Помоги проекту - поделись книгой:
— Одна штуковина, — отговорился я.
Она снова посмотрела на сверток, выпрыгнула из джипа и двинулась за мной через поле. Мы прошли мимо командного пункта Джимми Кросса, мимо места, где Кайова ушел под воду, и дальше, туда, где поле у реки переходило в болото. Я снял ботинки и носки.
— Ладно, — сказала Кэтлин, — что дальше?
— Немного поплаваю.
— Где?
— Прямо здесь, — сказал я. — Ты обожди.
Она смотрела, как я разворачивал холстину. Внутри был старый охотничий топорик Кайовы.
Я разделся до трусов, снял наручные часы и вошел в воду. Ногам было тепло в воде. И сейчас же я вспомнил это ощущение: мягкое, жирное дно. Глубина здесь была дюймов восемь.
Кэтлин занервничала. Смотрела на меня искоса, руки дрожали.
— Послушай, это глупо, — сказала она. — Здесь и
— Но это же не… Это Бог знает что, только не
Она зажала нос и смотрела, как я шел глубже, пока вода не достала до колен. Грубо говоря, это здесь, решил я; сюда мы вернулись, чтобы выкопать Кайову, и Митчел Сандерс нашел его рюкзак. Я опустился на корточки, потом сел на дно. И снова это ощущение узнавания. Вода доходила до середины груди, она была глубокого зеленовато-коричневого цвета, почти горячая. По поверхности скользили маленькие водяные жучки. «Как раз здесь», — подумал я. Наклонился вперед, воткнул рукоять в морское дно, разжал руку, и топор под собственным весом ушел в глубину. Крошечные пузырьки пробежали по поверхности.
Я хотел сказать что-нибудь достойное случая, что-нибудь значительное и правильное, но ничего не выходило. Посмотрел на поле.
— Ну, ладно, — выговорил я наконец. — Сделано.
Голос прозвучал странно. Шероховатый, как скрип мела, полный чего-то такого, о чем я прежде не знал. Я хотел сказать Кайове, что он был великолепным другом, лучшим из лучших. Но все, что смог сделать, — это шлепнуть руками по воде.
Солнце слепило глаза. Двадцать лет. Словно это было вчера и словно никогда не было. Может быть, я в некотором роде сгинул вместе с Кайовой и теперь, через двадцать лет, наконец выбрался обратно. Жаркий полдень, сверкание августовского солнца, и война кончилась. Несколько минут я не мог сдвинуть себя с места. Словно просыпаясь от летней дремы, еще лениво и медлительно, вокруг меня собирался мир. В пятидесяти метрах на поле стоял старый крестьянин и смотрел на меня вдоль дамбы. Лицо этого человека было темным и торжественным. И пока мы вглядывались друг в друга, я почувствовал, как что-то закрылось в моем сердце и что-то другое распахнулось. На секунду подумалось, что старик может подойти и мы немного поговорим о войне, но вместо этого он подхватил лопату, поднял над головой и угрюмо держал ее так некоторое время — как флаг. Потом опустил лопату, сказал что-то своему товарищу и снова начал копать неподатливую сухую землю.
Я встал на ноги и вышел из воды.
— Что за грязища, — сказала Кэтлин. — Перемазался дрянью, выглядишь, как… Обожди, расскажу маме, она, наверно, велит тебе спать в гараже.
— Да, ты права, — сказал я. — Не надо ей рассказывать.
Я натянул ботинки, взял дочку за руку, повел через поле к джипу. Мягкие волны жара поднимались над землей.
Когда мы подошли к джипу, Кэтлин повернулась и посмотрела на поле.
— Этот старик, — сказала она, — он рассердился на тебя или вроде этого?
— Я надеюсь, нет.
— Он
— Нет, — сказал я. — Все это кончилось.
