Ассимиляция

– Но стоит ли нам верить биологу? – спросил Контроль. В голосе его звучала растерянность.

– А мне ты веришь? – спросила Грейс. – Я тоже видела странные звезды в ночном небе. Видела в нем трещины и смещения. Я ведь три года здесь прожила.

– Тогда скажи мне, Грейс, почему солнце светит, почему мы видим звезды и луну? Как такое может быть, если мы не на Земле?

– Это не главный вопрос, – заметила Кукушка. – Во всяком случае, для организмов, которые так мастерски камуфлируются.

– Тогда что? – воскликнул вконец уже растерявшийся Контроль, будучи не в силах вместить всю масштабность этой мысли, и Кукушке вдруг стало его жалко.

– Главный вопрос, – начала Грейс, – состоит в том, какова цель этого организма или организмов. И как мы будем здесь выживать.

– Мы знаем, какая у них цель, – мрачно заметил Контроль. – Убить нас всех, трансформировать нас, избавиться от нас, вот что! Именно об этом мы стараемся не думать, верно? Что утаивают от нас директриса, ты, – он ткнул пальцем в сторону Грейс, – и Чейни, и все остальные? Простую мысль: оно хочет убить всех нас.

– Думаешь, мы не обсуждали это тысячу раз? – воскликнула Грейс. – Думаешь, не перемалывали все это, пытаясь вырваться из замкнутого круга?

– Люди постоянно, сами того не осознавая, демонстрируют определенные паттерны поведения, – заметила Кукушка. – У организма может быть цель, но одновременно он может демонстрировать паттерны, имеющие к ней мало отношения.

– Тогда что же это, мать вашу? – прорычал Контроль, как загнанное животное. – Что, черт побери?

Кукушка взглянула на Грейс, та быстро отвернулась. Контроль был еще не готов для восприятия этой информации. Она пожирала его изнутри. Надо отвлечь его чем-то конкретным.

– Здесь вырабатывается и расходуется огромное количество энергии, – сказала она. – Если граница представляет собой некое подобие мембраны, в какой-то ее точке может случиться выброс этой энергии. Только подумай о том, как предметы исчезают, вступив в контакт с границей.

– Но ведь на самом-то деле они не исчезают, правда, Кукушка? – заметила Грейс.

– Думаю, нет. Скорее, их куда-то перебрасывает.

– Куда? – спросил Контроль.

Кукушка пожала плечами, вспоминая о путешествии в Зону Икс, о разрушениях, которые там видела. Города превратились в руины. Реальность это или нет? Может быть, это и есть ключ? Или это просто иллюзия?

Мембраны и измерения. Ничем не ограниченное пространство. Безграничные запасы энергии. Манипуляции с молекулами, не требующие никаких усилий. Непрестанные попытки трансформировать человека в нечеловека. Способность переместить целую биосферу в другое место. Сейчас, если тот внешний мир еще существовал, там до сих пор посылали радиосигналы в космическое пространство и следили, не поступит ли ответ, свидетельствующий о существовании разума в одном из уголков Вселенной. Но Кукушка сомневалась, что эти послания кто-то получал. Земляне ограничены собственным пониманием разума. Что, если существует другой способ общения? Что, если инфекция была посланием, симфонией ясности? Но для чего? Может, так они от нас обороняются? Или это своеобразная форма коммуникации? Если да, то мы не получили их послание, не смогли и никогда не сможем его расшифровать, потеряв его при трансформации. Человечеству придется довольствоваться банальными ответами благодаря отсутствию воображения, благодаря тому что человеческому существу не под силу представить, что происходит в голове баклана, или филина, или кита, или шмеля.

Хотела ли она смириться с этим недостатком и был ли у нее выбор?

