Увидев девочек на пороге кухни, женщины смолкли, и Поля перестала стучать.

— Где, барышни, прогуливаться изволили? — поджав губы, спросила Катерина.

Девочки молчали.

Поля, грузно ступая, подошла к Марийке и дёрнула её за ухо:

— Горечко моё окаянное! Где шатаешься, говори! Докторша в обморок чуть не падает — полный час вас по всем дворам ищем!..

Катерина бросилась к Лоре.

— А ноги-то мокрые, захрыстанные! И без гетров ходила! — всплеснула она руками и принялась стаскивать грязные калоши с Лориных ног…

Лору увели в комнаты, раздели догола, напоили малиной, уложили в постель и накрыли двумя ватными одеялами, чтобы пропотела.

А Марийке мать надрала уши, чтобы неповадно было в другой раз таскать за собою хозяйских дочек.

Марийка заплакала. Ей очень хотелось есть, но она не притронулась к обеду.

Постояв с минуту посреди кухни, она, всхлипывая, пошла за занавеску и легла на кровать носом в подушку.

Только здесь, в тесном углу за занавеской с синими петухами, она чувствовала себя дома. Наплакавшись досыта, она хотела было подняться и взять в шкафу кусок хлеба, как вдруг услышала шаги. Кто-то вошёл в кухню и начал обтирать ноги о половик.

— Вечер добрый, Пелагея Ивановна, — раздался весёлый голос.

«Саша пришёл!» — подумала Марийка.

— А что ж это кучерявой не видно? — спросил Саша.

— Обиделась наша принцесса. Мать её за уши потаскала, — усмехнулась Катерина.

Саша приподнял занавеску и присел на краешек кровати.

— Не плачь, Машенька, — сказал он ласково и погладил Марийку по волосам, — обойдётся. Будет и на твоей улице праздник…

Марийка начала сильнее всхлипывать.

— Я её с собой к вам не звала, она сама увязалась, — пробормотала она, заикаясь от слёз, стоявших в горле, — чем же я виновата?

— Ты на мать не сердись, — тихо сказал Саша, — думаешь, ей легко приходится? Ведь она подневольный человек… Ну, хватит реветь, всю кухню в слезах потопишь…

— Саша! — крикнула Катерина. — Идите, вас Григорий Иванович спрашивают. Офицер свои книги принёс и вас дожидается.

Саша пошёл в комнаты. Через минуту Марийка встала, пригладила волосы и пошла вслед за ним. Ей хотелось быть поближе к Саше, а заодно и посмотреть, какие книги у офицера.

Докторша лежала на диване с большой жёлтой грушей в руке. Доктор ходил по комнате, а Саша-офицер сидел за роялем и играл «собачий вальс».

Увидев переплётчика, офицер встал из-за рояля и переложил со стула на стол большую пачку книг, перетянутую бечёвкой.

Переплётчик развязал бечёвку и начал осматривать растрёпанные книжонки в захватанных бумажных обложках.

Оба Саши стояли рядом — Саша-переплётчик и Саша-офицер.

Марийка смотрела на них и думала:

«Наш Саша хоть и попроще одет, а куда лучше. Докторшин Сашка рыжий и лицо противное. А если бы нашего в военную форму одеть, он бы красивее всех был…»

Оба Саши стояли рядом — Саша-переплётчик и Саша-офицер.

Для того чтобы подольше не уходить из комнаты, Марийка выдвинула буфетный ящик и притворилась, будто что-то там ищет.

Перебирая книги, Саша-переплётчик читал вслух заглавия. Заглавия были не совсем понятные: «Женщина-сфинкс», «Вальс смерти», «Дневник герцогини», «Убийство в башне Беланкур»…

— Вы все эти книги хотите переплести? — спросил Саша у офицера.

— Все.

— Каждую порознь или все вместе?

— Каждую отдельно.

— В сафьяновые переплёты или в коленкор?

— Пожалуй, в коленкор.