Э.С. Голдмен
Добрые дела
В любой школьной газете, в программе летнего театра, в листовке-приглашении на благотворительный базар обязательно есть реклама. Магазины из крупных торговых центров себя не рекламируют, нет, в эту игру играют магазинчики попроще — «Хенриотс», «Не болей», «Бете» и мой в том числе. Стоит двум старшеклассницам с большими блокнотами переступить порог моего магазина (на охоту за рекламой они всегда выходят по двое: понятно, клянчить деньги у незнакомых людей — это просто кошмар!), я сразу чую, с чем пожаловали: хотите, мы напечатаем вашу рекламу?
А не реклама, так лотерейные билеты, либо отдай им какой-нибудь товар для аукциона. Как будто нам товар достается бесплатно. Эти девчонки рассуждают насчет объемов продаж и прибылей, словно это одно и то же. Дети — что с них возьмешь? Так и я ничего не понимала в их возрасте.
Обычно я всегда спрашивала: как вас зовут? Думала, вдруг их матери — мои знакомые? Или клиентки? А сколько народу прочитает мою рекламу? Сама вежливо намекаю: это вымогательство. В конце концов я сдавалась, но все-таки спрашивала: почему бы вам не пойти в торговый центр, по салонам с громкими именами, зарегистрированными на бирже, по шикарным джинсовым магазинам? Ответом мне был красноречивый взгляд: ай-ай-ай, как не стыдно быть такой тупой? Эдак японцы и правда завоюют весь мир. Иногда они снисходительно цедили: «Там же не с кем разговаривать. Фирма-то большая. Все решения принимают в Оклахоме».
Так эти копеечные вымогатели мучают до смерти мелкую торговую сошку.
Эта налеты всегда приводили меня в уныние, но однажды Мэлон Уэбер сказал: «Брось ты. Было бы о чем горевать. Считай, что теряешь еще двести долларов в год от уценки товара. Вот и расставайся с этими деньгами без скорби и с широкой улыбкой. Уж эти девчонки раструбят про твою доброту своим матушкам».
Что тут скажешь — прав. Мэлон занимался недвижимостью, но и в торговом деле — большой дока. Когда мой муж разбился насмерть — лобовое столкновение на Шестой дороге, пропади она пропадом, — я получила страховку, решила открыть магазин и пришла к Мэлону посоветоваться: где открывать? За типографией как раз строили новые магазины.
«Только не там, Элинор. Через пять лет все они разорятся. На полуострове Кейп-Код в таких комнатенках бизнес по-хорошему не развернешь, разве что в торговом центре, а так триста квадратных футов хватит только ювелиру. Поработай с годик на хозяина, оглядись по сторонам. А потом приходи ко мне, если охота торговать не пропадет». Так я и поступила.
Восемнадцать лет с тех пор прошло. Я и сейчас, прежде чем принять важное решение, советуюсь с Мэлоном Уэбером за чашечкой кофе.
Так вот, миниатюрный негр со стоячим воротничком священника появился в моем магазине, когда я только осваивала собственное дело и атаки рекламщиков еще принимала в штыки. С первого взгляда я поняла: он будет о чем-то просить, и просьбу его я выполню, да не просто, а с удовольствием. Я сразу взяла его сторону. В этой части Кейпа чернокожие в сувенирные магазины заглядывали не часто. Сейчас, правда, появляются, все больше адвокаты да доктора, те, кто прочно стоят на ногах. К португальцам здесь привыкли, а про чернокожих такого не скажешь. На курортах Виньярда, вокруг Хайанниса и реки Басс черной клиентуры хватает. Но в нашу часть мыса они не заглядывают, а если заглядывают, то не задерживаются, дуют дальше в Провинсгаун. Зачем, почему — не знаю. Спасать мир — это дело не мое. Я просто держу свою дверь открытой.
Так вот, не успел этот человечек и слова сказать, как я прониклась к нему безумной симпатией. Солнце палило нещадно, как всегда в августе. Все уехали на море, по магазину бродили два или три пожилых водоненавистника, и вдруг заходит этот потомственный чернокожий проповедничек с большим стоячим воротником, словно прямо из преисподней, в фетровой шляпе а-ля Капоне, в черном костюме из тяжелого сукна, черной рубашке, черных ботинках, какие выдают полицейским. Перчаток, по-моему, не было. Он снял шляпу, вытер внутреннюю ленту, провел рукой по лицу. Достал носовой платок, сложенный вчетверо и уже не раз пускавшийся в ход, поискал на нем сухое местечко и вытер пот под воротничком. Потом проехался по макушке. Я отметила острые мелкие черта лица, живые глазки. Лет ему было, судя по всему, немало, хотя не поймешь, сколько именно, потому что на голове — ни единого волоса. Надо полагать, за шестьдесят давно зашкалило.