Сгустились сумерки, близилась ночь, последние отблески света расчертили пейзаж длинными тенями. Из окна было видно, что от более низких строений остались одни фасады: разбитые и разрушенные останки блочных домов без крыш, сплошь увитые плющом, сквозь который изредка просвечивали пятна побелки, постепенно тускнеющие, сдающиеся под напором моря спутанной зелени. Посреди этого неухоженного пространства – ряд маленьких крестиков, воткнутых в землю. Могилы свежие, наверняка этих умерших похоронила Грейс. Возможно, она солгала и за ней на остров последовала группа людей, лишь для того, чтобы встретить печальную судьбу, которой удалось избежать Грейс. Кукушке удалось подслушать почти весь разговор между Контролем и Грейс, и она уж была готова вмешаться, если бы Грейс не отвела ствол от его головы. Теперь никто бы не смог усыпить ее или накачать наркотиками против собственной воли. Не так она устроена. Уже нет.

Ей совсем не нравился этот вид из окна, она испытывала некий инстинктивный дискомфорт, глядя на разбитую дорогу, эти «царапины» на склонах лесистых холмов, которые вечером в свете солнца больше походили не на вырубки, а на следы какого-то насилия. Другое окно смотрело на море, спокойные его воды и материк вдали, и все выглядело нормально и, возможно, даже обыденно, но вот только с этого расстояния вряд ли можно разглядеть разгромленный конвой. Маленькие крестики. Конвой… Здесь, за всеми тайнами, крылась еще одна, она преследовала Кукушку, не давала покоя, маячила где-то на границе восприятия.

За спиной у нее продолжали разговаривать Грейс и Контроль, но Кукушка уже не слушала. Все их разговоры ходили по кругу, образуя петлю-ловушку, которую Контроль сам создавал, чтобы в нее угодить, чтобы окопаться, вырыть рвы и держать оборону. Как такое возможно, как это произошло и почему – этими вопросами он приводил и себя, и Грейс просто в бешенство, прекрасно понимая, что никогда не получит внятного ответа, никогда ничего не узнает.

Она подумала, что, наверное, стоило бы отнестись к его страданиям с бо́льшим уважением, но ей было очевидно, к чему они ведут – к тому же, что и все остальное в жизни человеческих существ: к необходимости принять решение, что же делать. Что мы будем делать дальше? Куда двинемся от этой отправной точки? Как нам двигаться вперед? Какова теперь наша задача? Словно цель решает все, помогает выявить очертания того, что пока остается неизвестным или потерянным, и чистым усилием воли вызвать его, заставить появиться, вернуть к жизни.

Даже биолог занималась этим, наугад создавая модель из всего, что только под руку попадется – связывая странное поведение филина с пропавшим мужем. В действительности это могло быть свидетельством или последствием некоего совершенно иного ритуала. Каприз экологии или Зоны Икс, имеющий к ней лишь косвенное отношение или даже вообще никак с ней не связанный – а это значило бы, что ее записки о филине так же далеки от сути, как и изыскания БП&П. Ты можешь знать о предмете все – и никогда не понять, почему он устроен именно так.

Притягательность острова была связана именно с его отрицанием всякого «почему» – и для биолога, и, как догадывалась Кукушка, для Грейс, прожившей здесь три года наедине с тайной, разъедавшей ее изнутри. Разъедавшей ее до сих пор, и даже присутствие компаньонов не снимало этого напряжения. Кукушка наблюдала за ней из окна и гадала: не скрывает ли Грейс от них некую важную информацию? Она была все время настороже, вся какая-то дерганая, а ее очевидные проблемы со сном прозрачно намекали на некое отдельное, хранимое в тайне «почему».

В этот момент Кукушка почувствовала, что ее отделяет от них огромная дистанция, словно знание о том, как далеко они от Земли, как идет здесь время, безжалостное, но способное прощать – словно это знание оттолкнуло их от нее, и теперь она смотрела на них через границу, подглядывала сквозь мерцающую дверь, пока эти двое, едва заметные вдали, сидели лицом к лицу, поглощенные своим демонстративно оживленным спором. Когда же эта болтовня приведет их к каким-то выводам и что делать, если сама она не поверит в эти их выводы?

– Какую роль в этом играла БП&П? – спрашивал Контроль у Грейс.

