивые женщины. Аллах Акбар! — он выбросил вверх кулак. Строй громогласно, пылко, единым дыханием вторил: "Аллах Акбар"!

Операторы шли вдоль строя, вели камерами, приближали их к лицам, молодым, страстно взирающим, побледневшим от предчувствия близкого чуда, боли, взлёта в сияющую бесконечность. О ней вещала им лазурь мечетей, синева небес, могучий и любящий голос Творца, который сотворил цветы и звёзды, города и дороги, людей и птиц и требует от каждого лишь смерти в бою, чтобы дивное творение Господа не погибло, не померкло, одарило каждую жизнь несказанным блаженством. Оператор в синей блузе с серьгой в ухе вёл камерой от лица к лицу. Камера маленьким стеклянным хоботком пила с их лиц эту сладостную мечту, как пчела пьёт нектар, облетая цветок за цветком.

— За мной! — приказал комбат и стал упруго взбираться по склону, увлекая других. В его руках оказалось знамя, чёрное полотнище с белоснежной вьющейся надписью: "Аллах Акбар"! Другое знамя, поменьше, с той же белой, похожей на виноградную лозу надписью, сжимал молодой боец с тонкой шеей, острым юношеским кадыком и маленькой бородкой на красивом лице.

Батальон лежал у края низины, скрытый от противника. Торобов поднимал голову, видя солнечное пространство седловины, по которой покатится атака. Ему казалось, что в этой пустоте образовался таинственный коридор, невидимый световод, по которому побегут атакующие, помчатся горячие молодые тела, полетят души, излетевшие из убитых тел.

Чадила гарью удалённая вершина холма, золотился монастырский крест. Торобов не понимал, чьей неведомой волей он включён в чужую войну, в чужую атаку, одну из бесчисленных, где одни одухотворённые люди стремятся убить других. И что значит для его жизни эта смертоносная атака, в которую он был занесён, словно случайная песчинка? Кому он расскажет о ней? Перед кем покается?

— Аллах Акбар! — прорычал комбат. Оттолкнувшись стопой, вскочил и, размахивая знаменем, тяжело побежал на склон. За ним молодо, ловко, с радостью и азартом вскакивали бойцы и длинными скачками неслись наверх, выставив гранатомёты и пулемёты. Бежали операторы с камерами. Бежал Зольде с какой-то струящейся, змеиной стремительностью.

Торобов неловко поднялся, попытался бежать, но тут же задохнулся. Пошёл тяжело, пропуская мимо волну атакующих, молодого знаменосца, на лице которого сияла восхищённая улыбка. Вал прошелестел, протопал, сипло продышал, и Торобов, отстав, видел, как течёт вверх поток атакующих, как вьются два знамени, блестит, удаляясь, оружие.

На вершине холма, на размытой кромке затрепетал огонёк пулемёта, следом другой, третий. Загрохотало, и в рядах атакующих началось смятение, несколько бойцов упало, их обегали, вокруг других останавливались, наклонялись, пытались помочь. Молодой знаменосец стал спотыкаться, падать, тянул ввысь знамя, а сам оседал, поворачивался вокруг древка, как вокруг оси. Рухнул, выпустив стяг. Комбат, размахивая знаменем, что-то кричал. И его крик, колыханье чёрного полотнища с белой вязью перестраивали лавину атаки. Гранатомётчики выстраивались в рваную цепь, пускали гранаты. Дымные стебли летели к вершине, взрывались на кромке, глуша огневые точки. Пулеметчики пробегали сквозь их неровную цепь, открывали огонь, били от животов на бегу, рыхля и туманя кромку. Пока грохотали ручные пулемёты, гранатомётчики вставляли в трубы остроконечные гранаты и били по вершине, накрывали её вспышками и клубами разрывов. Пропускали сквозь свои ряды пулемётчиков. И всё это грохочущее, дымящее скопище удалялось от Торобова, приближаясь к вершине. Загудел, зарокотал, мешаясь с пулеметным грохотом, стоголосый рык: "Аллах Акбар"! И весь склон, как упругая ткань, стал стягиваться к вершине. Было видно, как навстречу с вершины ринулся встречный поток, и оба потока смешались, спутались, стреляли, пронзали друг друга огненными иглами, слипались в клубки, катились вниз по склону.

Торобов шёл туда, где ревела рукопашная. Задыхаясь, без оружия, не понимая смысла своего восхождения, чувствуя влекущую его безымянную волю, от которой он не мог уклониться.

Тёмный ком стреляющих и орущих достиг вершины, перевалил и скрылся, и там, где исчезли люди, кануло чёрное знамя комбата, продолжали стрелять и реветь, окутывая вершину бледной солнечной пылью.

