Благотворительность семьи Романовых. XIX – начало XX в. Повседневная жизнь Российского императорского двора

Первое заседание комитета состоялось 20 августа 1914 г. на нем определили задачи, в числе которых были: «…оказание помощи в районе своей деятельности частным лицам, общественным и частным учреждениям, преследующим одинаковые с комитетом цели, оказание помощи там, где до сих пор размер ее еще не удовлетворяет возникшие потребности, и обследование семейного и материального положения тех семей призванных, от которых поступают прошения»[531]. Комитет признавал, что «в первые месяцы своего существования не выходил из стадии подготовительной работы, выясняя те виды и способы оказания помощи семьям лиц, призванных на войну, а также семьям раненых и павших воинов, которые в связи с установленным законом помощью в форме казенного пайка и в дополнение к этой помощи явились бы наиболее целесообразными»[532].

Помощь Ольгинского комитета адресовалась семьям «нижних чинов» – призванных из запаса солдат и унтер-офицеров, успевших к моменту мобилизации создать семьи. Законом от 25 июня 1912 г. о призрении нижних чинов и их семейств предусматривалась обеспечение последних, так называемым, казенным пайком. На каждого призреваемого полагалось «не менее одного пуда двадцати восьми фунтов муки, десяти фунтов крупы, четырех фунтов соли и одного фунта постного масла в месяц…»[533]. Детям, не достигшим пятилетнего возраста, продовольственное пособие выдавалось «в размере половины стоимости означенных продуктов»[534]. В законе не уточняется, какая мука и крупа, должны были выдаваться в пайке. Не указана и денежная стоимость пайка. Лишь оговаривается, что стоимость продуктов, входящих в паек, определяется по каждой местности отдельно до уезда и волости включительно губернскими или областными властями при участии представителей казенной и контрольной палат. С учетом того, что солдатский и унтер-офицерский состав русской армии формировался из представителей низших сословий, можно предположить, что в паек входили самые дешевые продукты, стоимость которых в предвоенных ценах едва ли могла превышать 2–3 руб. на взрослого человека. С началом войны в Петрограде и Москве казенный паек для членов семей мобилизованных был увеличен до 2,5 руб. на ребенка до пяти лет и до 5 руб. на взрослого[535]. Однако в условиях военного времени при постоянном росте цен и дороговизны жизни этих средств было недостаточно. Основываясь на мнении самих жителей Петрограда, а именно рабочих, проживавших в районе 17-го Петроградского попечительства о бедных, известный организатор и теоретик благотворительности и призрения С. К. Гогель пришел к выводу, что нуждающимися в помощи следует признать те семьи, в которых на одного человека приходится доход менее 10 руб.[536]. Семьи мобилизованных на войну, как правило, остававшиеся без кормильцев, как раз и относились к указанной категории. Гогель полагал, что, исходя из этого, стоимость казенного пайка следовало удвоить. Однако очевидно, что воюющему государству чрезвычайно сложно было найти средства для увеличения пайка в два раза. Нуждавшимся семьям мобилизованных в северной столице и столичной губернии оставалось либо самостоятельно изыскивать дополнительный заработок, что не всегда удавалось, либо прибегать к помощи благотворителей. Поэтому поддержка со стороны Ольгинского комитета этой категории лиц была необходимой.

Ольгинский комитет объединил эти источники в форме трудовой помощи членам семей военнослужащих, как правило, женам, которая заключалась в предоставлении им работы за плату. Трудовая помощь стала основной формой деятельности комитета. Для ее осуществления 26 ноября 1914 г. была открыта оснащенная швейным оборудованием мастерская по изготовлению белья для военнослужащих. Желающие получить заработок могли пользоваться помещением и оборудованием, исходные материалы предоставлялись комитетом. Но желавших воспользоваться этим оказалось так много, что комитет обратился за помощью к городским петроградским и земским попечительствам о бедных в Петроградской губернии, предоставившим помещение для мастерских и оборудование. Кроме того, ряд мастерских был открыт уездными комиссиями комитета. 21 января 1914 г. в Петрограде открыли Центральный склад по приему и выдаче работы. Такая трудовая помощь оказывалась как постоянно, так и единовременно. Контингент пользовавшихся ею менялся, одни и те же лица могли прибегать к ней несколько раз через разные промежутки времени, мастерские и оборудование были загружены в зависимости от поступления заказов из интендантства, притока нуждавшихся в заработке. Общее число воспользовавшихся этой помощью за годы войны точно определить едва ли возможно. Швейная мастерская в Царском селе в период поступления крупного заказа от интендантства в 1915 г. могла предоставить работу 500 женщинам, мастерская комитета при 13-м Петроградском городском попечительстве о бедных в том же году во время выполнения такого заказа предоставила работу 554 лицам[537]. Если исходить из того, что в период максимальной загрузки заказами в столичной мастерской Ольгинского комитета могли получить работу до 500 человек, то можно сделать вывод, что такие производства в городе, а также в Ораниенбауме, Петергофе, Шлиссельбурге, Царском селе, Ямбурге и Нарве способны были единовременно принять несколько тысяч родственниц военнослужащих.

Тяжелое материальное положение многодетных жен и вдов фронтовиков привело руководство Ольгинского комитета к мысли о создании трудового дома, в которым нуждающиеся могли не только работать, но и получать иные виды помощи. Местом для создания такого дома был выбран район Киевской и новой улиц, в котором проживало до 4000 семейств запасных, населенный «преимущественно чернорабочими, извозчиками и тому подобными лицами, не получающими ниоткуда пособия, кроме казенного пайка»[538]. Расположенное в этом районе 13-е городское попечительство о бедных не располагало достаточными средствами для организации трудовой помощи. Совместно с Ольгинским комитетом и были открыты швейная и картонажная мастерские, которые первоначально и составляли трудовой дом. Вскоре при нем комитет создал столовую для работающих женщин и их детей старших возрастов, которую единовременно могли посещать до 150 человек. Для малышей устроили кухню, где готовилось детское питание, и кроме того, созданы ясли, куда принимались дети в возрасте от 1 года до 10 лет. В две смены здесь находилось до 150 ребят.

Александро-Мариинский приют «Ясли». Вологда. 1890-е гг.

Пребывание в яслях было безвозмездным, а за обед и чай из заработка работавших женщин удерживались несколько копеек в день[539]. В самом здании трудового дома несколько квартир использовались в качестве общежития для семейств запасных. В здании также создали врачебный кабинет и приемный покой на две койки для оказания первоначальной медицинской помощи и амбулаторного лечения работавших в доме женщин и их детей. Для хронически больных детей работниц Ольгинский комитет в Териоках организовал приют-санаторий, который мог принять 32 ребенка[540]. Со времени основания трудового дома по ноябрь 1916 г. работавшими в нем женщинами были изготовлены 328 544 предмета на сумму 267 867 руб. (заработок женщин составлял в среднем 90 коп. в день), в яслях получили призрение 13 666 детей, в столовой выдали 60 255 обедов[541].

Помимо этого приюта Ольгинским комитетом были организованы: приют на 80 вакансий вблизи станции Плюсса, убежище-ясли на 50 вакансий в Петербурге, квартира-общежитие. Последняя была создана при помощи дамского благотворительно-тюремного комитета[542]. Ольгинский комитет также подыскивал вакансии в других детско-юношеских учреждениях приютского типа.