Держится безопасной почвы, подумала Кукушка. Вопросов, от которых у него в мозгу не будут взрываться галактики при мысли, что Южный предел стал бастионом Зоны Икс, а люди превращаются в странных существ с целью, ведомой разве что швам в небесах.

– Директору определенно ничего не было известно, – ответила Грейс. – Их вмешательство, все эти их расспросы могли непреднамеренно послужить спусковым крючком.

– Остров не был приоритетом, потому что в Центре уже знали, что здесь творится, – заметил Контроль. – Они уже знали, что нашла бы здесь экспедиция.

– Да какая теперь разница? – Грейс снова переглянулась с Кукушкой. Контроль снова наливался праведным гневом, оживлял в памяти старые битвы, которые, как она подозревала, и тогда были бессмысленны.

– Центр с самого начала держал это в тайне. Центр похоронил это все, похоронил остров, но продолжал посылать экспедиции сюда, в это… в эту гребаную дыру, где все не так, как должно быть, в эту срань, которая убивает людей, даже не давая им гребаного шанса побороться, потому что оно всегда, в любом случае, побеждает, и… – Контроль просто не мог остановиться. Да и не собирался. Он мог лишь сделать паузу, отдышаться и продолжать в том же духе.

А потому его остановила Кукушка. Опустилась перед ним на колени, осторожно взяла у него письмо биолога и ее журнал. Потом нежно обняла Контроля за плечи и держала, а Грейс даже отвернулась от смущения или зависти – может, и ей хотелось, чтобы хоть кто-то ее утешил. Он задергался в объятиях Кукушки, а она держала, чувствуя исходящее от него тепло, и постепенно Контроль обмяк, успокоился, перестал сопротивляться, легонько обнял ее, потом прижал к себе, а она не произносила ни слова – ровным счетом ничего, потому что, сказав что-либо, унизила бы его, а он был ей для этого слишком дорог. К тому же молчание ничего ей не стоило.

И вот когда он затих, она убрала руки, встала и посмотрела на Грейс. Один вопрос до сих пор оставался незаданным. Гнездящиеся птицы умолкли, кругом никаких звуков, кроме шума волн и ветра, кроме собственного дыхания. А Грейс катала носком ботинка банку с фасолью.

– Скажи, Грейс, а где сейчас биолог?

– Это не важно, – заметил Контроль. – Не имеет значения. Может, превратилась в муху или птицу. Или во что-то другое. А может, умерла?

Грейс рассмеялась, как-то нехорошо, и Кукушке это не понравилось.

– Грейс?.. – Нет, на этот раз ей не отвертеться от ответа.

– Она определенно еще жива.

– Но где она?

– Где-то там.

Издалека донесся гул. Он нарастал, свидетельствуя о приближении чего-то мощного, тяжеловесного и целенаправленного, и Кукушка почувствовала, как в голове что-то становится на место – понимание, от которого уже не отгородиться, которое нельзя отменить.

– Не где-то, Грейс.

Теперь Грейс испуганно кивала. Этого она никак не могла сказать им, это было самой невероятной из всех вещей, которую она до сих пор утаивала.

– Биолог приближается. – Возвращается туда, где некогда гнездился филин. Возвращается туда, где теперь стоит ее двойник. Этот звук. Он становился все громче. Треск ветвей, треск древесных стволов.

Биолог спускалась со склона холма.

Во всем своем чудовищном великолепии.

Кукушка смотрела на это из окна. Биолог вытекла из ночи, ее тело переливалось, вплетало себя в реальность, проявляясь в волне мерцания, накрывшей лесистый склон. Нечто огромное с треском скользило вниз, унося с собой вырванные с корнем деревья, ветви и щепки, накатывало огромным и мощным светящимся в ночи валом, прожигающим в темноте полосу изумрудного сияния. И еще о приближении биолога возвещал густой запах: соленой морской воды и нефти с примесью острого аромата какого-то размолотого растения. А звук, который она производила: словно столкнулись ветер и море, и все содрогнулось, и на этом фоне вибрировал громкий стон. Словно ищущий. Вопрошающий. Средство коммуникации или сопричастности. Кукушка узнала это чувство, она понимала его.