— Хотите кока-колы? — предложила я. В задней комнате, в холодильнике, я держу кое-какие припасы. — По-моему, вы умираете от жажды.
— О-о, большое спасибо. — Голос был глуховатый, с придыханием. Голова торчала из воротника и напоминала игрушечную, в какие на праздниках швыряют мячи. Лицо искривилось в улыбке — чистой, милой и простодушной. — Можно стакан холодной воды? Буду очень признателен.
— Можно и коку.
— Большое спасибо. Стакан воды меня вполне устроит.
Я предложила ему сесть и пошла выполнять его заказ, а он с радостью дал уставшим ногам передышку. Воду выпил с явным удовольствием, оставив чуть-чуть на потом.
— Меня зовут Элинор Макэлли. Я здесь хозяйка. Чем могу быть полезна?
Он достал конверт со своими верительными грамотами, начал их извлекать одну за другой и давать пояснения: потертая визитная карточка с его фотографией и надпечаткой «Церковь воли Господней»; показав, он тут же убрал ее в конверт; сложенное во много раз и расползшееся в местах сгибов письмо; книжечка на спирали со списком фамилий, сделанным старательной рукой не очень грамотного человека.
— Я — преподобный Хестерсон из Церкви воли Господней…
— Где это?
Видно, я столкнула его с наезженной колеи. Чуть замявшись, он продолжал:
— В Вустере. Летом я приезжаю делать дела Господни в Хайаннис. Хочу спросить у вас — не поможете ли нам содержать детский лагерь? Дети так его любят. У нас много друзей, они дают на это доброе дело деньги. Люди нам помогают. Знаете мистера Симура Ларрика?
Выговорить все это зараз он не мог — не хватало дыхания, — но с передышками кое-как справился.
Из потертого письма мистера Ларрика следовало: священник Зил Хестерсон автору хорошо известен и он совершил много добрых деяний. Письмо было написано пять лет назад. В Провиденсе. Это меня слегка насторожило, но я решила не цепляться.
Хестерсон открыл свою обшарпанную разлинованную книжечку и протянул мне. На каждой строчке — фамилия и сумма взноса. В основном один или два доллара. Попадались и пятерки, очень редко десятки, а какой-то благодетель раскошелился на двадцать пять. Знакомых фамилий было очень мало. Лу Потч, поставщик растительного масла, президент ассоциации розничной торговли, отстегнул два доллара. Бет Хэннон, хозяйка магазина «Килларни», раздобрилась и дала гель. Я прослезиться была готова — это безыскусное вымогательство позволяло почувствовать себя героиней всего за пять долларов. Он достал из кармана книжечку с квитанциями и зарегистрировал мой взнос.
— Дети будут молиться за вас, — заверил меня он.
Я сказала, что дала бы больше, но мой бизнес пока не окреп. Господь, заверил он, пошлет мне свое благословение. Что ж, призналась я, лишним оно не будет.
Я не вспоминала о Хестерсоне до следующего августа. В тот день шел дождь, магазин был полон народа. Я стояла, наклонившись над прилавком, выписывала чек и вдруг увидела его — скромненько стоит в сторонке, черная шляпа надвинута на глаза. Черный военный плащ с богатырского плеча закрывает и кисти рук, и лодыжки, словно Хестерсон ни с кем не желал делиться своим теплом. Я не заметила, когда он вошел. Он просто стоял, не пытаясь привлечь мое внимание. Я знаком пригласила его в кабинет и заглянула туда сама, едва удалось улучить минутку. Показала, где налить стакан воды и сделать то, что необходимо после целого дня ходьбы. И увеличила взнос до семи долларов.