Трудовая помощь и призрение детей в стационарных учреждениях дополнялись такой формой помощи как снабжение нуждавшихся членов семей военнослужащих бельем, одеждой, обувью и прочим необходимым. Для сбора и распределения этих вещей в Петербурге в январе 1915 г. организовали склад. Вещи принимались от благотворителей, изготовлялись или закупались Ольгинским комитетом. Только за первые пять месяцев со склада выдали до 5000 различных предметов 615-и семьям запасных[543]. Вещевой склад также выполнял функцию распределения швейных машинок по мастерским Ольгинского комитета и сотрудничавших с ним городских попечительств о бедных. Еще одна форма помощи – выдача денежных «вспомоществований». К концу 1916 г. на пособия 21-му городскому попечительству о бедных, 19-ти земским попечительствам Петербургской губернии и другим сотрудничавшим с комитетом благотворительным организациям столицы и губернии были израсходованы 201 тыс. 206 руб. 52 коп.[544].

С начала войны помощь членам семей военнослужащих, призванных из Петербурга и столичной губернии, оказывалась децентрализовано, различными благотворительными организациями. Это затрудняло оказание помощи, и в 1916 г. Ольгинский комитет приступил к созданию системы учета и регистрации семей запасных, нуждавшихся в помощи. При канцелярии комитета был создан статистический отдел, куда поступали сведения о нуждавшихся семьях военнослужащих, обращавшихся как в учреждения комитета, так и в другие организации. К концу 1916 г. уже имелись сведения, полученные от 872 государственных и общественных организаций. На этой основе были составлены более 60 000 регистрационных карточек на семьи военнослужащих[545].

В планах Ольгинского комитета на 1917 г. было создание в Петрограде двух пунктов раздачи швейной работы на дом, оборудования при охтинском механико-техническом училище литейной мастерской, в которой предполагалось обучать и обеспечивать работой детей из семей запасных. Реализация этих намерений фактически началась в конце 1916 г., как и составление смет для организации еще 4-х мастерских в Петрограде. Осуществлению проектов помешали политические события 1917 г. в Петрограде и России.

Ольгинский комитет по мере развертывания своей деятельности расширял и совершенствовал формы помощи нуждающимся. Первоначально предполагалось, что это будет трудовая помощь. Отдавая ей предпочтение, как главному направлению работы, комитет начал оказывать помощь питанием, одеждой и другими предметами, призревать детей в приютах, выдавать денежные субсидии сотрудничавшим с ним благотворительным организациям и учреждениям призрения. Это объективно привело к необходимости создания системы учета нуждающихся в помощи и получающих ее семей военнослужащих, формирования, говоря современным языком, базы данных.

Помощь Ольгинского комитета позволяла людям решать лишь самые насущные житейские задачи. Но в воюющей стране в условиях обострения социально-экономических проблем, инфляции, общего ухудшения уровня жизни большинства населения 90 копеек в день, заработанные в мастерской, дешевый обед, присмотр за малолетним ребенком в течение дня, бесплатные одежда и обувь позволяли избежать страданий от голода и холода десяткам тысяч женщин и детей, чьи мужья, братья и отцы защищали отечество. Всего за время своей деятельности с 1 сентября 1914 г. по 1 ноября 1916 г. комитет поставил на учет и оказал различную помощь 89 113 семействам воинов. Заработки и пособия получили 67 674 человека, 3353 были помещены в богадельни, приюты и больницы[546]. Гораздо большему числу людей была оказана амбулаторная помощь. В порядке трудовой помощи учреждениями комитета были изготовлены 12 825 309 различных предметов[547].

По своему организационно-правовому устройству, порядку финансирования и принципам деятельности Татьянинский и Ольгинский Петроградский комитеты были сходны с другими благотворительными ведомствами и комитетами дома Романовых. Новой чертой в деятельности двух «именных» организаций явилось то, что уже при их создании предполагалось широкое взаимодействие с общественностью. Ранее созданные благотворительные структуры под покровительством императорской фамилии, налаживали это взаимодействие постепенно, под влиянием изменявшихся исторических условий. Именно широкая общественная поддержка, активное использование благотворительной инициативы, отсутствие ведомственного высокомерия позволили Татьянинскому и Ольгинскому комитетам сравнительно быстро развернуть свою деятельность, осваивать по ходу работы новые формы и методы призрения. Статус Татьянинского комитета позволил ему сосредоточить в своих руках регистрацию и поиск беженцев в общегосударственном масштабе, но такой «монополизм» не нанес вреда этой работе, потому что земский и городской союзы в этом вопросе заняли, в конечном счете, конструктивную позицию. Татьянинский комитет, опираясь на общественность, быстро организовал работоспособную структуру, осуществлявшую регистрацию и поиск беженцев.

Еще одной новой чертой в деятельности Татьянинского и Ольгинского Петроградского комитетов было официальное выделение им крупных государственных средств. Создание новых благотворительных комитетов под покровительством императорской фамилии было обусловлено стремлением упрочить престиж самодержавной власти, продемонстрировать заботу непосредственно семьи Николая II о пострадавших от войны. Но это не единственная причина их возникновения. Как благотворительные общественные организации под покровительством правящей династии Татьянинский и Ольгинский комитеты являлись удобной и понятной общественности формой ее взаимодействия государством, привлечения благотворительной инициативы, подконтрольного использования финансовых средств.

Первая мировая война явилась тяжелым испытанием для России. В 1915 г. стал нарастать социально-политический кризис, вызванный поражениями на фронте, неспособностью власти своевременно перестроить управление государством и экономикой в соответствии с потребностями военного времени, нежеланием монархии искать компромисс с реформистской оппозицией, возраставшим недовольством народа и, как следствие, ростом революционного движения. Все это осложняло деятельность ведомств, комитетов, обществ и учреждений призрения. Но, несмотря на трудности, все благотворительные структуры дома Романовых в годы войны продемонстрировали устойчивость и жизнеспособность, сохранив порядок в управлении и финансах, в полном объеме выполняя взятые на себя обязанности по призрению нуждающихся.

«Воспитывать полезных обществу граждан…»

Питомцы императрицы. Призрение детей и юношества во второй половине XVIII – второй половине XIX вв.

Важнейшим направлением работы благотворительных ведомств под покровительством дома Романовых было призрение детей и юношества. Для учреждений императрицы Марии это направление деятельности во второй половине XIX в. стало приоритетным. Заметную роль в призрении детей играло Человеколюбивое общество, а также созданное в конце XIX в. Попечительство о домах трудолюбия и работных домах, хотя это и не являлось его главной задачей.

Детский приют М. Н. Галкина-Враского Ведомства учреждений императрицы Марии. Саратов. 1890-е гг.

Социальная помощь детям и юношеству осуществлялась в различных формах, обусловленных продолжительностью призрения и возрастом питомцев, их семейным и сословным положением, что определяло особенности воспитания и образования. По семейному положению призревавшиеся делились на подкидышей, сирот, полусирот и детей, имевших родителей, либо близких родственников. К «несчастнорожденным» подкидышам относились младенцы, от которых отказывались матери, принося их в учреждения призрения или попросту бросая. К сиротам – потерявшие мать и отца и не имевшие близких родственников, способных о них позаботиться. Полусиротами назывались дети, имевшие только отца (имевшие только мать, к ним не относились). На призрение могли рассчитывать и дети бедных родителей, но точные критерии бедности не были установлены.

Ведомство императрицы Марии и Человеколюбивое общество осуществляли, главным образом, «закрытое» призрение в учебно-воспитательных учреждениях. До середины XIX столетия это делалось, исходя из сословных принципов. Со второй половины века постановка этой работы стала постепенно приобретать всесословный характер. (исключение составляли женские институты Ведомства императрицы Марии, доступ в которые представительницам низших сословий был закрыт). Во всех учебно-воспитательных заведениях питомцы содержались на штатных вакансиях. Сверхштатные вакансии содержались благотворителями «со стороны», в качестве которых могли выступать частные лица, включая членов императорской фамилии, различные общественные организации, в том числе благотворительные, которые располагали средствами, но не имели своих учреждений призрения. На сверхштатных вакансиях содержались и «своекоштные» воспитанники, то есть те, за которых платили родители или родственники. Находясь в закрытых учреждениях, эти воспитанники также являлись объектом призрения.

Школа кулинарного искусства при Одесском детском приюте Ведомства учреждений императрицы Марии. 1890-е гг.

Ведомство императрицы Марии и Человеколюбивое общество располагали разнообразными учебно-воспитательными заведениями, призревавшими все перечисленные категории детей и юношества. Санкт-Петербургский и Московский воспитательные дома (ведомство императрицы Марии) призревали, главным образом, подкидышей, а также сирот с младенческого возраста и до совершеннолетия. Эти заведения с подведомственными им структурами на протяжении всей своей истории оставались единственными, уникальными в своем роде учебно-воспитательными комплексами, призревавшими питомцев с грудного возраста до вступления в самостоятельную жизнь. Прочие заведения Ведомства императрицы Марии и Человеколюбивого общества оказывали помощь юным нуждающимся подданным в возрасте от 5–8 до 14–16 лет. Наиболее распространенным типом таких заведений в ведомстве императрицы Марии были детские приюты, располагавшиеся в столицах и губерниях. Они составляли единую управленческую структуру, порой менявшую организационную форму и название.

Чаще всего она именовалась как «ведомство детских приютов». Такие заведения, в основном, были рассчитаны на дневное призрение детей, имевших бедных родителей. В некоторых существовали отделения, в которых сироты призревались на постоянной основе.

Во второй половине XIX столетия число сиротских отделений и, соответственно, их питомцев постепенно возрастало. На постоянной основе могли призреваться и дети, имевшие родителей, либо благотворителей, которые за это платили. В конце века ведомство императрицы начало создавать при детских приютах, а так же на состоятельной основе, ясли. Приюты могли быть отдельными для мальчиков и девочек и смешанными. В смешанных приютах разнополые подопечные содержались изолированно. Ведомство располагало также несколькими отдельными самостоятельными заведениями приютского типа.

В состав учреждений императрицы Марии входили многочисленные заведения, призревавшие исключительно питомцев женского пола – школы, училища и институты. Женские школы и училища, по существу, являлись приютами, в которых воспитанницы получали самое элементарное образование. Такими заведениями располагали и благотворительные общества, подчинявшиеся центральному управлению Ведомства императрицы Марии: Патриотическое общество, дамское попечительство о бедных, московское благотворительное общество 1837 г.

Следует особо отметить существовавшие в составе ведомства императрицы и не имевшие аналогов женские институты, которые в наше время часто называют «институтами благородных девиц». В них призревались воспитанницы в возрасте от 8–9 до 16–17 лет[548]. Такие институты предназначались для воспитания и обучения представительниц дворянского сословия. Только во второй половине XIX столетия в некоторые институты начали ограниченно допускаться девицы из купеческого сословия, а так же из семей почетных граждан и духовенства.

В ведомство императрицы Марии входил и ряд мужских учебно-воспитательных заведений. В частности – Санкт-Петербургское и московское коммерческие училища и гатчинский сиротский институт. В 1843 г. в ведомство передали Царскосельский лицей (с 1844 г. – Александровский). Он не относился к учреждениям призрения, поэтому в предлагаемой монографии его деятельность не рассматривается.

В число учреждений императрицы Марии входили не имевшие прямого отношения к благотворительности и призрению женские гимназии. Это было обусловлено давней исторической традицией, согласно которой женское образование в России до начала реформ Александра II развивалось в рамках учреждений призрения, на благотворительной основе. Во второй половине XIX столетия женские гимназии начали создаваться ведомством практически одновременно с Министерством народного просвещения. «Мариинские» гимназии – так же предмет нашего внимания.

Дети на площадке Сысертского детского приюта. Екатеринбургский уезд. Пермской губ. 1905 г.

В большинстве детско-юношеских учреждений Императорского Человеколюбивого общества призревались дети неимущих родителей в возрасте от 5–8 до 14–16 лет. Они назывались приютами либо домами призрения и подразделялись – на мужские, женские и смешанные. Некоторые из них подчинялись непосредственно центральному управлению. Другие входили в состав различных благотворительных обществ либо Попечительных о бедных комитетов.

В обществе были и учреждения, призревавшие детей в возрасте от 8–9 до 16–17 лет. Во второй половине XIX в. к их числу относились гимназия Императорского Человеколюбивого общества, ивановское девичье и Усачевско-Чернявское женское училища, и, кроме того, женская профессиональная школа, призревавшая девочек в возрасте от 4–9 до 18 лет. В эти заведения принимались как сироты, так и дети бедных родителей без сословных ограничений.

Детские учреждения Ведомства императрицы Марии и Человеколюбивого общества, как уже отмечалось, занимались и образованием, и воспитанием подопечных. Но главное внимание, все же уделялось воспитанию. Постановка этого процесса зависела от возраста питомцев, сроков призрения, сословного происхождения воспитанников и статуса учреждений. В них, за исключением женских институтов, не было сословных ограничений для приема. Контингент призреваемых составляли, в основном, дети мещан, ремесленников, нижних воинских чинов, мелких торговцев, низшего духовенства. Несмотря на присутствие среди призреваемых детей чиновников и даже дворян, система воспитания и обучения строилась так, чтобы подготовить питомцев к трудовой жизни людей «простого звания». Этого принципа придерживались неукоснительно, изгоняя из повседневной деятельности все, что могло быть связано с достатком и роскошью. Большинство приютов, школ, училищ и домов призрения Ведомства императрицы Марии и Человеколюбивого общества во второй половине XIX столетия давали питомцам лишь начальное образование. До начала XX столетия соблюдался завет Николая I, полагавшего, что образование «свыше состояния учащихся не всегда для них полезно, а иногда обращается им во вред»[549].

Среднее образование в ведомстве императрицы Марии давали во второй половине XIX в. женские институты, коммерческие училища и гатчинский сиротский институт, а в Человеколюбивом обществе – гимназия, ивановское девичье и Усачевско-Чернявское женское училища. Профессиональная направленность образования была четко выражена в коммерческих училищах, готовивших кадры для работы в области торговли и промышленности. Гатчинский сиротский институт выпускал педагогов. Прочие средние учебные заведения давали общее образование. Выходцы из гимназии Императорского Человеколюбивого общества могли поступать в высшие учебные заведения. Выпускницам женских институтов была уготована роль примерных жен, матерей и хозяек. Правда, они могли работать в своих «альма-матер» классными дамами и наставницами, либо трудиться в качестве домашних учительниц. Во второй половине XIX в. при некоторых институтах были созданы педагогические курсы или классы, но большого развития такое специальное образование в тот период не получило.

До создания Екатериной II воспитательных домов к проблемам социальной помощи подрастающему поколению из малоимущих сословий государство и общество обращались лишь эпизодически. Попытка организации учреждений по призрению детей была предпринята при Петре I. В исторической литературе в качестве первого шага в этом направлении рассматривается открытие в 1707 г. митрополитом Иовом в Новгороде, в Холмской Успенской обители, богоугодного заведения для сирот и подкидышей. Приблизительно в то же время в Новгороде были открыты еще десять подобных заведений, в которых призревались около трех тысяч младенцев[550]. Конкретных сведений о деятельности этих учреждениях не имеется, поэтому следует с осторожностью относиться к утверждениям, что «дело там было поставлено для того времени образцово»[551]. В 1714 и 1715 гг. Петр I издал указы о призрении подкидышей госпиталями при церквах, которые следовало создавать по примеру новгородских учреждений. Приносить в госпитали младенцев разрешалось тайно и беспрепятственно. Для того чтобы заботиться о них, требовалось «избрать искусных жен и давать им из неокладных прибыльных доходов на год по 3 руб., хлеба по осьмине в месяц, а младенцам по 3 деньги на день»[552]. Подросших питомцев предполагалось отдавать ремесленникам в обучение или в услужение. Таким образом, Петр сделал попытку организовать государственное призрение детей, наиболее нуждавшихся в помощи. На это указывает организация детских учреждений при церквах, которые при Петре вошли в структуру госучреждений. Был определен и принцип приема младенцев – тайный принос. Последующего развития эта инициатива, однако, не получила. Смертность детей в названных учреждениях была почти стопроцентной, средств на содержание хронически не хватало, и «сиропитательницы» прекратили свое существование. Ко времени создания воспитательного дома о них уже не упоминалось.

План учреждения Воспитательного дома для призрения подкидышей был разработан Иваном Ивановичем Бецким. Он был внебрачным сыном русского военачальника фельдмаршала Н. Ю. Трубецкого, окончил кадетский корпус в Копенгагене, состоял на дипломатической, военной и придворной службе. В 1747 г. вышел в отставку и до 1762 г. жил и путешествовал за границей. Вернувшись в Россию, Бецкой предложил вступившей на престол Екатерине II проект системы воспитания и обучения юношества – «генеральное учреждение о воспитании обоего пола юношества». Мысль Бецкого о формировании посредством изолированного воспитания и обучения «новой породы людей», избавленных от пороков современного им общества и способных его усовершенствовать, встретила понимание и поддержку императрицы. В 1762 г. Бецкой стал ее личным секретарем. В 1760–1780-е гг. он фактически являлся главным советником Екатерины по вопросам воспитания и обучения детей и юношества. Бецкой занимал ряд руководящих должностей в этой области – был главным попечителем московского воспитательного дома (1763–1792 гг.), попечителем воспитательного общества благородных девиц (1764–1789 гг.), фактически руководил сухопутным шляхетским кадетским корпусом (1765–1782 гг.), являлся президентом академии художеств (1763–1795 гг.). Кроме того, в 1762–1793 гг. возглавлял канцелярию от строений.

И. И. Бецкой. Гравюра А. Радига по ориг. А. Рослена (А. Рослиана). 1794 г.

Проект создания воспитательного дома в Москве Екатерина окончательно утвердила 1 сентября 1763 г. Учреждение это предназначалось для призрения «…тех невинных детей, которых злощасныя, а иногда и безчеловечныя матери покидают, оставляют (или что злее) и умерщвляют; которые хотя от законного супружества, но, в крайней скудости родясь, от родителей оставлены и слепому щастию преданы бывают для того, чтобы от тягости воспитания их освободиться и самим удобнее пропитаться можно было»[553].

После утверждения императрицей 10 июня 1763 г. план принял силу закона. Воспитательный дом объявлялся государственным учреждением и принимался под особое личное покровительство государыни. Это должно было подчеркнуть заботу самодержавной власти о подданных. Несмотря на то, что дом считался государственным учреждением, источником его финансирования были, говоря современным языком, внебюджетные средства. Предполагалось, что он будет существовать за счет благотворительных пожертвований и прибыли от финансовых операций ссудной и сохранной казен при нем.

Дети обоего пола принимались в воспитательный дом, располагавшийся в Москве, тайно и бесплатно. В генеральном плане говорится: «…как родильницы сами, или их поверенные в том, так и посторонние лица мужеска и женска пола, поднимая младенцев, могут их приносить в воспитательный дом, где оных принимать немедленно должно, не спрашивая при том, кто он таков и чьего младенца принес, но только спросить, не знает-ли он, крещен-ли тот младенец и как ему имя; разве приносящие сами похотят объявить что-нибудь обстоятельнее и оное должно, у них выслушав, в записку внесть»[554]. Детей разрешалось приносить не только непосредственно в дом, но также передавать через приходских священников церквей и монастырей. За это приносившие получали вознаграждение в сумме двух рублей.

Целью воспитательного дома было не только дать призрение «несчастнорожденным», но и подготовить к жизни полезных обществу и государству граждан. Оградить подопечных от пороков современного общества, воспитать их добропорядочными людьми должно было закрытое заведение. Предполагалось, что они составят своего рода «третье сословие». Выходя из дома, питомцы получали личную свободу. Более того, крепостные, вступая в брак с воспитанником или воспитанницей дома, также получали свободу. Так Екатерина стремилась умножить число образованных, подготовленных к самостоятельной жизни свободных людей.

Принимавшиеся в воспитательный дом записывались под соответствующим номером в особую книгу и, если были не крещены, то крестились. Поскольку генеральным планом не устанавливался точный возраст приемышей, в воспитательный дом брали не только младенцев, но и детей в возрасте пяти и даже семи лет. До двух лет они содержались под надзором кормилиц. С семи лет мальчики и девочки воспитывались отдельно. В этом возрасте они начинали посещать ежедневно, по одному часу, школу, где обучались молитвам, чтению, письму и основам арифметики. С одиннадцати лет преподавались основы бухгалтерии и география. Помимо этого, дети приобретали практические трудовые навыки. Мальчики работали в саду, девочки занимались рукоделием. Школьные занятия продолжались до четырнадцати лет. После дети обучались ремеслам в мастерских при доме. Некоторые питомцы могли оставаться в них на правах мастеров.

Воспитательный дом подчинялся непосредственно императрице. Исполнительной властью в нем обладал главный попечитель. Первым занимал эту должность сам Бецкой. Для рассмотрения вопросов, связанных с деятельностью дома, был создан опекунский совет, состоявший первоначально из шести почетных опекунов, назначавшихся государыней. Почетными опекунами становились представители аристократии, занимавшие важные государственные должности и пользовавшиеся доверием Екатерины. Опекунский совет должен был рассматривать на своих заседаниях годовые отчеты главного попечителя дома, утверждать смету доходов и расходов заведения. На квартиры почетных опекунов разрешалось приносить подкидышей для последующего помещения их в воспитательный дом. Это, пожалуй, было единственным, что доставляло им некоторые хлопоты. Вскоре этот порядок был отменен.

Первоначально, по генеральному плану, должности почетных опекунов могли занимать лица, имевшие чины не ниже коллежского советника, т. е. VI класса, а также дворяне, жертвовавшие дому 600 или более рублей в год. Позже было установлено правило, по которому состоять в почетных опекунах могли только лица, имевшие чины первых трех классов. Пребывание в почетных опекунах не было особенно обременительным, поскольку они не занимались непосредственно уходом за детьми, их воспитанием и обучением, текущими административно-хозяйственными вопросами. По-другому и быть не могло. Опекуны, как правило, занимали важные административные, военные и гражданские должности, являвшиеся их основным занятием. Екатерина рассматривала воспитательный дом не как городское, а как общегосударственное учреждение. По всем губерниям было объявлено, чтобы «несчастнорожденные» дети отправлялись в Москву в воспитательный дом. В 1770 г., по образцу московского, воспитательный дом открыли в Петербурге. Сначала он считался отделением московского, но в 1780 г. стал самостоятельным.

Московский и Санкт-Петербургский воспитательные дома были первыми в России заведениями, осуществлявшими комплексное призрение детей и юношества. Они давали не только призрение в узком смысле, то есть питание, одежду, крышу над головой, но также образование и основы профессиональных знаний в области ремесел и земледелия. Такой подход к призрению являлся примером, которому власть и общество следовали с большим или меньшим успехом, создавая детско-юношеские учреждения призрения.

При учреждении воспитательных домов без внимания был оставлен вопрос о соответствии их возможностей потребностям в призрении «несчастнорожденных». Это объяснимо. Незаконнорожденных детей скрывали. Кроме того, никаких мероприятий по учету нуждавшихся в призрении детей ни в то время, ни позже не проводилось. Поэтому количество приносимых в воспитательные дома детей генеральным планом не оговаривалось. Отсутствие возможностей быстро доставить младенцев хотя бы из ближайших губерний, антисанитария и болезни в собственно воспитательных домах сами по себе ограничивали количество призревавшихся детей. Тем не менее, их количество постоянно возрастало. Уже в первый день существования московского воспитательного дома туда принесли 37 младенцев, а всего за первый год работы этого учреждения – 523 ребенка[555]. В Петербургский воспитательный дом в год открытия приняли 181 ребенка, а в 1795 г. поступило 1558 детей[556].

Рост числа призревавшихся в домах сдерживался очень высокой смертностью детей. В Петербургском воспитательном доме смертность в конце XVIII столетия доходила до 78–94 %[557]. Это заставило Екатерину отказаться от закрытого воспитания, начиная с младенчества. Детей начали раздавать в крестьянские семьи по деревням вблизи столиц. Из-за роста притока детей в дома срок пребывания их в деревнях был увеличен до 5–7-летнего возраста. Крестьянским семьям, в которых воспитывались питомцы домов, выплачивалось по 2 руб. в месяц – по тем временам немало. Для контроля над воспитанием в деревнях назначались специальные надзиратели. Чтобы разгрузить воспитательные дома, в 1796 г. Екатерина утвердила правила, согласно которым детей, отданных на воспитание в деревни, следовало оставлять в крестьянском сословии, «умножение которого государству только полезно»[558]. Их предполагалось расселять на казенных землях.

Следующий этап в развитии воспитательных домов связан с деятельностью супруги Павла I Марии Федоровны, в 1797 г. объединившей под своим управлением благотворительные учреждения призрения, созданные Екатериной. Указом императора от 12 мая 1797 г. его супругу объявили главной начальницей над Московским и Санкт-Петербургским воспитательными домами. К тому времени дома, как и многие другие екатерининские учреждения, пришли в упадок. Постоянное увеличение числа принимаемых детей, высокая смертность питомцев, беспорядок в административно-хозяйственной части – все это требовало серьезной реорганизации работы воспитательных домов.

Мария Федоровна 12 декабря 1797 г. а представила Павлу I доклад, в котором изложила проблемы воспитательных домов и наметила пути их преобразования. В дома решено было принимать только младенцев. Важнейшей проблемой оставалась высокая смертность детей. Императрица решила ограничить число питомцев непосредственно в столичных домах. Остальные дети должны были отправляться в деревни и оставляться там на воспитании до 3-летнего возраста. По его достижения и после прививки оспы они поселялись в казенных имениях и находились на содержании воспитательных домов – юноши до 17 лет, девушки до 15 лет. Выпускники селились на казенные земли в качестве государственных крестьян, получая единовременное денежное пособие в размере годового содержания на обзаведение сельхозинвентарем. Девушки получали эти деньги как приданое для замужества. Практичная Мария Федоровна предложила отменить установленное Екатериной правило, согласно которому крепостной человек, вступая в брак с лицом, вышедшим из воспитательного дома, получал свободу. Однако право на личную свободу для выпускников она сохранила.

Произошли перемены в учебно-воспитательной работе домов. Не подвергая сомнению мысль Екатерины воспитывать «полезных обществу граждан», Мария Федоровна откорректировала ее. Она полагала, что из питомцев воспитательных домов следует готовить не «новую породу людей», а воспитывать «единственно с целью образовать из них ремесленников, полезных государству»[559]. Основы воспитания и обучения она сформулировала так: «я откинула от этого воспитания все, что клонится лишь к блеску. Я направила его единственно к основательности, к совершенному знанию нашей религии, к нравственности и к наукам, необходимым для ремесленника»[560]. Хозяйственная императрица не забывала и о компенсации расходов на содержание питомцев, и о выгоде государства от их воспитания. Говоря о пользе помещения сверхкомплектных питомцев в деревни, Мария Федоровна отмечала, что они, «сделавшись хорошими земледельцами (людьми, в которых империя крайне нуждается) обработают земли, остающиеся пустыми, усилят доходность этих земель, станут чрез то истинно полезными отечеству и вознаградят своими трудами за все, чем они обязаны государству»[561].

Мария Федоровна изменила порядок управления воспитательными домами. Должность главного попечителя – упразднили. Предполагалось, что домами будет управлять непосредственно опекунский совет. Однако с конца XVIII столетия его функции все более расширялись. Количество благотворительных учреждений призрения, поступавших в личное заведывание императрицы, увеличивалось. Опекунский совет стал органом, посредством которого Мария Федоровна управляла не только воспитательными домами, а всеми благотворительными учреждениями, находившимися в ее подчинении. Для руководства воспитательными домами почетные опекуны стали назначаться персонально.

В николаевское царствование, после кончины Марии Федоровны в 1828 г., воспитательные дома не претерпели существенных изменений. В это время главное внимание уделялось регламентации деятельности учреждений, вошедших в состав IV отделения собственной его императорского величества канцелярии, разработке уставов, положений, корректировке учебно-воспитательных программ. Последнее в отношении воспитательных домов выразилось в том, что в 1837 г. закрыли созданные при них в 1807 г. классы и курсы, по окончании которых питомцы могли продолжить образование. Вместо них создали отдельные учреждения для призрения детей-сирот обер-офицеров, получившие название сиротских институтов.

Серьезной проблемой продолжала оставаться высокая смертность. Так, из поступивших в Петербургский воспитательный дом за 1820–1829 гг. 38 029 детей умерло 7625; из поступивших в 1830–1839 гг. 49 000 детей умерло 10 114; из поступивших в 1840–1849 гг. 54 207 детей умерло 13 553 ребенка, и из поступивших в 1850–1859 годах 64 961 ребенка умерли 16 221[562]. Высокая смертность была и в московском воспитательном доме. Все попытки снизить ее не имели успеха.

Другой проблемой было то, что получившие ремесленную специальность выпускники во многих случаях оказывались невостребованными. Александровская мануфактура под Петербургом, предназначенная для обучения и трудоустройства питомцев, не могла обеспечить их всех работой. Не зная, куда идти, они нередко оставались при мануфактуре, принося ей убытки. Таким образом, призрение детей в воспитательных домах ко второй половине XIX в. оставляло желать лучшего.

Реформы Александра II принципиально не изменили положения благотворительных ведомств под покровительством дома Романовых в системе государственных и общественных институтов империи. Однако необходимость поддержания их авторитета в условиях бурного развития общественной и частной благотворительности заставляла власть проводить преобразования, направленные на повышение эффективности работы IV отделения собственной канцелярии и Человеколюбивого общества. В отношении воспитательных домов эти преобразования были направлены не на расширение их деятельности, а, наоборот, на ограничение приема детей и улучшение условий содержания.

В 1862 г. по указанию Александра II учреждена комиссия для изучения положения дел в воспитательных домах. Возглавил ее принц П. Г. Ольденбургский, к тому времени получивший авторитет, как специалист в области призрения. Комиссия разработала новые правила приема детей, вступившие в силу в 1869 г. По ним младенцев в возрасте до одного года, у которых уже отпала пуповина, можно было приносить в дома с метрической выпиской о рождении и крещении. Документы принимались запечатанными в конверт. Такие дети могли возвращаться матерям или родственникам в любое время, но с возвратом платы за содержание в доме. Некрещеные дети возвращались только в течение первых шести недель со дня приема. Запрещалось разглашать сведения о том, где они воспитываются в деревнях. Родители или родственники могли только получить сведения о том, жив ребенок или нет.

Эти правила были призваны усложнить прием младенцев в воспитательные дома, так как выправление метрики требовало определенных хлопот. Во многих случаях матери и родственники стремились избежать огласки факта рождения ребенка. Результат введения этих правил оказался противоположным ожидавшегося. В воспитательные дома массово стали поступать младенцы в возрасте нескольких дней, от которых стремились избавиться до отпадения пуповины, без документов. Такие дети «не в силах были вынести условия их скармливания сменными кормилицами с прикормом за недостатком последних и давали значительную смертность, увеличивающуюся еще от скученности, вызванной необходимостью пребывания их в доме до отправления в деревню в течение 3–6 недель, а в случае заболевания и более»[563]. В семидесятые годы XIX в. прием детей по сравнению с предшествовавшим десятилетием увеличился. В период с 1860 по 1869 г. в Петербургский воспитательный дом поступило 64 116 детей, а с 1870 по 1879 г. – 76 258 детей[564]. Возросло поступление детей и в Московский воспитательный дом.

Оставалась высокой детская смертность. Например, в Петербургском воспитательном доме в 1877 г. она составила 62,34 % от общего числа призревавшихся[565]. Было очевидно, что и после введения новых правил, воспитательные дома не могут удовлетворить потребность в призрении «несчастно-рожденных» и обеспечить его должный уровень. Ситуация, при которой немалая часть питомцев воспитательных домов отправлялась на кладбище, требовала исправления.

Исходя из этого, правила 1869 г. отменили и разработали новые, которые вступили в силу в 1882 г. На этот раз для улучшения содержания детей решено было шире привлекать самих матерей к грудному кормлению непосредственно в воспитательных домах. Кормить младенцев разрешалось до шестинедельного возраста. Плата за содержание детей, забиравшихся матерями обратно, была отменена. В исключительных случаях матери могли кормить детей не в домах, а у себя, получая плату от воспитательных домов, составлявшую 35 коп. в сутки летом и 30 коп. зимой. По истечении этого времени ребенок возвращался в воспитательный дом для последующей отправки в деревню. По желанию матери могли воспитывать у себя детей до трехлетнего возраста, также с оплатой от воспитательных домов – за первый год по 30 коп. в сутки, за второй по 20 коп. и за третий год по 10 коп. По новым правилам матери и родственники, могли получать информацию о том, в какой деревне и у кого воспитывается ребенок. Расширялось призрение в деревнях, и увеличивались сельские округа воспитательных домов. Для улучшения медицинского контроля над питомцами в деревнях должности окружных надзирателей стали замещаться преимущественно врачами. Новые правила не привели к сокращению приема детей, но благодаря им, детская смертность постепенно сократилась. В Петербургском воспитательном доме до 1882 г. смертность детей в возрасте до одного года составляла 20–22 %, но затем наметилась тенденция к сокращению. В 1890 г. здесь умерло 10,6 % детей в возрасте до 1 года[566].

Число детей, сдававшихся в воспитательные дома в 80-е годы XIX столетия, увеличивалось, как и раньше. Прежними оставались причины, по которым матери приносили детей – боязнь общественного осуждения за рождение ребенка вне брака, бедность, отсутствие средств на содержание ребенка. Увеличению количества поступавших в воспитательные дома, косвенно способствовал и технический прогресс в России. Бурное железнодорожное строительство во второй половине XIX в. связало Петербург и Москву с губерниями, поездки из которых в столицы до этого времени были очень длительными. Если раньше воспитательные дома были ограждены от наплыва детей из губерний расстояниями, то с появлением нового вида транспорта появилась возможность быстро привозить детей из отдаленных мест. Это вызвало развитие существовавшего и раньше «питомнического промысла». «во многих губернских городах для сбора и отправления в столичные воспитательные дома младенцев, – говорится в записке «о мерах к улучшению системы призрения подкидаемых незаконнорожденных детей», разосланной в 1888 г. Ведомством императрицы Марии губернаторам, – существует особый род женщин – комиссионерок, которые услуги свои в этом деле выработали в весьма выгодный промысел: они собирают на месте детей, временно призревают их у себя при самых ужасных условиях, а затем, набрав такое их количество, которое обеспечивает выгодность сбыта (за каждого отправляемого мать уплачивает условленную комиссионную плату) везут их в столицы…»[567]. В записке отмечается, что «по личным заявлениям некоторых губернаторов все меры, принимаемые против подобных злоупотреблений, не достигают желаемых результатов»[568]. Это объяснялось тем, что питомнический промысел был довольно выгодным делом. В ответе на записку, направленном в канцелярию по учреждениям императрицы Марии от имени Псковского губернатора, говорится, что в губернии была пресечена деятельность группы таких комиссионерок, которые «за каждого младенца, отвозимого ими в Петербург в течение последних десяти лет, они брали от 15 до 25 руб.»[569]. Наконец, воспитательных домов было два на всю империю. «недостаточность двух столичных воспитательных домов в империи, – говорится в упомянутой записке, – для возможно полного удовлетворения потребностей призрения незаконнорожденных и оставленных матерями детей составляет факт давно всеми признанный и не требующий нового обследования, ни подтверждения новыми статистическими данными»[570]. Однако ведомство императрицы Марии признавало этот факт, «не касаясь принципиального вопроса о том, представляют ли вообще воспитательные дома в том виде, как они существуют, единственную и необходимую форму, в которой должно выражаться попечение о подкидаемых младенцах…»[571].

Осторожность, с которой затрагивается этот вопрос, объяснима. Воспитательные дома хранили вековые традиции благотворительности и призрения под покровительством императорской фамилии. С высоты престола не поступало никаких сигналов, свидетельствовавших о том, что власть хочет расширить функции воспитательных домов или изменить их статус. Поэтому, рассуждая о системе общегосударственного призрения «подкидаемых» детей, автор записки не рассматривает воспитательные дома в качестве основы для ее создания. Следовало «принять два руководящих начала: 1. Децентрализация учреждений призрения путем постепенного открытия приемных заведений в наиболее населенных местах империи, по мере возможности и указаниям опыта и 2. Привлечение к делу общественной и частной благотворительности»[572].

Последнее предложение весьма показательно. Сознавая, что призрение детей с младенческого возраста является общегосударственной задачей, с которой не справлялись воспитательные дома, ведомство учреждений императрицы Марии даже в принципе не рассматривало возможность постановки этой работы за счет казны. Предлагавшийся в записке путь организации призрения детей младенческого возраста и был выбран ведомством императрицы Марии. Но базой для создания такой системы стали не воспитательные дома, а детские приюты. Воспитательные дома оставались единственными в своем роде учреждениями по призрению детей и юношества.

В 80-е гг. XIX столетия подверглась преобразованиям система подготовки педагогических кадров для сельских школ воспитательных домов. Эти педагоги готовились в учительской семинарии в Павловске. В 1883 г. было введено новое положение о семинарии, получившей название «Мариинская учительская семинария принца Петра Георгиевича Ольденбургского». В семинарии обучались примерно сорок человек. Поступить в нее, как и раньше, могли только лучшие выпускники сельских школ. Из наиболее способных ежегодно отбирались двенадцать питомцев в возрасте от 15 до 18 лет. С мая по сентябрь они готовились к экзаменам и в случае их успешной сдачи зачислялись в семинарию 1 сентября. Согласно новому положению, учеба в семинарии продолжалась в течение трех последовательных годичных курсов, начинавшихся в сентябре и заканчивавшихся в июне. В каникулярное время ученики возвращались в деревни для участия в полевых работах.

Семинарская программа предусматривала изучение закона божьего, русского и церковнославянского языков с чтением, арифметики с основами геометрии, отечественной и всеобщей географии и истории России, чистописания, рисования и черчения, самых общих сведений из всеобщей истории. Помимо общеобразовательных предметов изучалась педагогика, которая понималась как «методика элементарных наук», а также «общие сведения из школьной гигиены»[573]. В последнем классе учащиеся проходили педагогическую практику в двухклассном училище при семинарии. Выпускники обязаны были прослужить в учреждениях воспитательного дома не менее шести лет. Со временем они получали возможность повысить свой сословный статус. Те из них, кто «беспорочно» выполнял обязанности учителей в течение двенадцати лет в сельских школах любого ведомства, удостаивались звания личных почетных граждан.

Во второй половине XIX столетия Санкт-Петербургский и Московский воспитательные дома оставались единственными в российской империи учреждениями, обеспечивавшими призрение детей и юношества, начиная с младенческого возраста до совершеннолетия. К тому времени они имели большой опыт такой работы, но был «оплачен» жизнями умерших в домах питомцев.

К началу 1890-х гг. смертность в воспитательных домах существенно сократилась. Они окончательно приняли форму единых учебно-воспитательных комплексов, в состав которых входили собственно дома в столицах и школы в сельских округах. В состав Петербургского воспитательного дома, кроме того, входила Мариинская учительская семинария принца П. Г. Ольденбургского, готовившая кадры для сельских школ. Воспитательные дома вполне могли стать базовой «экспериментальной площадкой» для развития общегосударственной системы призрения детей с младенческого возраста, вопрос о которой был поставлен ведомством императрицы Марии в упомянутой выше записке. Власть, однако, не пожелала расширить или изменить функции воспитательных домов. Поэтому новые преобразования, предпринятые в конце XIX в. были направлены не на расширение, а на совершенствование деятельности воспитательных домов.

Кроме Санкт-Петербургского и московского воспитательных домов, ведомство учреждений императрицы Марии располагало и другими однотипными учебно-воспитательными заведениями. Это были детские приюты, в своей деятельности преследовавшие те же цели, но имевшие иные сроки и формы призрения, другую организационную структуру и порядок управления. Они входили в состав особой управленческой структуры, менявшей названия и полномочия, но неизменно находившейся в системе учреждений императрицы Марии. Традиционно эта управленческая структура именовалась как «ведомство детских приютов».

Финансировались детские приюты так же, как и другие учреждения императрицы Марии, с той разницей, что не имели столь значительных неприкосновенных капиталов, как воспитательные дома и женские институты, а потому в большей степени зависели от текущих благотворительных пожертвований.

Первый детский приют Ведомства императрицы Марии был открыт в 1837 г. в Петербурге при Демидовском доме призрения трудящихся. Дом был основан известным благотворителем и меценатом Анатолием Николаевичем Демидовым, в честь которого и получил название. Это было учреждение для призрения взрослых, но со временем его функции расширились. Приют при Демидовском доме предназначался для призрения детей в дневное время, пока их родители были заняты на работе. Здесь «дети от трех до семилетнего возраста находили ежедневно для себя убежище, пропитание, самый попечительный надзор и первоначальное обучение»[574]. Опыт был признан положительным, и в 1838 г. в Петербурге открылись еще четыре детских приюта. Финансировались они за счет средств, выделенных Демидовским домом, Императорским Человеколюбивым обществом и частных благотворительных пожертвований. Новая форма призрения быстро завоевывала популярность, но создавать детские приюты при Демидовском доме было признано нецелесообразным.

В конце 1838 г. решением комитета министров был создан комитет для управления детскими приютами. Объединив под своей крышей все уже существовавшие заведения, он получил право распоряжаться и их финансами, составлявшими на то время 10 тыс. 721 руб. серебром или 37 тыс. 524 руб. ассигнациями[575]. Характерно, что решение о развитии благотворительных учреждений нового типа было принято не самим ведомством императрицы Марии, а комитетом министров. Это подтверждает то, что ведомство рассматривалось как государственная структура.

Следующим шагом в развитии детских приютов стало принятие Положения о них. Для управления ими в столицах учреждались Санкт-Петербургский и Московский советы детских приютов, в губерниях – губернские и уездные попечительства. Общее руководство детскими приютами ведомства было возложено на комитет главного попечительства. В него вошли высшие сановники государства и представители аристократии: обер-камергер граф Г. А. Строганов (председатель), князь С. М. Голицын, главноуправляющий II отделением собственной его императорского величества канцелярией граф Д. И. Блудов, генерал-адъютант граф А. Г. Строганов, шталмейстер И. Ф. Чернов и князь В. Ф. Одоевский (правитель дел). В комитет также были включены главноуправляющий IV отделением собственной канцелярии Г. И. Вилламов и начальник благотворительных заведений императрицы Александры Федоровны Н. М. Лонгинов.