Склон холма словно ожил и сползал вниз к берегу, медленно и равномерно, точно поток лавы. Это вторжение. Эти клочья тьмы, постепенно складывающиеся в мощные очертания на фоне темноты ночного неба, подсвеченные отражениями облаков, среди океана лесных теней.

Оно накатывало прямо на маяк, эта немыслимая масса, этот левиафан, каким-то непостижимым образом бывший здесь и одновременно не здесь, и Кукушка, стоя у окна, ждала его приближения, а Грейс и Контроль кричали ей, чтобы она немедленно отошла, чтобы бежала отсюда, но она не слушалась, не позволяла им оттащить себя от окна, стояла, приникнув к нему, как капитан корабля, наблюдающий за тем, как надвигается чудовищной силы буря и волны поднимаются все выше и все ближе к иллюминатору. Грейс и Контроль бросились наутек, вниз по лестнице, и тут огромная туша заслонила собой окно, а затем начала ломиться в дверь, кирпич и камни трескались, рассыпались в пыль. Оно навалилось на маяк, и он устоял, но надолго ли?

Пение звучало так громко, что слушать его стало невыносимо. Оно походило то на низкий звук виолончели, то на гортанное пощелкивание, то на зловещий похоронный стон.

Оно широко раскинулось перед Кукушкой, слегка подрагивая размытыми водянистыми краями, уходящими куда-то в иное пространство. Гора, в которую превратилась биолог, придвинулась почти к самому подоконнику, так близко, что Кукушка могла бы спрыгнуть на то, что заменяло ей спину. Некое подобие плоской и широкой головы, без шеи, врастающей прямо в торс. К востоку от маяка – нечто вроде огромной кривой пасти, бока отмечены темными выступами, как у синего кита, с них свисают засохшие водоросли, судя по всему, ламинарии, от них исходит ошеломляющий запах океана. К спине присосались сотни зеленовато-белых моллюсков, похожих на миниатюрные кратеры, – следы времени, проведенного неподвижно, глубоко под водой, времени, проведенного за блужданием в глубинах собственного исполинского мозга. На шкуре биолога виднеются бледные шрамы – следы схваток с другими чудовищами.

У существа было множество широко распахнутых светящихся глаз, похожих на цветы или морские анемоны, целый цветник из множества глаз – одни похожи на человеческие, другие как у рептилий, третьи примитивные, словно глаза насекомых, – разбросанных по всему телу, живые созвездия, вырванные из ночного неба. Ее глаза. Глаза Кукушки. Уставились на нее обширными немигающими скоплениями.

Пока оно вламывалось на нижние этажи, точно что-то искало.

Пока оно пело, и стонало, и выло.

Кукушка высунулась из окна, протянула руку и протолкнула ее сквозь мерцающий слой, этот свет, указывавший на то, что биолог могла находиться в нескольких местах одновременно. Все равно что касаться поверхности пруда, по которому расходятся круги, в стремлении узнать, что там, внутри… И вот ее пальцы нащупали скользкую толстую кожу среди этих глаз, ее глаз, взирающих на нее. Она опустила уже обе руки, ощутила прикосновение толстых грубых ресниц, медленно обвела пальцами изогнутые гладкие и шероховатые поверхности. Так много глаз. В этом множестве Кукушка узнавала собственные глаза, видела то, что видели они. Она видела себя, стоящую у окна и смотрящую вниз. Между ними двумя пробежало нечто глубинное, не нуждающееся в словах. В этот момент она понимала биолога как никогда прежде, несмотря на общие воспоминания. Пусть ее забросило на неведомую планету вдалеке от дома. Пусть перед ней была ее же инкарнация, значение которой она не осознавала полностью, и все же… была связь, было узнавание.

