Перекоп ушел на Юг

Моряки поспешили вернуться в хижину. Сидели молча, прислушиваясь к шуму деревьев, ветра и моря…

Новый день не принес улучшения погоды. Ливень не переставал. Было почти так же темно, как и ночью.

Борис Александрович старался приободрить людей. Да и сами моряки понимали, что нельзя впадать в уныние, пробовали петь, припоминали забавные истории, шутили над радистом Плиско: «Нельзя ли, Николай Федорович, свить хотя бы из лиан антенну, натянуть на пальмы, радио сделать?»

Николай Федорович частенько поругивал себя в душе за то, что ничего не захватил с собой от разбитой радиостанции, не снял даже антенну; вспоминал недобрым словом и пароходство за то, что не снабжает спасательные шлюпки радиостанциями. Если бы были части, то хоть детекторный приемник как-нибудь можно было сконструировать.

— Эх, принять бы хоть одну радиограмму, узнать, что делается на белом свете! — говорил он товарищам.

Самых грустных мог рассмешить, растормошить Тимофей Захарович, прославившийся тем, что в момент гибели «Перекопа» выпрыгнул в море, захватив с собой большую кастрюлю со вторым. Кастрюля эта и сейчас исправно служила экипажу. Кок в ней умудрялся приготовлять и первое и второе, а иногда даже варить компот или кипятить чай.

— Жиров очень много, питаемся, как в мирные дни, — шутил он, — трудно отмывать кастрюлю. Правда, если приналечь, почистить ее как следует да водичкой сполоснуть, — сразу заблестит как зеркало.

Тимофей Захарович, чтобы развлечь товарищей, рассказывал веселые истории из своей жизни.

А дождь все лил и лил. Люди почти не выходили из хижины, настроение у многих падало, кое-кто стал замыкаться в себе.

Ефим Кириллович начал учить желающих английскому языку, чтобы не тратить времени попусту.

Хижина тускло освещалась мерцающей коптилкой, устроенной из скорлупы кокосового ореха, наполненной маслом; плавающий в нем фитилек мало давал света. Но и это освещение экономили: фитилек на ночь гасили. В хижине становилось темно, шелестели постели из пальмовых листьев, ворочались люди, потревоженные укусами москитов. И тогда особенно отчетливо вспоминалась комфортабельная кают-компания «Перекопа», отделанная черным и красным полированным деревом, а в ней люстра, блистающая начищенной бронзой, картины Айвазовского, Шишкина и, главное, шкаф, за зеркальными стеклами которого стояло множество хороших книг. «Ах, какая же у нас была библиотека! А сколько было атласов!»— восклицали моряки. Первый помощник капитана любил спорить насчет географических названий и часто разыскивал их на картах. Поэтому собирал атласы, словари и приносил их в судовую библиотеку. «Хоть бы одну книгу сейчас сюда!..» — вздыхали моряки.

КОММУНИСТЫ

Беспрерывные ливни сделали положение моряков крайне тяжелым. Больных малярией становилось все больше. А тут еще донимали москиты. Люди лежали на отсыревших постелях и в непросыхающем белье. Одежда прела, расползалась, превращаясь в лохмотья, хотя моряки днем ею и не пользовались, надевали только на ночь, чтобы предохранить себя от укусов москитов. Незаживающие раны и ожоги, полученные во время обстрела и пожара парохода, не давали покоя.

Однажды ночью Бударин услышал чей-то шепот:

— Сидим и сидим тут… Неужели нельзя, пока есть еще здоровые люди, хотя бы на одной шлюпке или даже на каком-либо плоту уйти на Борнео? Попросить что-нибудь у малайцев… Оставить им больных. Война все оправдает. А там, на острове Борнео, сообщить властям— пусть вывезут больных. Дождемся того, что и здоровые заболеют…

Бударин приподнялся, сел. Шумел ливень. Изредка раздавались стоны, кто-то вздыхал, кто-то бредил.

Шепот послышался снова.

— Брось ерунду городить, — донесся в ответ чей-то приглушенный голос. — Даже думать так брось… Пустая голова! Спи лучше, не шипи, а утром поговорим… Спи…

Зашуршали пальмовые листья на постелях: видно, шептавшиеся укладывались поудобнее, старались уснуть. А Бударин больше не мог спать.

Тревога за коллектив все сильнее закрадывалась в его сердце, и он думал: «Да разве можно оставить больных, беспомощных товарищей в джунглях, послать здоровых в плавание на неисправных шлюпках, взять что-либо у малайцев? Вдруг — шторм! Шлюпки не выдержат, и люди погибнут… Нет, так поступать не дело! Наладится погода, больные подымутся, починим шлюпки… А пока нужно завтра же провести партийное собрание, — решил он, успокаивая себя. — Посоветуемся, как дальше быть».

И тут Бударин вспомнил свои далекие годы, когда он был еще пионером. Вдвоем с товарищем они уговорились сбежать из пионерского лагеря. И ушли, но заблудились в лесу. А их искали… И потом, на общем сборе, среди белых палаток, в яркий, солнечный день, товарищи обсуждали беглецов. Многие пионеры, особенно девочки, требовали снять с них галстуки: «Пусть знают, что не только они за себя отвечают, но и за них все отвечают». Но кое-кто протестовал: «Снять пионерские галстуки — это значит исключить их…»

Девочки же настаивали: «Не насовсем, а на несколько дней». Сбор вынес свое решение: «Поверить провинившимся ребятам, галстуки с них не снимать, но пусть крепко запомнят, что коллектив им не мешает в хороших делах, а в плохих им нет друзей». И вспомнил Бударин белые палатки, и то, как он, растроганный, ушел за палатки и, обняв тоненькую березку, расплакался. И кто-то взял его за плечо и заговорил сочувственно: «Боря, ну что ты, ведь все хорошо». И как он поднял тогда мокрые глаза и увидел, что перед ним стояла та самая черноволосая девочка (он даже вспомнил теперь имя ее — Миля), которая требовала снять с него галстук. Он хотел ей сказать что-то грубое, обидное, а она пришла утешить его…

Бударин улыбнулся: вот бы теперь, спустя двадцать лет, собрать сбор всех тех пионеров, послушать, что они посоветуют. «А ведь наш экипаж, — заметил он, — тоже почти весь из молодежи, и многие из моряков тоже, наверное, были пионерами. Как же можно так раскисать!..»

Утром, увидев Олейникова, Бударин сказал:

— Тимофей Захарович, как приготовите завтрак и покормите людей, приходите на отмель, к шлюпке. Проведем партийное собрание.

Пригласил он и остальных коммунистов.

День выдался жаркий. Мерно подымались волны, с шумом накатываясь на коралловые рифы. Достигнув отмели, они рассыпались белой пенной полосой вдоль побережья. Отделенная рифами от моря, зеркалом лежала голубая прозрачная лагуна. Немного поодаль высился отвесный скалистый берег. Темнели вайи пальм, лианы. Летали огромные зелено-синие, желтые и темно-коричневые бабочки. Слышались резкие крики птиц.

Марк Владимирович, идя к берегу, сорвал большую розово-фиолетовую орхидею. Он думал о своих дочерях— вот бы им показать этот цветок!.. Было неудобно с орхидеей идти на собрание, но и бросить ее было жаль, и в душе он корил себя: зачем было рвать цветок, хорош он был на своем месте.

— Положи цветок корешком в ямку с дождевой водой, — заметив смущение Друта, вертевшего в руке орхидею, сказал Погребной. — А то завянет, вишь как припекает. Будешь идти обратно — возьмешь.

Вскоре коммунисты собрались. Бударин, осмотрев всех, улыбнулся:

— Ишь молодцы: побрились к собранию. Чем же вы снимали свою щетину?

— Кто как. Кто и осколком бутылки, — улыбнулся Олейников. — Партийное собрание — дело серьезное. Вот я шел и думал: раз живет партийная организация — значит, и коллектив живет!

Открыли собрание — первое на этой далекой приютившей их земле.

Бударин рассказал о ночном разговоре, нечаянно услышанном им, о своих думах:

— Коралловые рифы и мели не позволяют судам близко подходить к Большой Натуне. Малайцы говорили, что до войны к острову раз в год приходило голландское судно. Забирало каучук, копру, бананы. Придет ли в ближайшее время такое судно — неизвестно. Голландские самолеты тоже не прилетают. Возможно, Борнео и Сингапур уже захватили японцы. Петер Энгерс тоже ничего не знает, хотя ему-то должны были сообщить об этом.