Торобов останавливался, тяжело дышал и снова шёл. Курт Зольде кружил по склону, указывая оператору в синей блузе, что снимать. 

— Вот этого, с оторванной рукой! — он наклонялся и вкладывал в оторванную руку автомат. — Рука героя оторвана, но продолжает стрелять!

Подошёл к знаменосцу, потерявшему в падении знамя. На молодом лице всё ещё светилась блаженная улыбка. Зольде вкладывал в мёртвые руки шахида чёрное знамя, расправлял ткань, чтобы видна была священная надпись.

— Герой убит, но он не выпустил знамя. На лице его улыбка, потому что он видит рай.

Торобов сел, чувствуя, что сердце его может разорваться. Вокруг него на жухлой траве лежали убитые. Два или три человека пытались подняться и снова падали, замирали. Он заметил, что у его пыльного башмака расцвёл крохотный синий цветочек, вестник весны. Его не затоптала атака, не затоптал пыльный башмак Торобова.

Торобов не боялся здесь умереть. Не боялся сгинуть, так и не выполнив боевое задание. Он боялся умереть, так и не поняв, почему должен исчезнуть здесь, на чужой войне, на чужой горе, в одной из бесчисленных смертельных атак, результат которой не изменит мир, не изменит ход времён, не изменит рисунок небесных звёзд и лепестков цветка, что расцвёл возле его пыльного башмака.

— Господин Торобов, теперь вы можете считать себя шахидом, — Зольде насмешливо смотрел на него, и рука его, та, которой он поправлял знамя, была в крови.

Зольде хищной трусцой побежал к вершине, где ещё звучали редкие выстрелы. А Торобов, одолевая немощь, продолжал восхождение, стороной обходя убитых, брошенный ручной пулемёт, зубчатую ленту. Ему казалось, что он движется в незримом коридоре, который прорубила атака, накалила молекулы воздуха ударами пуль, предсмертными воплями, криками "Аллах Акбар", и эти молекулы продолжали светиться.

Вершина, куда он ступил, казалась срезанной, как срезают горбушку. В рытвинах, траншеях, в разбросанных зарядных ящиках, с двумя орудиями, вокруг которых громоздились пустые закопчённые гильзы, с тряпьём палаток, с перевёрнутой вверх колёсами полевой кухней. Казалось, здесь прокрутился вихрь и умчался вдаль, где белёсой линией тянулась дорога, сиял на соседней горе монастырский крест. Но в этом хаосе разбросанных и умерщвлённых предметов уже формировался порядок. Сидели на земле понурые, сокрушённые, взятые в плен "башары", без оружия, с расстёгнутыми воротниками, с расцарапанными, запылёнными лицами. Поодаль, собранные в груду, валялись их автоматы и пулемёты, напоминая ненужные, сломанные в работе инструменты. Тут же лежали убитые, выложенные в ряд, напоказ, лицами к небу, в мокрой от крови униформе, ещё не одеревенелые, хранящие в телах последние предсмертные судороги.

По другую сторону толпились победители, распаренные рукопашной, торжествующие, не знающие, куда деть неизрасходованную энергию истребления. Поглядывали на пленных, нетерпеливо стискивая ручные пулемёты. Так же в ряд лежали убитые, воздев к небу заострённые молодые бородки, с такими чёрными пятнами крови из сочащихся ран, будто в мертвецах всё ещё бились сердца, выталкивали незастывшую кровь.

Чёрное знамя, укреплённое в зарядных ящиках, вяло обвисло. Комбат что-то докладывал Курту Зольде. Было видно, как из-под его волос бежит по лицу красная струйка. Операторы кружили, как медлительные грифы, нависая камерами над убитыми, словно готовились выклёвывать им глаза.

Торобов присел на зарядный ящик, слыша, как сипло клокочет в нём дыхание, как жжёт в груди. Ему открылось ещё одно зрелище чужой победы и чужого поражения, и он не знал, как обойдётся с этим зрелищем. Не опишет в книге. Не расскажет друзьям и близким. Не изложит в донесении. Быть может, запечатает в дальнем чулане памяти, и оно будет являться в случайных кошмарных снах. Или принесёт на суд Господу и не сможет объяснить, почему он оказался на этой безымянной вершине, почему видит молодое, начинающее каменеть лицо с белым оскалом зубов, почему так тускло отсвечивает ствол автомата, истёртого о красноватую землю холма.

— Господин Торобов, — к нему приблизился Зольде и всё с тем же неисчезающим артистизмом, словно он был театрал, попавший на любимый спектакль, произнёс: — Вас ждёт сюрприз. Среди пленных мы захватили русского советника. Хотите с ним побеседовать?