В ней не было ничего чудовищного – лишь красота, лишь великолепие дизайна, свидетельство сложного построения – от легких, которые позволяли этому созданию жить в море и на суше, до огромных жаберных отверстий по бокам, которые сейчас были плотно закрыты, но непременно откроются, начнут дышать и втягивать морскую воду, стоит биологу оказаться в океане. Все эти глаза, все эти маленькие озерца, все эти оспины и выпуклости, эта толстая упругая кожа. Животное, организм, никогда не существовавший прежде, возможно, принадлежащий инопланетной экологии. Оно могло перемещаться не только с суши в воду, но и из одной отдаленной местности в другую, и никакой двери в границе ему не было нужно.

Смотрело на нее ее же собственными глазами.

Видело ее.

0012: Смотритель маяка

Подкрасил черным маркеры на той стороне, что смотрит на море; лестницей тоже не мешало бы заняться, расшаталась. Большую часть дня ухаживал за садом, бегал по делам. К вечеру пошел прогуляться. Мною замечены: ондатра, опоссум, еноты, красные лисицы у дерева, уже в сумерках, едва заметные среди корней. Пушистоперый дятел. Красноголовый дятел.

Тысячи маяков сгорели, превратились в столбы пепла, выстроившиеся вдоль береговой линии бесконечного острова. Тысячи почерневших свечей исходят столбами белого дыма, стоя на широкой разбитой голове монстра, поднимающегося из моря. Тысячи темных бакланов с крыльями, отороченными языками алого пламени, взлетают с волн, гнев в глазах их, им грозит уничтожение. «Ты творишь ангелами Твоими духов, служителями Твоими – огонь пылающий»[11].

Саул зашелся в кашле и проснулся в полной темноте, весь в поту от жара, раскинувшего крылья от переносицы надо лбом и глазами, склонившегося сквозь череп к мозгу, чтобы поцеловать знакомое нарастающее давление внутри, которое он пару дней назад описывал врачу из Бликерсвилля как «притупленное, но интенсивное, чувство такое, словно внутри нарастает вторая кожа». Это звучало странно и не вполне точно описывало его ощущения, но он никак не мог подобрать правильные слова. Женщина кинула на него быстрый взгляд с таким видом, точно Саул произнес нечто оскорбительное, а потом выдала диагноз «атипичная простуда с воспалением пазух» и отправила его домой, снабдив совершенно бесполезным лекарством для «прочистки полостей пазух» «Но было в сердце моем, как бы горящий огонь, заключенный в костях моих»[12].

Снова послышался шепот, он инстинктивно протянул руку через кровать, чтобы коснуться плеча или груди своего любовника, но пальцы нащупали только простыни. Чарли не было, он еще не вернулся с работы и появится не раньше чем через неделю. Саул не мог сказать ему правду о том, что все еще чувствует себя неважно, что это не какая-то обычная болезнь, которую мог бы диагностировать врач, нет, это что-то затаившееся у него внутри, ждущее своего часа. Параноидальная мысль, и Саул это понимал. Конечно, это была простуда, или, как сказала доктор, воспаление пазух. Обычная зимняя простуда, он болел так и раньше, только теперь добавились потливость и стихи – из него сыпались странные проповеди, всплывавшие в сознании, стоило ему расслабиться. Все постигнет откровение и возликует, открыв знание зловонного плода из руки грешника, ибо нет греха ни во тьме, ни в свете, которого семена мертвецов не смогли бы простить.

Он резко сел в постели, подавляя новый приступ кашля.

В маяке кто-то был. Не один человек. И они перешептывались. Или даже кричали: звуки, просочившиеся через кирпич и камень, дерево и сталь, доносились издали и не сразу, а вот сколько времени прошло, он не знал. Мелькнула иррациональная мысль о том, что он слышит голоса призраков десятков бывших смотрителей, нечто вроде погребальной песни, доносившейся до него через столетие. Может, просто показалось? Или эти голоса реальны?

А перешептывание и бормотание продолжались, в них не было эмоций, они звучали как-то обыденно, и это убедило его пойти и посмотреть, в чем же дело. Он поднялся с постели, натянул джинсы и свитер, снял со стены топор – жуткое на вид неуклюжее орудие – и зашагал босиком вверх по винтовой лестнице.