Он приходил каждый год. Показывал мне фотографии своих мальчишек — четверо взгромоздились на качели, подвешенные на веранде, еще несколько стоят обнявшись, эдакие друзья-приятели. Однажды вместо него явилась женщина, некая сестра Мария, тоже с головы до пят в черном, бумаги в большой черной лакированной сумке. Преподобный Хестерсон не совсем здоров, она совершает обход вместо него. Я пожелала ему скорейшего выздоровления и передала десятку; к тому времени его ставка выросла. С недугом он справился и через год явился собственной персоной.
— Я дам пятнадцать долларов, — предложила я. — Но в свою ведомость занесите десять. Не хочу высовываться.
— Не знаю, как вас благодарить. Благослови вас Господи.
— Вашими молитвами.
На собрании-банкете ассоциации розничной торговли кто-то сказал: с этими поборами надо что-то делать. Надо выступить единым фронтом. Понятное дело, говоривший не знал, как именно выступить, просто ввернул для красного словца. Да и никто не знал. Я решила высказаться. «Что ни делайте, не обижайте моего друга, преподобного Зила Хестерсона. Он делает доброе дело. Я его вам уже рекомендовала».
Мало кто понял, о ком я говорю, пришлось пояснить: чернокожий проповедник, невысокого росточка. Тут его сразу вспомнили. Все наперебой заговорили о нем. Как же, уже десять лег ходит, нет, все двенадцать. Он не из Хайанниса, он из Сентервилля. Живет у прудика в Марстонс-Миллз. То есть не местный. Мы торгуем в Южном Уэстеме, у нас своих попрошаек хватает. Что тут скажешь? Каждый живет по своему уставу. Мы обязали нашего секретаря написать письмо директору торгового центра с просьбой: пусть проследит, чтобы хозяева его магазинов поддерживали местные инициативы. «На конверте сделайте пометку: „Прямо в корзину“, — пробурчал Гроув Ланфиер.
„Пусть делают с этим письмом, что хотят, — сказал секретарь. — Наша просьба о поддержке местных инициатив обязательно попадет в газеты“.
После этого собрания у меня впервые возник вопрос: по какой схеме отец Хестерсон собирает деньги? Почему регулярно приезжает сюда, в Южный Уэстем? И как решает, кого именно удостоить просьбой о пожертвовании?
Я заехала в мотель „Корабельный плотник“, чтобы позавтракать по-европейски с приятелями — они там остановились. Это место, где Шестая дорога входит в город как центральная улица. Солнце еще не утратило утреннего благодушия. Мы сидели на веранде, решали мировые проблемы и диву давались: сколько же народу несет к нам в город в такую рань? Желающие отдохнуть и поваляться на бережку — долой хождение по магазинам и стирку; окрестный работой класс в микроавтобусах и пикапах едет на работу. И вдруг — отец Зил Хестерсон и сестра Мария зарулили на маленькую стоянку возле солидной энергоустановки — то ли генераторы, то ли динамо-машины, в общем, хозяйство электрической компании. Никому и в голову не приходило парковаться рядом, хотя запрещающего знака не было, зато весь день была защита от солнца.
Сестра Мария зашла в агентство по продаже иномарок на углу. Хестерсон скрылся в дверях банка на другой стороне улицы. Я стала рассказывать своим знакомым его историю, тут он появился и снова исчез за дверями соседнего магазина «Оптика». Через минуту закончила дела в автоагентстве и сестра Мария и прошла в магазин канцелярских товаров Энтони. Вскоре я уехала, и по дороге через город они мне не попались. Но когда вернулась в центр пообедать, он входил в магазин игрушек.
Ко мне он заглянул в обычное время, ближе к концу дня. Я спросила: по какому плану они действуют? Оказалось, во всех городах на полуострове Кейп-Код, от Фалмута до Провинстауна, схема одинаковая: он и сестра Мария начинают обход с главной улицы, с самого ее начала, и ходят, пока магазины открыты. Потом возвращаются к своей машине. В каких-то городах, вроде нашего, одной улицей дело не обходится, где-то они проводят дня два или даже три, а, скажем, в Труро управляются за одно утро. И так все лето — не важно, что там на дворе, дождь или солнце, ходят из Двери в дверь, всегда в черном — цвет, внушающий уважение.