Он повёл Торобова туда, где сидели пленные — испуганные, вжав головы в плечи, словно боялись побоев. Среди смуглых небритых лиц, чёрных тоскующих глаз Торобов увидел белёсые волосы и голубые глаза человека, который сидел, ссутулив спину, снизу вверх смотрел на подходивших, мучительно сморщив лоб.

— Встань, — приказал Зольде, и человек, понимающий арабский, встал. — Поговорите с ним, господин Торобов, на родном языке. Из посторонних вас никто не поймет, — он отошёл, делая вид, что не желает мешать встрече двух соотечественников.

Пленный советник был худ, облачён в сирийскую форму без знаков различия, весь в красноватой пыли, которая высыхала на потном лице. Пыль была в ушах, в ноздрях, на веках среди белесых ресниц, в корнях волос, под ногтями больших грязных пальцев, на шее, в морщинах лба. Быть может, его обдало пылью от взрывов. Или он катался по земле во время рукопашной. В нем ещё клокотал бой, но ярость боя была сломлена, воля растоптана, оружие вырвано из рук и лежало в бесформенной металлической груде, над которой дрожал стеклянный воздух, как излетающий дух.

— Я полковник российской армии Торобов. Кто вы? Ваше звание, имя?

Пленный молчал, тоскливо водил глазами, не останавливая взгляд на Торобове. Смотрел на синеющую низину с дорогой, на соседние холмы с золотым монастырским крестом. Казалось, он хочет оттолкнуться от вершины, от уложенных в ряд убитых, от груды замызганных стволов и прикладов. Расшвырять в броске победителей, что угрюмо и нетерпеливо взглядывали из-под суровых бровей, ожидая, когда им вернут добычу, поверженных, лишённых воли врагов. Он оттолкнётся от вершины и взмоет, полетит над голубой равниной, над монастырскими главами с золотым сверканьем, туда, где тают последние снега, где весенняя лазурь в вершинах берёз, где на талых опушках распускаются голубые цветы.

— Повторяю: я — офицер российской армии. Назовите ваше имя. Я сообщу российскому посольству в Дамаске. Оно вам поможет.

Пленный смотрел по сторонам, словно выбирал направление для своего броска и полёта. Мимо застывших орудий с грудами исстрелянных гильз и чёрного с белой вязью флага. Или, огибая убитых, мимо конвоира с чёрной бородой и ручным пулемётом.

— Вас могут обменять или выкупить. Но для этого я должен знать ваше имя.

Пленный перестал водить глазами, остановил взгляд на Торобове и плюнул в него липкой жёлтой слюной. Торобов почувствовал ожог этой ядовитой слюны, которая текла по его щеке. Отёрся ладонью и отошёл, видя, как, стоя в стороне, смеётся Зольде.

Комбат с бинтом на лбу, сквозь который расплывалось пятно, что-то сказал солдатам. Вытянул из кармана платок и постелил его на истоптанную землю, среди рассыпанных автоматных гильз. И все его бойцы достали платки, стелили на землю и готовились к молитве.

Пленные пугливо, не сразу, поднялись, стали стелить платки. Конвоир с пулемётом тоже отложил оружие и постелил клетчатый мятый платок. И все, кто был на горе, стали молиться. Опускались на колени, падали ниц, касаясь лбами горы, разом разгибали спины, обращали ладони к небу, вставали и вновь, словно на них дул ветер, сгибались, опускались на колени, прижимались лицом к земле. Молились раненые, у которых сочилась кровь. Молился комбат, сжимая от боли глаза. Молились операторы, и у того, что был в артистической синей блузе, при поклонах вспыхивала в ухе серьга. Молился Зольде, постелив цветастую ткань. Оставались стоять Торобов и пленный советник, на лице Торобова горел ядовитый плевок.

Он смотрел на молящихся, которые недавно убивали друг друга, визжали и кружили в рукопашной, падали на землю, на которую теперь постелили молитвенные платки. Разделённые ненавистью и убийствами, они молились единому Богу, который любил их всех, присутствовал в каждом, взращивал от первых младенческих дней, материнских сосцов, одаривал счастливыми утренними пробуждениями, когда мир кажется перламутровым, любимым и любящим, и Бог окружает их нежностью и обожанием. Они взывали к Творцу, моля об одном и том же. О продлении жизни, избавлении от ран и страданий. О том, чтобы Творец простил их прегрешения, ожесточение сердец, забвение милосердия. И Творец в бездонной синеве слышал их всех, каждому посылал в сердце луч света.

Торобов своей страдающей душой, своей слёзной верой ждал, что воины, прозревшие в молитве, бросятся друг другу на грудь, станут обниматься, брататься, друг перед другом виниться.

Завершили молитву, встали, бережно складывали платки, пряча в карманах. Зольде встряхивал свой клетчатый плат и что-то говорил комбату. Тот тяжёлым шагом приблизился к пленным. Стал их строить, пересчитывая, тыкая каждому в грудь. Грубо оттолкнул советника. Три пулемётчика, опоясанные лентами, выступили вперед и с ходу, от животов, ударили очередями, кося пленных. Те в грохоте очередей падали, с криком разбегались, а их разили пули, они заваливались, шевелились, а вокруг бурлила земля от бесчисленных попаданий.

Пулемёты смолкли, из стволов струились дымки. Пулемётчики устало отходили, не глядя на бугрящиеся трупы. Оператор в синей блузе снимал, задирая камеру к небу, словно провожал отлетающие души. 

Торобов стоял потрясённый. Расстрел был ответом Творца на молитву. Пленного советника ударами прикладов гнали с горы.

— Не проголодались, господин Торобов? — Зольде приглашал Торобова к подкатившему джипу. — Ещё одно дело, и нас ждёт обед.

*   *   *

Джип, в котором ехали Торобов, Зольде и оператор с серьгой, съехал с горы. К нему присоединились два грузовика, полные боевиков. Попетляли по просёлку, выехали на шоссе и по серпантину стали подниматься на одинокую гору, где стоял монастырь. Его стены казались скалистой породой, выступавшей из горы. Четверик храма был увенчан синими главками с крестами, среди которых самый большой золотился на солнце. Подкатили к монастырским воротам. Деревянные синие, с красными разводами, ворота были закрыты. Боевики, соскочив на землю, стали стучать в ворота прикладами, стрелять в воздух, пока створ ворот не раздвинулся и в щель не выглянула седая кудрявая голова с кольчатой бородой. Боевики вытащили старика из ворот, раскрыли тяжёлые створки, и джип с грузовиками въехали в монастырь. Двор был пуст, повсюду были клумбы с цветами, пахло розами. Над входом в собор красовалась фреска: Богородица в голубом хитоне, с золотым нимбом. Младенец испуганно взирал на шумных вооружённых людей. Вдоль длинного кирпичного здания вела галерея, и по ней пробежали монахини, похожие на пингвинов в чёрном одеянии с белыми оторочками. Полную монахиню, которой было трудно идти, вели под руки.

— Жирная корова, игуменья, — Зольде весело смотрел на убегавших монахинь, которые укрылись в здании. — В этом районе Сирии люди говорят на арамейском языке, на том, на котором говорил Иисус Христос. Давно хотел послушать "Отче наш" на арамейском.

Они поднялись на ступени храма, отворили резную дверь с железным кольцом и вошли в церковь.

Бесшумно полыхали голубые, падающие из окон, лучи. Золотой иконостас струился, отекал сияющими ручьями, и тёмные иконы, казалось, плыли среди золотых вод. Столпы были обмотаны шёлком и бархатом, тяжёлой, шитой серебром парчой. В серебряных, потемнелых от времени подсвечниках теплились свечи. Лампады, как волшебные плоды, алые, зелёные, синие, висели на серебряных ветвях. Было безлюдно, гулко, пахло сладкими дымами.

— Кто здесь есть? — Зольде приложил ко рту ладони, наслаждаясь гулким эхом.

Бородатые парни вытащили из-за алтаря тощего священника в клобуке и золотой епитрахили. На горбатом носу блестели очки, в них дрожали круглые от страха глаза.

— Святой отец, мы туристы. Узнали, что в вашем храме можно послушать "Отче наш" на арамейском языке. Мало кому удаётся послушать эту молитву на языке самого Христа. Не могли бы вы её прочитать?

Священник топтался, смотрел на Зольде чёрными от ужаса глазами.

— Ну что вы, святой отец! Мы проделали такой длинный путь, чтобы услышать молитву. Читайте, святой отец!

Бородач ткнул священника стволом пулемёта. И тот, косясь на близкий ствол, стал читать. Слова гудели, дрожали, трепетали. Были непонятны Торобову своим древним звучанием, в котором открывалась восхитительная глубина, клубилась дивная тайна, и бабушка с умилённым взглядом, прекрасным любимым лицом, певуче повторяла: "Да будет воля Твоя как на небе, так и на земле".

Оператор в синей блузе снимал убранство храма, вёл камеру от лампады к лампаде, словно срывал плоды с серебряных веток.