Ступени были холодными, кругом темно, но он не рискнул включать свет, ведь незваный гость мог поджидать наверху. На площадку искоса падал лунный свет, отчего стоящие здесь стол и стулья походили на каких-то угловатых существ, словно замороженных в этом сиянии. Внизу шумели волны, он слышал шорох прибоя, прорезавшийся время от времени писком летучих мышей, – звук приблизился, а затем резко стих, когда ориентирующиеся по эху зверушки отдалились от стен маяка.

Он выждал секунду-другую, стараясь успокоить дыхание, затем высунул голову из полуоткрытого окна на площадке, понимая, что приподнятая его створка походит на зависшую над его шеей тупую гильотину. Глянул вверх, возможно, ориентируясь на что-то вроде собственной эхолокации, ощущение того, что в полумраке вокруг него есть нечто странное. Неуклюже высунувшись еще дальше на холод, судорожно цепляясь за раму, чтобы удержать равновесие, Саул посмотрел вверх, на тускло-серую изогнутую стену маяка, и сразу понял, в чем дело. Как и подсказывал инстинкт. Он не увидел столба света, пронзающего тьму, чтоб указать путь кораблям. Не увидел желто-оранжевого отражения сигнального света на стекле купола. Вообще никакого света, за исключением луны.

Он попятился, отошел от окна и помчался наверх, подстегиваемый праведным гневом, который заставил позабыть о болезни, сгорая от жажды отмщения. «Но Господь сказал мне: «Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи»[13].

Он ворвался в фонарную комнату и увидел необычное зрелище – черно-синее небо, битком набитое звездами, и три фигуры. Две стояли, одна склонилась перед выключенным прожектором. У всех троих были крохотные фонарики, и скудное освещение, казалось, лишь подчеркивало чувство их вины, их соучастие в некоем сговоре, но только в каком?

Все трое дружно уставились на него.

Он угрожающим жестом приподнял топор и нажал на выключатель. Помещение затопил поток света.

Сьюзен и какая-то незнакомая ему женщина стояли у двери к ограждению, одетые во все черное, Генри – на коленях, словно ему нанесли удар. Сьюзен смотрела с видом оскорбленной невинности, словно он набросился на них в их собственном доме, когда они сидели за завтраком. Незнакомка почти не обратила внимания на его появление, стоя со скрещенными на груди руками. Волосы длинные, красиво уложенные. На ней было пальто, темные слаксы, вокруг шеи длинный красный шарф. Она как-то плохо сочеталась с этой компанией, Генри и Сьюзен, и так посмотрела на Саула, что тот направил свой гнев на Генри.

– Какого черта вы здесь делаете? А вы вообще кто такая, а? – Он указал на женщину с бледным лицом, она была выше Сьюзен и старше ее, впрочем ненамного.

И Сьюзен, и незнакомка на удивление спокойно отнеслись к появлению рассерженного мужчины с топором. Саул даже растерялся, немного сбавил обороты, уж очень удивила его эта пауза между вопросом и полным молчанием обвиняемых, которые хладнокровно взирали на него, не обращая внимания на оружие в его руке. Даже Генри распрямился и весь как-то подобрался, на лице его вместо страха возникла неуверенная улыбка.

– Почему бы тебе не отправиться на боковую, а, Саул? – спокойно спросил его Генри. – Почему бы не лечь обратно в постельку и оставить нас в покое? Нам тут совсем немного осталось, скоро закончим.

Закончим с чем? С этим ритуальным унижением Генри? Его всегда безупречно причесанные волосы встрепаны, левый глаз подергивается. Здесь явно происходило что-то неладное, прямо перед тем, как Саул ворвался в помещение. Кто такая эта женщина, как она связана с Генри и Сьюзен? Вид у нее какой-то нездешний, точно явилась из другой вселенной. И он был почти уверен, что этот бугорок у нее под пальто не что иное, как пистолет.