— Да-а, работенка, — протянула я.
— Господь требует от нас не больше, чем мы можем дать.
— На мальчишек, наверное, совсем времени не остается?
— У меня хорошие помощники.
Я дала ему двадцать пять.
— В ведомости напишите десять, как в прошлый раз.
Он поблагодарил меня, поднялся и пошел к выходу.
Кожа на ботинках сильно сморщилась, и вообще они «просили каши» — между верхом и подошвой при ходьбе зияли щели. Да и шел он отнюдь не вприпрыжку. Как-то больше налегал на пятки. Этим ногам здорово доставалось.
— Купите себе пару обуви, — сказала я и снова подошла к кассе. — Это не на лагерь. На туфли.
Он одарил меня своей блаженной улыбкой.
— Это лично вам, — повторила я, — больше никому. Чтобы в следующий раз туфли были приличные.
Добиться от него обещания не удалось. На следующий год он все-таки явился в новых туфлях. Но назвать их приличными… Вполне европейские с виду, в стопе пошире, к мыску поуже. Никакой накладки спереди, никакого узора. Я видала, как под тонким верхом ходят пальцы. Скорее всего, он их подхватил где-нибудь в благотворительном магазине либо на барахолке. Я прикусила язык — к чему его срамить?
Хестерсон был не единственным, кого я считала достойным подношения. В мой список летних попрошаек входили еще двое-трое. С пакетами чудесного печенья, засахаренной патоки, овсяных лепешек, крендельков с орехами и изюмом приходила «кондитерша». Даже если в магазине было полно, я останавливала круговерть и делала объявление. «Друзья, эта дама продает дивное домашнее печенье, просто пальчики оближешь. Вырученные деньги идут на доброе дело, на содержание „Мейбл Делкорте“, это дом для обиженных судьбой молодых женщин, в Бостоне. Так что искренне рекомендую».
Я раскрывала пакет и предлагала всем попробовать, а «кондитерша» обходила посетителей с большой плетеной корзиной. Печенье действительно было вкусное, правда, слегка дороговатое. Сама я всегда брала с полдюжины пакетов и подкармливалась из холодильника, даже когда сидела на диете. Два-три пакета всегда покупали мои продавцы, не брезговали этим товаром и посетители. В каждом пакете лежал листок с текстом: добрые христиане в «Мейбл Делкорте» присматривают за обиженными судьбой молодыми женщинами. Видимо, сердцам сборщиков пожертвований была по нраву синяя типографская краска. Карточка, которую показал мне Хестерсон и тут же убрал в конверт, была тоже напечатана светло-синим.
Был в моем списке и гитарист, который каждый год сразу после Четвертого июля устраивал на нашей автостоянке концерт в пользу «Всякой дикой природы» — так гласил синий текст его карточки. Гитарист, «кондитерша» и отец Зил Хестерсон получали от меня свои доллары безотказно. Если мне надо было уйти, а они могли появиться, я давала распоряжение — они должны получить не меньше, чем обычно. Люди целый день бьют ноги, нельзя заставлять их приходить еще раз, если меня не окажется на месте.
Не думайте, будто к людям, для которых и два доллара капитал, я отношусь свысока. Каждый судит по-своему, и вполне возможно, что кто-то, не попавший в мой список, содержит двух бабушек. Я и вправду люблю печенье, и меня воспитали так, что мне неуютно, если я не подаю милостыню. Истинная милостыня — она важнее налогов. Но я не такая хорошая, как хотели родители, для меня налоги важнее. Хотя, будь моя воля, я бы налогов не платила. Хестерсону и остальным я давала деньги из кассы и списывала их на недоплаты покупателей. Не думаю, чтобы такая процедура понравилась Налоговой службе, но мне так проще, да и правительству проще, а я не хочу, чтобы мои подопечные получали извещения от НС из-за того, что я внесла их имена в свою расходную книгу.