— С золотым тиснением и с уголками?

— Обязательно.

— С кожаными уголками?

— Пожалуй.

Саша сложил книги стопкой, старательно обвязал бечёвкой и похлопал ладонью.

— Уж вы простите, господин прапорщик, а я, по правде сказать, думаю, что на такую литературу жалко тратить коленкор.

— То есть как это? — спросил Саша-офицер краснея. — Ваше дело, мне кажется, переплетать книги, а не судить о них.

Саша-переплётчик улыбнулся.

— Может, и так, — сказал он, — но только мы этакие книжки прямо в макулатуру сваливаем, в угол, а потом продаём лавочникам по копейке за фунт, на завёртку селёдок.

Переплётчик ещё раз хлопнул ладонью по книгам и пошёл к дверям. Офицер оторопело смотрел ему вслед и сразу даже не нашёлся, что сказать.

— Да как он смеет! Мерзавец! Нахал! Распустили на свою голову!.. — завизжала докторша, вскочив с дивана.

Доктор молча улыбался.

Марийка с грохотом задвинула буфетный ящик и помчалась на кухню. Она хоть и плохо понимала, о чём спорили в столовой, но ей ясно было, что Саша здорово отделал офицера, которого она не любила.

Зима в подвале

После оттепели опять наступили холода. Полянку всю замело снегом. Старый дворник чуть ли не целый день расчищал панели; Машка и дворничиха помогали ему скалывать лёд.

Во дворе было пусто. Подвальные ребята сидели дома, потому что боялись мороза: у кого не было валенок, у кого — полушубков. Дети из верхних этажей проводили дневные часы в гимназии, и только толстый Мара выходил иногда во двор с деревянной лопаткой и салазками.

Поверх заячьей шапки у него был надет башлык, туго перетягивающий его толстые румяные щёки, на ногах — шерстяные рейтузы и резиновые ботики с застёжками, на руках — варежки с тесёмками, продетыми в рукава. Ему было трудно двигаться в тяжёлой, длинной шубе. Стукнет он несколько раз лопаткой по снегу, постоит с минуту у крыльца, вздохнёт, оглядит заснеженный двор, полный галок, и пойдёт обратно в дом, волоча за собой по каменным ступенькам новенькие салазки.

В свободную минуту Марийка бежала в подвал к горбатой Вере, которая хворала всю зиму.

Полуцыган вот уже несколько месяцев, как работал в военном госпитале. Семье его жилось полегче.

В огромной печке всегда пылал огонь и в чугуне варилась картошка.

Тараканиха давно уже перестала давать работу на дом. Длинная Наталья ходила в военный госпиталь мыть полы.

Больная Вера лежала на кровати, выдвинутой из тёмного угла к окошку. У Веры болела спина, и поэтому под горб ей подкладывали большую подушку в розовой наволочке.

— Все косточки у меня ноют, — часто жаловалась она тоненьким голоском.

— Доктора бы позвать надо, — угрюмо говорила Наталья. — Вот отец выберется, сходит к Григорию Ивановичу, попросит его зайти.

Вера бывала очень рада, когда к ней приходили Марийка и Машка. Машка рассказывала новости, а Марийка читала вслух какую-нибудь из Лориных книг.

Вера слушала, откинувшись на розовую подушку. В тоненьких пальцах её мелькал железный крючок. Она вязала кружево из катушечных ниток.

Когда начинало темнеть, возвращался из школы Сенька. Пальтецо у него было расстёгнуто нараспашку, глаза блестели. Он бросал книжки на стол и красными отмороженными руками вытаскивал из карманов стеклянные трубки, гвозди, какие-то пузырьки, — всё, что он наменял в школе.

— Ух ты, до чего ж холодно! Картошка сварилась? А я сейчас в госпиталь к маме забегал. Раненых там сколько! Даже в коридорах кровати стоят: солдаты все забинтованные, стонут. Сестрица Фаина Петровна мне три пузырька подарила, сейчас буду новый опыт делать: берётся соляная кислота и нашатырный спирт…

Слова быстро, словно горох, сыпались из Сенькиного рта. Он неумолчно что-то рассказывал, давился горячей картофелиной и, даже не сняв пальто, начинал возиться с опытом у плиты. Машка снимала с печки чугун с картошкой и, ловко слив горячую воду, ставила его на стол.

— Там, на полке, кислая капуста стоит, — говорила Вера.

Ребята уплетали горячую, круто посоленную картошку. Вере ставили её порцию на стул возле кровати.

— Если б я была богатая, — говорила Машка наевшись, — я бы каждый день себе жарила картошку на постном масле. До чего ж это вкусно!

— Теперь не нажаришься, — отвечала Вера: — масло с каждым днём дорожает, ну прямо скачут цены…

Крючок быстро мелькал в её тоненьких, сухих пальцах, и она была похожа на маленькую рассудительную старушку.

Вечером приходили домой из госпиталя Полуцыган и Наталья. Они приносили в медных котелках кашу или клейкий перловый суп.

— Господи, и что ж это делается на свете! — рассказывала Наталья. — Сегодня опять эшелон раненых привезли. Слепые, глухие, кто без рук, кто без ног… Глядеть на них страшно! Сколько эта война проклятая народу загубила!.. У нас в четырнадцатой палате один солдатик лежит с простреленным животом. Ну молоденький, прямо мальчик. Мучается, бедняга, третьи сутки, криком кричит. Я там пол мыла… Сама тряпку выкручиваю и плачу…

Как-то в один из таких вечеров Марийка сидела в подвале возле Вериной кровати и мастерила из тряпок куклу.

Вера вязала своё бесконечное кружево. За последнее время она ещё больше побледнела и всё чаще жаловалась на боль в спине.

— Марийка, а Марийка, ты что ж сегодня книжку не принесла? — спросила Вера, опуская на одеяло вязанье.

— Принесла, — сказала Марийка. — Я на ней сижу. Сейчас будем читать. Интересная!..

Но читать им на этот раз не пришлось. Дверь открылась, и вошли Полуцыган и Наталья.

— Ну, дочка, как дела? — спросил печник у Веры, сунув ей пряник.

— Ничего, помаленьку, — ответила Вера и посмотрела на отца своими большими, серьёзными глазами.

— А мы сейчас у доктора были. Он обещался сегодня зайти. Посмотрит тебя, лекарства хорошего даст, — сказала Наталья. — Надо хоть пол подмести… Ишь, намусорил, химик несчастный…

Сенька схватил веник и начал подметать.

Прошло полчаса. Доктор не приходил.

Вера сидела на кровати в чистой рубашке и вздрагивала от каждого стука.

— Да что ж это он не идёт? — спрашивала она ежеминутно.

— Сбегай, Марийка, домой, погляди, может, гости пришли, — сказала Наталья.

Марийка накинула платок и побежала домой. Доктор стоял в передней и разговаривал с Сашей-офицером.

— Ты не уходи, — говорил он, надевая калоши, — я сейчас вернусь, только зайду к нашему печнику, посмотрю его девочку.

Марийка выскочила с чёрного хода и побежала обратно в подвал.

— Идёт!.. Идёт!.. — крикнула она ещё с порога. — Он одевается, и чемоданчик уже в руке…

И правда, за дверью скоро послышались шаги. Это доктор осторожно спускался по скользким ступенькам.

Марийка юркнула за лежанку. Она боялась, что если доктор увидит сё в подвале, то сейчас же велит бежать домой.

Полуцыган распахнул дверь.

— Ну, как дела? Покажите-ка вашу больную, — сказал доктор громким весёлым голосом.

Он снял шубу и положил сё на табуретку, а чемоданчик с инструментами поставил на стол.

Вера всё ещё держала вязанье в руке и испуганно улыбалась.

— Снимите рубашку, — сказал доктор.