Но этот снисходительный тон оскорбил Саула, и на смену растерянности и смущению снова пришел гнев.

– Черта с два я куда уйду! Вы вломились сюда, это незаконно. Вы погасили маяк! И кто это такая, а?

Но получить ответ ему было не суждено.

– У нас есть ключ, Саул, – приторным голоском, словно пытаясь успокоить Саула, заметил Генри. – И разрешение тоже имеется.

Он слегка склонил голову набок. Смотрит оценивающе. Даже насмешливо. Словно упрекает Саула, что тот неразумно прервал какое-то важное дело.

– Вы сюда вломились, – повторил Саул, раздраженный неспособностью Генри признать этот очевидный факт и одновременно ощущая тревогу при виде того, в какой расслабленной позе продолжает стоять эта странная женщина. Стоит и смотрит на него с хладнокровием вооруженного бандита. – Господи, да вы же маяк погасили! А ваше разрешение не значит, что вы имеете право шастать тут по ночам, пока смотритель спит! Да еще и приводить сюда… посторонних…

Генри невозмутимо выслушал все это, затем встал, покосившись на незнакомку и Сьюзен, и перешагнул через жидкую лужицу тени, отбрасываемую лампами с потолка, что находились под углом к прожекторам. Он подошел ближе, чем хотелось Саулу, но отступать смотрителю было некуда: два шага назад, и он свалился бы с лестницы.

– Ступай спать. Мы скоро закончим, – Генри почти прошептал эти слова, тихо и настойчиво, словно умолял Саула, словно не хотел, чтобы Сьюзен и женщина слышали его.

– А знаешь, Саул, – вставила Сьюзен, – ты как-то паршиво выглядишь. Ты болен, тебе надо передохнуть. Ты болен, и тебе лучше опустить этот тяжелый топор. Этот топор, он такой тяжелый на вид, и его так трудно держать, и ты хочешь опустить его, этот топор. Опустить, а потом сделать глубокий вдох и расслабиться, и выйти отсюда, и отправиться спать. Ты можешь положить этот топор на пол, и пойти спать, и позволить нам закончить свое дело. Мы здесь ненадолго.

Тут на Саула накатила страшная усталость, захотелось спать, и он запаниковал.

Смотритель маяка отступил на шаг, взмахнул топором – Генри прикрыл голову, чтобы защититься – и что есть силы вогнал лезвие в деревянный пол прямо у самых ног мужчины. Удар был такой силы, что руки завибрировали и одно запястье заныло.

– А ну вон отсюда! Все! Живо!

Убирайтесь из маяка. Пошли вон из моей головы. В черной воде, под полуночным солнцем те плоды созреют и в темном молчании, что зовут золотом, лопнут, и все узрят гибельную непрочность земли.

И снова последовало долгое молчание, даже незнакомка выпрямилась и стала казаться выше, и смотрела серьезней, точно теперь обратила на него все свое внимание. От ее холодности и спокойствия у Саула мороз пошел по коже.

– Мы изучаем одно уникальное явление, Саул, – сказал Генри после паузы. – Так что, может, ты простишь нам это наше нетерпение. Мы были вынуждены зайти немного дальше…

– Пошли отсюда ко всем чертям, – выкрикнул Саул и ценой неимоверных усилий выдернул топор из половицы. Занес высоко над головой – так как в замкнутом пространстве делать с ним больше было просто нечего. В этот момент он больше всего боялся, что они не уйдут, что он не сможет заставить их убраться ко всем чертям. А из головы все не выходили тысячи пылающих маяков.

Но никто ему больше не угрожал. Генри пожал плечами и бросил:

– Ну, как знаешь.

Саул был непреклонен, хоть и почувствовал вдруг страшную слабость, а молчание их казалось ему ловушкой.

– Все свои дела вы тут уже сделали. Еще раз увижу вас на маяке, вызову полицию. – Он произнес эти слова вполне серьезно, намереваясь выполнить угрозу, но тут же усомнился в том, сделает ли это.