Некоторые компании ворочают миллиардами, выполняют все налоговые инструкции — а налогов не платят. Очень просто — платят свою десятину налоговым юристам. И налоговое ведомство довольно. Можете сами сообразить, кто ведет себя более достойно.
Насколько помню, сестра Мария появилась у меня еще однажды, года три или четыре назад, — у отца Хестерсона, по ее словам, были нелады со здоровьем. Полегчает, тогда и приедет сам навестить добрых друзей, может быть, в сентябре. Я пожелала ему скорейшего выздоровления, послала положенный взнос.
Через несколько дней мне пришлось срочно наведаться в Хайаннис, а Хайаннис летом — это не приведи Господь. У нас был большой заказ на расписной кафель для кухни, и я поехала посмотреть своими глазами, как управляется художница. Встретиться договорились пораньше, я решила перехитрить час пик, чтобы к десяти уже вернуться. Но летом этот номер не проходит — хитрецов оказывается так много, что час пик безнадежно расползается в обе стороны. Встреча с художницей-плиточницей затянулась, и, когда я собралась в обратную дорогу, от утра почти ничего не осталось.
А что, если заглянуть к Хестерсону? Приятельствуем давно, а в его лагерь я не выбралась ни разу. И никогда не выберусь — летом у меня хлопот полон рот, и без особой надобности меня из города не вытащить, а после Дня труда лагерь сворачивают. Я позвонила в магазин, удостоверилась, что утренний наплыв клиентов вот-вот сойдет на нет, и сказала: вернусь позже, когда народ начнет разъезжаться с пляжа. Короче, устроила себе выходной.
В телефонном справочнике он не значился. Это меня не удивило. Я стала искать Церковь воли Господней, перебрала несколько вариантов — ничего. Прошлась по списку лагерей — тоже пусто. За углом находилась торговая палата, и там о Хестерсоне слышали, но как слышали? Хозяева магазинов наводили о нем справки. Во мне заворошился охотник.
Я обошла несколько торговцев, из тех, кто закрепился на главной улице города давно и не мог бьггь обойден вниманием просителей. Верно, все они знали маленького чернокожего священника со стоячим воротником и сестру Марию, но не знали, где они живут и где находится лагерь. Может, вам стоит зайти на почту?
На почте не любят раздавать сведения направо и налево — вдруг вы собрались выколачивать из кого-то деньги? Но если просто спрашиваешь адрес, скажем магазина, можно рассчитывать на вежливый ответ. Я спросила про лагерь. Работник почты был не в курсе, но мой вопрос перебросил коллеге:
— Уилбур! Помнишь маленького черного священника, у нас его абонентский ящик? Со стоячим воротником? Про его лагерь что-нибудь слышал? Где находится?
Полученный ответ он переправил мне.
— Про лагерь не знаем. А его самого поищите на Рэшер-лейн. Поезжайте на запад по Двадцать восьмой дороге. Через полмили после развязки — Лестер-стрит. Там направо. Потом второй поворот налево. Дорога без покрытия. Это и есть Рэшер. Через пару кварталов — тупик. Там его и найдете.
Свой «универсал» я оставила на стоянке за шеренгой магазинчиков, на другой стороне улицы. Долго не могла выехать, ждала, когда просвет появится в трех рядах одновременно… наконец он появился, но я не ринулась в поток очертя голову — такая предпринимательская лихость, предупреждал мой сын, когда-нибудь закончится для меня больницей. Что-то меня сдерживало. Опасение, что вместо приятного сюрприза я поставлю Хесгерсона в неловкое положение? И что моя фраза «Как-нибудь загляну», оброненная два года назад, — еще не основание для такого визита?
Как поступить? Тут я сообразила: от меня ускользнул очевидный источник информации. Отдел здравоохранения — вот где я узнаю про детский лагерь! Верно говорят: «Не уверен — не спеши», а если делаешь паузу, чтобы докопаться до истины, это вдвойне похвально. Городская администрация помещалась в соседнем здании.
Поделиться книгой: