Перекоп ушел на Юг

В тот день моряки зашли в магазин художественных изделий из кости и меха, — хотелось купить на берегу Чукотки что-нибудь особенное. Боцман решил купить парусник, и именно такой, как у капитана: из мамонтовой кости, с парусами из китового уса, с якорь-цепью, в которой не то что звенья — даже контрофорсы[6] вырезаны и вставлены в каждое звено, будто в настоящей.

Но девушка-чукчанка с комсомольским значком на кухлянке ответила:

— Нет парусников, все уже проданы. Моряки всегда парусники покупают… — Засмеявшись, она добавила: — Хотя и плавают на хороших паровых современных судах.

— Я ведь еще на парусниках плавал, — сказал он, как бы оправдываясь. — Вот хотелось молодость вспомнить, глядя на парусник. Ну что ж, на нет и суда нет… Придется идти на пароход с пустыми руками.

— А вы подождите немного, вон каюр везет новые изделия— может, и парусник будет, — остановила его продавщица.

И действительно, парусник у каюра оказался, да еще какой! Такого красавца редко увидишь. Боцман счастливейшим человеком вернулся на судно. В кают-компании, а затем в столовой все члены экипажа любовались моделью. Приходили посмотреть на нее даже моряки с других судов.

Вот и сейчас боцман вспомнил тот давний день. Судно от работы машины и хода моментами вибрировало и чуть вздрагивало, и он, поднявшись, поправил модель, отодвинул ее ближе к переборке каюты, чтобы не упала.

Борис Александрович часто заходил в радиорубку и нетерпеливо спрашивал радиста:

— Николай Федорович, нет ли сводок Совинформбюро?

— Нет пока. Как только передадут, я сразу занесу вам, — отвечал радист Плиско, поправляя стопку чистых бланков для радиограмм.

Как бы далеко ни находилось судно от родных берегов, благодаря внимательной работе Николая Федоровича коллектив парохода всегда знал все о своем городе и о том, что происходило на Родине и в мире.

По сводкам Совинформбюро, которые ему пачками заносил Плиско (и как только он умудрялся принимать столько!), Борис Александрович рассказывал морякам о напряженных боях под Севастополем, Ленинградом, Москвой.

Вот и сегодня Борис Александрович проводил политзанятия с экипажем.

— Я недавно читал вам сводку Советского Информбюро о поражении фашистских войск под Москвой, о провале гитлеровского плана окружения и взятия Москвы, — говорил Бударин. — Советское Информбюро уже сообщало, что после перехода в наступление, с 6 по 10 декабря, частями наших войск занято и освобождено от немцев свыше 400 населенных пунктов и что наши войска преследуют и уничтожают отходящего противника. И вот, товарищи, вслед за Тихвином, Ельцом и Клином вчера, 16 декабря, наши войска после ожесточенных боев освободили город Калинин.

Никогда, казалось, еще не был таким радостным и воодушевленным Борис Александрович, как сегодня.

— Итак, товарищи, — продолжал он, — отметим на карте освобождение города Калинина. Правда, это нелегко сделать — вся карта уже разрисована кружками!

— Борис Александрович, большую звезду рисуйте, — улыбнувшись, сказала Дуся.

Бударин подал Бердану красный карандаш:

— Нарисуй-ка, брат, звезду покрасивее…

Женя старательно вывел лучи пятиконечной звезды вокруг города Калинина, а рядом звездочками поменьше пометил и другие населенные пункты, указанные в сводке. Все сгрудились у карты.

Моряки хорошо знали о героических подвигах ленинградцев, севастопольцев, гордились подвигами своих собратьев-моряков на Черном и Балтийском морях. Особенно часто в коллективе рассказывали о капитане Смирнове. Этот мужественный человек через вражеский огненный вал на Балтийском море провел свое судно с тысячами женщин и детей, эвакуируемых из Эстонии» Литвы и Латвии. И, когда немецкая торпеда, разорвав сталь, разворотила борт судна, он умело выбросил пароход на мель. Однако и здесь озверевшие фашисты не оставили судно в покое: продолжали бомбить и обстреливать его. Капитан Смирнов спас людей, сам же, смертельно раненный, не покинул мостика. Команда судна вынесла капитана на берег уже мертвым. В Ленинграде мужественного моряка похоронили с воинскими почестями[7].

…Выйдя из столовой, Бахирев окинул однообразную картину океана, и, куда ни вглядывался, всюду лежала безбрежная серая гладь, слегка покоробленная ветром. Но вот послышался гул. Подняв голову, Бахирев увидел темную точку в голубом небе.

— Самолет! — крикнул Илья.

Вскоре уже хорошо можно было различить самолет с красными кругами — японскими опознавательными знаками, — который летел прямо к «Перекопу».

Моряки подняли сигнальные флаги, обозначавшие название судна и его национальную принадлежность, а на втором трюме выложили советский флаг, хотя и кормовой флаг был ясно виден.

Но самолет летел все ближе к «Перекопу», затем лег на боевой курс, и тут с резким визгом полетели бомбы.

— Лево на борт! — подал команду капитан Демидов.,

Матрос Зверев торопливо переложил руль, и судно уклонилось от бомб. Вблизи «Перекопа» поднялось два столба воды и раздался глухой взрыв.

— Что это: невооруженное судно бомбят! Бандиты! — негодовали моряки.

— В укрытие, в укрытие! — громко прокричал матрос Чулынин, передавая распоряжение капитана.

Самолет развернулся и вторично зашел на бомбежку. Отбрасывая на залитую солнцем палубу большую скользящую черную тень, он пронесся, чуть не задев дымовую трубу. Сейчас не оставалось сомнений в том, что летчик прекрасно видит флаг СССР, однако опять на «Перекоп» полетели со свистом бомбы. И как капитан ни маневрировал, как ни уклонялся, меняя курс судна, как четко матросы ни выполняли команды, бомбы легли почти у самого борта.

Сбросив все бомбы, самолет покружился над «Перекопом» и улетел.

В левом борту судна обнаружилась небольшая пробоина, а в трюме — осколок бомбы. На осколке стояло японское клеймо.

Аварийная партия под руководством боцмана Соколова быстро заделала пробоину.

Наступила гнетущая тишина. Затем матросы и кочегары зашумели:

— Разве Япония начала войну с нами?

— Нет, не может этого быть! По радио мы узнали бы об этом, нас непременно предупредили бы из Владивостока.

— Просто Плиско прозевал радиограмму, — безапелляционно заявил Бахирев.

— Да как у тебя язык-то повернулся! — возмутился Друт. — Разве мог Плиско прозевать такую радиограмму? Что же вы думаете, радиограммы прямо так в эфир и посылают? Нет, вызывают по позывным судно и требуют подтверждения о получении. Так и называется это — «дать квитанцию».

Наступила ночь, а люди всё не расходились, взволнованно обсуждали налет.

Вдруг задребезжали звонки и радио донесло: «Объявлена учебная шлюпочная тревога». После проверки знания обязанностей по распоряжению капитана весь состав команды, свободный от вахт, занимался подготовкой шлюпок, на случай высадки экипажа с судна. В шлюпки укладывали консервы, сухари и хлеб, анкерки[8] наполняли свежей питьевой водой, проверяли весла, уключины, паруса.

Повар Олейников, пекарь Гасюк и дневальный, всегда угрюмый, черный, как цыган, Марк Дубинин работали на камбузе, делали лишнюю выпечку хлеба, сушили сухари, готовили котлеты.

Свободные от вахт машинисты и кочегары под руководством Погребного и первого помощника Бударина молча и сосредоточенно устанавливали по бортам судна пустые железные бочки, набивали их промасленной паклей, чтобы можно было, если повторится налет, поставить дымовую завесу. В начале войны торговые суда дымовыми шашками еще не оснащались.

Капитан и первый помощник радировали во Владивосток о налете на судно японского самолета. В тот же день около двадцати двух часов из порта была получена ответная радиограмма. В ней предлагалось «изменить курс с расчетом пройти под прикрытием острова Натуна, а затем повернуть на запад и взять курс на Сингапур», где стояли советские суда и находился советский консул. Там следовало уточнить курс судна и в зависимости от обстановки продолжать рейс по назначению — на Яву. В радиограмме предлагалось информировать пароходство ежечасно.

В радиограмме сообщалось также, что Советский Союз находится в мирных отношениях с Японией, что о нападении японского самолета на «Перекоп» доложено нашему правительству, а Советским правительством заявлен протест Японии.

Всю ночь «Перекоп» шел в сторону Большой Натуны с полным затемнением.

Демидов ни на секунду не покидал командного ходового мостика. Впередсмотрящие зорко вглядывались в темь южной ночи, но не было видно ни огонька, ни силуэта корабля. Лишь небо, как всегда, мерцало крупными южными звездами. Но, как моряки ни искали знакомых с детства звезд, отыскать их здесь не могли — слишком далеко зашли они от родных мест. Кругом были звезды незнакомые, не свои. Лишь у самого горизонта на севере чуть-чуть угадывалась Полярная звезда.

Бахирев и его напарники — кочегары Стыврин и Агарков, сменившись с вахты, долго не уходили в каюты: было душно и тело покрылось потом. К ним подсели машинисты — весельчаки Будоян и Анипко, затем подошел Бударин и тихо, словно боясь нарушить тишину, сказал:

— Что же, хлопцы, сумерничаете? Пора спать. Идите отдыхайте. Пока есть возможность, берегите силы, мы ведь не знаем, что нас ждет.

— Успеем, выспимся, — ответил Стыврин.

— А сами что не отдыхаете, Борис Александрович? Почти сутки на ногах, — заметил машинист Анипко. — И стармех тоже все время в машинном отделении, все что-то проверяет, а ведь уже проверили всё. И капитан— на мостике. Ведь и вам силы нужны.

— Ну, мы — другое дело, нам так положено, — улыбнулся Бударин. — Мы в спокойное время можем маленько и днем прикорнуть. А вам вахты стоять… Так что отдыхайте, пока спокойно. Чего доброго, на рассвете опять непрошеные гости пожалуют. Очень уж коварна эта японская военщина, от нее всякой пакости и провокации можно ждать.

ГИБЕЛЬ ПАРОХОДА «ПЕРЕКОП»

Солнечно. Небо чистое. Кругом беспредельная морская синева. Вздымаются и опускаются океанские волны — мертвая зыбь: видимо, на севере прошел большой шторм. Вдали на горизонте тонкой полоской темнеет остров — это, верно, и есть Большая Натуна. Судно слегка покачивало.

Демидов распорядился выставить посты наблюдения на носу, на корме и на фок-мачте.

Весь экипаж был в напряженном состоянии.

В 12 часов Иван Степанович Андрианов сдал вахту Марку Владимировичу Друту. Доложив находившемуся неотлучно на мостике капитану о том, что вахта сдана, Андрианов зашел в штурманскую, чтобы сделать запись в журнал, и вдруг услышал голос матроса Нечаева:

— От оста на судно летят самолеты; шесть штук!

Взглянув на часы, Андрианов записал:

«12 часов 05 минут появились самолеты. Объявлена тревога».

Снял с карты широту и долготу. Выскочил на мостик и продолжал записывать на бумаге: «От оста шесть самолетов, на высоте 300–400 метров, идут прямо на судно. Хорошо видны и различимы японские опознавательные знаки».

Андрианов не ошибся: это действительно были японские бомбардировщики. Вслед за первыми шестью самолетами снова появилось шесть и еще шесть.

Андрианов подумал: «Гады! Сколько же их налетело! Видят безоружное судно и бросаются, как взбесившиеся собаки. Обнаглели, гады! Это же пиратство, беззаконие Ни в какой здравый рассудок не укладывается. Мы ведь не воюем с ними!»

На какую-то минуту-другую самолеты скрылись, но вот снова послышался шум моторов за кормой судна. Через несколько секунд моряки увидели, что бомбардировщики легли на боевой курс.

По всему судну резко задребезжал звонок тревоги. Моряки мгновенно разбежались по своим местам.

Кочегар Макаренков выскочил на трап из кочегарки. Следом за ним стремительно поднялся и Стыврин, всегда такой медлительный, уравновешенный. По тревоге их сменили у котлов, и они направились, как им было указано, на палубу, к огромному, связанному из манильского троса пластырю, которым закрывают пробоину под водой.

Радченко спустился в кочегарку. Видя, что, оставшись у котлов один, Бахирев обливается потом, он принялся шуровать уголь в топках. Пламя с гулом вырывалось из раскрытой топки, на миг освещая то полуобнаженный торс Бахирева, то накрученное на голову мокрое полотенце. Но едва только он закрывал дверцу топки, как снова все погружалось в темноту.

— Что там? — спросил Бахирев.

— Самолеты налетели на судно! — крикнул Радченко, забрасывая новую порцию угля.

Коренастый, невысокий, всегда чуть медлительный, Радченко вмиг преобразился у топок, работал легко и быстро. Потное лицо его то освещалось, то покрывалось тенью, круглые глаза блестели.

— Японские? — переспросил Бахирев.

Радченко не успел ответить. Раздался взрыв, судно резко вздрогнуло, а в машине погасло электричество. Стало темно. Бахирев понял, что в судно попала бомба. «Вероятно, наверху хлопцам трудно приходится», — подумал он, а вслух выругался:

— Чувствуешь? Японские пираты бомбят… — И еще лихорадочнее заработал лопаткой.

Андрианов стоял на мостике, машинально считал сброшенные бомбы. Демидов резко отдавал команду, а матрос Василий Зверев, стоявший у штурвала, торопливо перекладывал руль. Судно описывало зигзаги, уклоняясь от бомб. Кругом рвались бомбы, подымая огромные всплески воды, поминутно обрушивающиеся на судно. От визга и взрыва бомб стоял адский шум, трудно было что-либо услышать, и Василий Зверев, скорее по шевелившимся губам, нежели по крику, догадывался о командах, отдаваемых капитаном. Он с огромным напряжением быстро перекладывал штурвал то вправо, то влево. По мокрому лицу его катился пот, заливая глаза, но Василий не мог даже подумать о том, чтобы оторвать руку от штурвала, вытереть лицо.

Одна бомба с визгом и грохотом ухнула в подшкиперскую, около брамшпиля. Вспыхнул пожар, вырвалось желтое пламя, всю носовую часть парохода заволокло дымом. Языки огня взметнулись высоко над судном.

Боцман Соколов, кочегары Стыврин, Анипко и Рева безжизненно распластались на палубе. Их убило разорвавшейся бомбой. Рядом с ними валялся пожарный шланг. Михаил Панфилович, крепко зажав в руке брандспойт, лежал с открытыми стекленеющими глазами. Пущенная под напором вода хлестала длинной упругой струей.

Сбежав с мостика, Андрианов с трудом высвободил из окоченевшей руки Соколова шланг; казалось, и мертвым боцман не хотел уступать своей обязанности другому. Третий помощник направил струю воды в огонь. С другого борта, из другого шланга тоже била струя воды в очаг будущего пожара. В этот момент на лебедках второго трюма разорвалась еще бомба. Воздушной волной Андрианова с силой отбросило в сторону, и он упал плашмя. Левая рука его была перебита. Кровь текла из руки, ушей, рта и носа. Превозмогая невыносимую боль, Андрианов поднялся и, шатаясь, взялся за брандспойт. Но вода не шла. Он хотел крикнуть на мостик, чтобы позвонили в машину, узнали, что случилось с насосом, почему не идет вода. Но мостика уже не было. На его месте виднелась лишь бесформенная груда скрюченного, свернувшегося железа.

Самолеты продолжали бомбить судно.

— Восемьдесят восемь, восемьдесят девять, девяносто бомб, — машинально подсчитывал взрывы Андрианов.

Еле держась на ногах и обливаясь кровью, он побрел на спардек и только поднялся по трапу, как увидел неподвижно распростертого Алексея Зорина. Живот у машиниста был разворочен осколком, вид моряка был ужасен, бледное лицо его исказили судороги.

Увидев помощника капитана, Зорин еле слышно прошептал:

— Помоги, Иван Степанович…

— Сейчас, сейчас, Алексей, потерпи, дорогой, побегу позову Евдокию Васильевну…

Медленно окинув потухающим взглядом Андрианова, Зорин прошептал:

— И вы ранены тоже… Вот и смерть… И от кого!.. — И из его глаз покатились слезы.

Восемнадцать самолетов кружилось над судном, непрерывно сбрасывая бомбы. Недалеко от «Перекопа» плавала перевернутая шлюпка, за которую цеплялись измученные люди. Самолеты расстреливали их в упор.

Андрианов вбежал в медпункт.

— Евдокия Васильевна, — закричал он, — там, на спардеке, Зорин умирает… Зорин умирает… Перевяжите его!..

Евдокия Васильевна была бледна, губы ее дрожали.

— У меня бинтов нет, — растерянно ответила судовой медик Костюк.

И, обращаясь к буфетчице Рахмановой, распорядилась: — Несите простыни, режьте на бинты…

Евдокия Васильевна поспешила на спардек, но вскоре вернулась оттуда: помощь ее не понадобилась— Зорин был мертв…

Судно дрогнуло. Это опять в носовую часть попала бомба. «Перекоп» еще больше зарылся носом в воду. Послышалась команда Демидова:.

— Всем оставить судно!..

Услышав голос капитана, члены экипажа выбежали из медпункта на палубу. Здесь Байдаков и Друт вместе с матросами спускали шлюпку, усаживая в нее четверых раненых. А заметив женщин и раненого Андрианова, Байдаков крикнул:

— Быстрее прыгайте в шлюпку!

Но едва люди вскочили в нее, как рядом раздался новый взрыв. Тали перебило, шлюпка упала на воду и перевернулась, накрыв всех сидевших в ней.

Не теряя самообладания, Андрианов пробовал вынырнуть на свет, но каждый раз больно ударялся о шлюпку. Дышать было нечем. Он начал захлебываться, силы его слабели. В голове мелькнула мысль: «Что же это, неужели гибель?..»