— Мы должны надеяться только на себя, — продолжал Бударин. — Люди с улучшением погоды начнут выздоравливать. Прибавятся рабочие руки, да и за больными легче будет ухаживать. Может быть, удастся всех поставить на ноги. А нам, коммунистам, надо бороться за коллектив. Хоть и мало нас — всего четыре человека, но ведь это четыре коммуниста! К тому же есть среди нас люди с богатым жизненным опытом и крепкие. Вот только Тимофей Захарович контужен, но и он молодцом держится — кормит нас. Попробуем на какой-либо скале установить наблюдательный пункт за морем — вдруг какое судно и пройдет мимо и заберет нас. И в то же время начнем готовить шлюпки к переходу на Борнео. И еще задача — поддержать капитана необходимо. Он сильно болен. Некоторые несправедливо поговаривают, что о себе только думает капитан, забыл экипаж. Неправда это, он много думает обо всех нас, и как раз он предложил подумать о переходе на Борнео, подготовить шлюпки. До Сингапура, где есть наш советский представитель и наши суда, мы в этих шлюпках не дойдем. Все кажется проще, когда сидишь на твердой земле, а это ведь море, и одолеть его не так-то просто. Но мы советские люди и должны уметь справиться с любыми тяготами.

А пока нужно поближе познакомиться с малайцами, поучиться у них жить в джунглях. О питании тоже следует подумать, попробовать разнообразить пищу. Не одному же коку изобретать. Надо присмотреться, чем питается местное население. Пока мы довольствовались больше дарами хозяев острова. Теперь будем сами искать съедобные плоды и растения. Поддержать здоровье — значит выиграть время. И, главное, больше заботы, внимания друг другу. Без этого трудно сплотить прочный коллектив, трудно держаться в островных условиях.

Собрание кончилось, но коммунисты еще долго не расходились. Сидели на берегу, беседовали.

Начинался прилив, волны подступали к берегу, затопляя отмели и впадины. Пора было возвращаться в хижину.

Друт вспомнил про орхидею. Она, несмотря на жару, сохранилась в воде, не увяла. Бударин смотрел на идущих впереди коммунистов и радовался, они будто бы ближе, роднее друг другу стали. И дела, за которые они решили приняться, не казались ему больше такими трудными, и на душе у него становилось спокойно и хорошо.

Вернувшись с собрания, Бударин подсел к больному Демидову. Капитан был бледен. Приступ лихорадки прошел, но голова, видно, еще болела, глаза устало щурились.

— Александр Африканович, — тихо заговорил Бударин, — мы провели партийное собрание. Посоветовались и думаем, что надо бы теперь побеседовать со всеми людьми, подбодрить их… Хорошо бы провести собрание экипажа. Пусть каждый поделится своими мыслями. Давно мы не собирались. Пора и делом заняться. Надо начать чинить шлюпки. Мы смотрели — их можно поправить. Не все, правда. Работа поможет встряхнуть людей. Бездействие хуже болезни валит человека.

— Согласен с вами, Борис Александрович. Меня сегодня отпустила лихорадка; немного приду в себя, тоже поговорю с товарищами. И хорошо, что партийная организация зашевелилась. Проведем профсоюзное собрание экипажа, с комсомольцами посоветуемся, пусть люди почувствуют себя увереннее. Я и сам думал, что надо собраться. — И капитан улыбнулся доброй улыбкой.

Бударин поднялся и сказал:

— Вы уж отдохните до вечера, а я пойду потолкую с людьми.

Коллектив экипажа радостно встретил предложение партийной организации и капитана. Моряки оживились, каждый почувствовал себя значащей единицей коллектива. Видно было, что люди хотят послушать и подсказать, что им делать. Только двое сидели нахмурившись и молчали; казалось, они не верили больше ни во что. Это заметил Бударин.

Краснея и смущаясь, поднялся матрос Евгений Бердан и подошел к Бударину, что-то зашептал ему. Бударин улыбнулся и сказал:

— Женя, а ты не мне одному — всем скажи…

И уже спокойно, обращаясь к собранию, Бердан признался:

— Это я ночью с Бахиревым разговаривал. Говорю это к тому, чтобы на других не думали. Боязно мне как-то стало, ну и вот… так получилось… Теперь самому стыдно.

— И нам стыдно! — выкрикнул кто-то из моряков. — Оставить раненых…

— Стыдно, — ответил Бердан. — Я подал заявление в комсомол, теперь думаю, что мне еще рано быть в комсомоле.

— Ничего. Главное — ошибку понял. Теперь на деле, работой докажи, что ты не подумал, что болтал, — подбодрил его Бахирев.

— Ишь, защитник нашелся, а сам с Женей заодно. Себялюбцы какие нашлись! — бубнил все тот же голос.

— Неправда! Я отговаривал Бердана, — загорячился Бахирев.

— Это верно, — тихо сказал Бердан.

Собрание молчало.

Наконец слово взял капитан. Он говорил о том, что командный состав сделает все, чтобы выбраться с острова. Говорил спокойно, будто собрание проходило не в джунглях, а в привычной обстановке, на судне.

— Я уверен, — продолжал капитан, — что весь экипаж приложит к этому силы… Тут на Бердана нападали, а ведь если ошибка исправлена, и своевременно, то она уже и не ошибка.

И Александр Африканович вспомнил, как моряки выполняли задание на Балтике, участвовали в боевых операциях в войне с белофиннами, и правительство тогда многих моряков, в том числе и его, наградило орденами. Вспомнил он и о том, как во время сильного шторма в 1932 году удалось спасти судно благодаря прежде всего дружной работе и дисциплинированности команды.

— Надо, чтобы мы верили друг другу и коллективу. Это как раз то, что нам всегда и особенно сейчас необходимо, — закончил Демидов.

В этот день люди уснули поздно. Они почувствовали, что в коллективе экипажа произошло нечто новое и важное. Закравшиеся в душу тоска и уныние сменились теперь чувством уверенности в своих силах.

СБЛИЖЕНИЕ С МАЛАЙЦАМИ

Бударин поднялся, пригладил руками свои непокорные космы, снял китель, прикрыв им дрожащего от озноба Усаченко, и направился к выходу. Все, кто был здоров в экипаже, отправились вслед за ним на берег. Усаченко проводил товарищей долгим грустным взглядом: как бы ему хотелось встать и быть вместе с ними!

Душно. Воздух горяч и влажен. В зарослях трещат лишь одни цикады, птицы и те умолкли. От накаленных солнцем листвы и плодов пахнет спелой дыней. Густая зелень плотно укутала остров. Лишь кое-где среди лохматых, словно обернутых в мочалу, стволов пальм блеснет кусок моря. Недвижно лежат короткие тени. Прохлады нет даже в самой гуще джунглей. А едва дохнет ветерок, как из мангровых зарослей густо потянет застоявшимися, гнилостными испарениями. Но люди бодры: они теперь знают, что надо делать.

На побережье, по мокрым после отступившей воды отмелям, разбрелись малайцы. Они собирают ракушки, мелкую рыбу, морскую капусту, водоросли, устриц и трепангов.

Моряки решили последовать примеру малайцев — принялись отыскивать и собирать дары моря. Малайцы, заметив моряков, с интересом и удивлением уставились на них: жителям острова еще не приходилось видеть, чтобы белые трудились. Много лет тому назад — это помнят старики, — когда на остров пришла большая волна, и сильно гремел гром, и вода поднялась до верхушек пальм[12], у берегов Натуны разбился корабль. Белые с того корабля, выбравшись, отняли у малайцев пищу, выгнали их из хижин, увели женщин. А русские живут тихо, никому не чинят зла. И больше того — пришли собирать ракушки и водоросли!

Покоренный таким поведением русских моряков, Датук взял Бахирева за руку и, пригласив следовать за собой Бударина, Погребного и остальных моряков, повел их к группе малайцев.

— Идем туда, где мы собираем, — говорил Датук. — Там много всего, здесь мало. Одежду, — он показал рукой на кителя и пиджаки, — снимите. Она от влаги и пота преет, быстро изнашивается. Берегите одежду, она Бударин, сам того не желая, очень насмешил малайцев, когда начал показывать им водоросли и спрашивать: «Съедобно?» очень нужна ночью, чтобы защитить тело от москитов, от холода, — сказал он по-малайски.

Малайцы, весело улыбаясь, принялись объяснять морякам, что и как искать. Отмели огласились говором, смехом. Малайцы усердно старались растолковать морякам нехитрые приемы своего промысла. Моряки старательно следовали их советам.

Они с брезгливыми гримасами на лицах отвечали:

— Нет! Будет болеть живот.

А потом начали объяснять, какие водоросли съедобны. И все добродушно смеялись: взрослый белый, оказывается, не знает того, что знают маленькие малайские дети…

Особенно понравился малайцам высокий моряк, кочегар Василий Макаренков. Загорелый до черноты, с одной набедренной повязкой из потрепанного полотенца и обросший большой темной бородой, он напоминал островного жителя. С сумкой через плечо и с заостренной с одного конца бамбуковой палкой-острогой Василий широко шагал и резко подскакивал, когда нечаянно наступал на острый обломок коралла босыми ногами. Нацелившись, быстро что-то накалывал на острие, подносил к лицу, недолго рассматривая, снимал добычу левой рукой и совал в сумку. Он наловчился метко нацеливаться занесенной палкой и бил без промаха. Вскоре его сумка была полна.

Нравился малайцам и Тимофей Захарович, который, не в пример Макаренкову, ходил одетым и почти без разгиба, не отвлекаясь на разговоры, собирал ракушки.

Малайцы об этих моряках говорили:

— Хорошие русские, хорошо работают. Все равно что наши люди. Дружные.

Такие не станут драться между собой, не погибнут нехорошей смертью, как погибли другие белые, их кости и теперь валяются в джунглях.

Моряки тоже видели эти кости.

Однажды, углубившись в лес, они наткнулись на скелеты людей. На обгорелом пне сохранились глубоко вырезанные латинские буквы «S. Т.» и ниже цифры «188…» Это, по-видимому, был обозначен год, последняя цифра заросла. Тут же валялось несколько почерневших морских пуговиц, обломок перержавевшего ножа, застрявший в позвонке скелета. Некоторые черепа были проломлены тупым оружием, в одном проломе торчал острый камень. Все это показывало, что неизвестные моряки погибли насильственной смертью. В тот же день моряки напали на другую находку.

Далеко от берега они нашли хижину, сбитую из корабельной обшивки. На одной из досок были те же буквы «S. Т.», только сохранившиеся лучше. Едва тронули обшивку, как она вся рассыпалась, подняв облако едкой рыжей пыли. Оказывается, доски истлели и держались только на стеблях обвивавших их лиан.

Неподалеку от хижины валялся изрядно поржавевший чугунный котел.

Позже малаец Датук рассказывал:

— Старики говорили: было это давно, когда еще жил отец моего отца… Чужой корабль наскочил на рифы. Моряки высадились, много рома, виски пили, сожгли поселок малайских людей, увели к себе нескольких наших женщин. Потом те моряки поссорились между собой. Завязалась драка, многих они сами убили… Шлюпку сожгли, подожгли и джунгли. Осталось их мало — всего три человека. Однажды они все трое шли тропинкой. Вдруг шедший сзади ударил переднего камнем по голове. Тот упал замертво. Другой вытащил у мертвого из-за пазухи кожаный мешок с деньгами. Затем эти двое бросились один на другого с ножами. Так они и погибли все… Деньги малайцы взяли и бросили в море: то нехорошие были деньги… То были нехорошие белые люди, люди с черными, злыми сердцами, — закончил свой рассказ малаец.

Начался прилив. Вода, пенясь у коралловых рифов, быстро наступала на отмели. Волны с грозным шумом накатывались на рифы; казалось, стреляют орудия или слышатся раскаты грома. В кипевших волнах, резко выделяясь среди белых кораллов, плавали красные, желтые, синие рыбки. Забрав наполненные корзины, связки водорослей, малайцы стали уходить. Моряки тоже пошли, захватив свою добычу.

Вечером в хижину моряков пришел Датук, принес большую корзину убикаю и принялся показывать, как готовить водоросли, ракушки.

Бударин, уже усвоивший несколько слов по-малайски, обращаясь к Датуку, поблагодарил малайца на его родном языке:

— Три манаси…[13]

Эти два слова, произнесенные Будариным, произвели сильное впечатление на гостя.

Тут же начался своеобразный урок малайского языка, заинтересовавший всех моряков. Датуку показывали ракушку, водоросли, лист, палочку или ветку и спрашивали:

— Как это называется?

Датук серьезно объяснял, в свою очередь спрашивая у моряков русские названия того или иного предмета. Лицо Датука было задумчивым: ведь раньше все белые люди, которые бывали на острове, не интересовались его родным языком, никогда не благодарили его, не относились к нему как к равному.

Пламя от очага, то тлея, то разгораясь, освещало дрожащими бликами стены, потолок хижины. И при этом мерцающем свете группа моряков, сидя вокруг Датука, долго вела оживленную беседу. Даже лежащие на постелях больные приподнялись. У Погребного нашелся карандаш, и при свете очага он начал записывать на клочке коры малайские слова и их значение. Быстрее других запоминали значение слов Радченко, Андрианов, Бахирев.

Потом Бударин затянул песню. Его поддержали несколько голосов:

По долинам и по взгорьям Шла дивизия вперед…

И уже в следующую минуту знакомый мотив подхватили все, даже больные и Андрианов, у которого был очень приятный голос. И песня полилась далеко за пределы хижины.

Долго пели в этот вечер. Вспоминали и раздольную украинскую «Распрягайте, хлопцы, коней…»