Средства приютов складывались из отчислений с процентов от неприкосновенных капиталов, доходов с недвижимости, регулярных благотворительных взносов почетных членов и старшин и прочих разнообразных пожертвований. Источником средств служили также сборы с благотворительных мероприятий – балов, маскарадов, выставок, гуляний. Приюты имели право выставлять кружки для пожертвований. В их пользу поступала пансионерская плата за призревавшихся и деньги, вырученные от продажи изделий воспитанников. В зависимости от местных условий и обстоятельств изыскивались и другие источники получения средств. Например, в Архангельске был установлен специальный сбор со шкиперов заходящих в гавань судов за пользование кухнями в порту, которые были переданы Морским министерством в ведение губернского попечительства детских приютов. В 1840 г. высочайшим повелением указано было отпускать из средств опекунского совета 10 000 руб. ассигнациями ежегодно в пользу ведомства детских приютов. Позже, однако, это решение отменили. Финансирование из казны не предусматривалось, но в исключительных случаях некоторые приюты получали деньги из средств, отпускавшихся министерствам. Таким образом, детские приюты ведомства императрицы, входя в его состав и формально считаясь государственными или «правительственными» учреждениями, финансировались за счет «внебюджетных», главным образом, благотворительных средств. Административно-правовые и финансовые основы деятельности детских приютов, установленные Положением 1839 г., не менялись до конца XIX столетия.

Первоначально детские приюты Ведомства императрицы Марии получили распространение в столицах. Уже к концу 1839 г. в Петербурге было восемь приютов, которые единовременно посещали 925 детей. 30 апреля 1840 г. начал свою деятельность городской совет детских приютов, председательницей которого была назначена графиня Ю. П. Строганова. В том же году в северной столице открылись два новых приюта – на Васильевском острове и в рождественской части. В 1841 г. основаны Александро-Мариинский и Охтенский, в 1842 г. – Царскосельский и Серебряный приюты. Последний получил название в честь двадцатипятилетия бракосочетания Николая I и Александры Федоровны. Позднее были открыты еще несколько приютов в Петербурге и его окрестностях. Последний из созданных здесь, в первой половине XIX столетия, был основан в 1849 г. в Петергофе. Тогда же некоторые из приютов начали призревать, помимо приходящих детей, сирот в специальных отделениях. «Цель учреждения таких отделений, – говорится во «всеподданнейшем отчете Санкт-Петербургского совета детских приютов за 25 лет с 1837 по 1862 гг.», – заключалась в том, во-первых, чтобы иметь возможность принимать на полное призрение круглых сирот собственно из приютских питомцев, лишенных всякого пристанища, а во-вторых, и в том, чтобы из питомцев подготовить будущих помощниц смотрительниц»[576]. В данном случае речь шла о девочках. Как видно при подготовке кадров для службы в приютах их начальство пошло по пути воспитательных домов. Всего в Петербурге к 1850 г. Действовали 19 детских приютов Ведомства императрицы Марии, которые посещали одновременно 2375 детей, и 2 сиротских отделения, призревавших 50 детей[577].

В Москве к 1850 г. было девять приютов, призревавших 1137 детей[578].

В губерниях приюты Ведомства императрицы Марии начали создаваться в 40-х годах XIX в. К 1850 г. в России, кроме Санкт-Петербургского и Московского советов, действовали десять губернских попечительств детских приютов: Архангельское, Вологодское, Владимиро-Суздальское, Псковское, Тверское, Смоленское, Калужское, Костромское, Олонецкое и Ярославское. Им подчинялись двенадцать приютов, в которых в общей сложности призревались 837 детей[579].

Во второй половине XIX столетия развитие общественной инициативы и упрощение порядка создания благотворительных учреждений привели к росту числа приютов различной ведомственной принадлежности. Получили дальнейшее развитие и заведения Ведомства императрицы Марии, не желавшего уменьшения роли, которую оно играло в призрении детей. При этом никаких существенных перемен в деятельности приютов не произошло. Некоторым изменениям подверглась только учебно-воспитательная часть. Учебные программы были стандартизированы и унифицированы с программами низших учебных заведений Министерства народного просвещения. Цель воспитания и обучения в приютах оставалась прежней – готовить питомцев к самостоятельной трудовой жизни людей «простого звания».

Созданный в 1839 г. Комитет главного попечительства детских приютов оставался в прежнем составе и постоянно сокращался численно из-за смерти своих членов. После кончины в 1864 г. последнего председателя комитета Д. Н. Блудова принц П. Г. Ольденбургский решил не обновлять состав комитета и организовать управление приютами по-другому. Согласившись с этим, в марте того же года царь повелел не замещать должность председателя комитета и приступить к пересмотру Положения о приютах. В мае 1869 г. руководство всеми детскими приютами было возложено непосредственно на главноуправляющего Ведомства императрицы Марии, а канцелярия упраздненного комитета преобразована в канцелярию по управлению всеми детскими приютами при главноуправляющем. Однако разработка нового Положения о детских приютах была отложена на неопределенное время.

Граф Д. Н. Блудов. Литография П. Ф. Бореля по ориг. неизвестного художника. 1840–1850-е гг.

Во второй половине XIX столетия деятельность ведомства детских приютов приобрела общегосударственный характер. Наиболее активной она была в столицах. Это объяснимо. В Санкт-Петербурге и Москве проживало большинство обладателей крупных состояний, высокопоставленное чиновничество, аристократия, предприниматели, кроме того, в Петербурге находились императорская фамилия и двор. Там детские приюты могли рассчитывать на более щедрые пожертвования. Например, в 1867 г. Санкт-Петербургский совет детских приютов располагал капиталом немногим менее полумиллиона рублей (считая долговые обязательства)[580]. В то же время средства двух приютов архангельского губернского попечительства составляли примерно 14 тыс. руб., вологодского – немногим более 27 тыс. руб., новгородского – 31 тыс. с небольшим рублей…[581] как правило, не превышали двух-трех десятков тысяч рублей капиталы других губернских и, тем более, уездных попечительств.

Рассмотрим, как формировались средства, которыми располагал Санкт-Петербургский совет детских приютов. Его капитал складывался в основном за счет ежегодных регулярных взносов почетных членов и старшин (как правило, от 200 до 500 руб. от одного лица, редко – больше тысячи). Общая сумма благотворительных взносов в городской совет в 1860-е гг. составляла 6–8 тыс. руб. в год. Поступали и небольшие регулярные пожертвования (в частности, ежегодно поступали 50 руб. по завещанию купца Лопатина и 71 руб. 43 коп. по подписке от принца П. Г. Ольденбургского). Иногда делались достаточно крупные единовременные пожертвования. Например, в 1868 г. был сделан «негласный», то есть анонимный взнос в 1000 руб. Важным источником средств являлись благотворительные лотереи. В 1868 г. они составили 81 тыс. 800 руб. однако этот источник был слишком ненадежным и непостоянным. Впоследствии от лотерей отказались, заменив их компенсационными выплатами из казны.

Своими капиталами располагали и собственно приюты. Их средства также формировались из ежегодных взносов почетных членов и старшин, поступлений из сумм совета и нерегулярных пожертвований. Часть питомцев содержалась на средства приютов, часть воспитывалась на пансионерских вакансиях за определенную плату.

Приютам жертвовались не только деньги но и продукты, одежду, обувь, мебель, посуду, книги, игрушки. Известны пожертвования картошкой и кирпичами. В зависимости от финансовых возможностей и щедрости благотворителей одни петербургские приюты получали ежегодно несколько тысяч рублей, другие – несколько десятков или даже несколько рублей в год. За 1866 г. Александро-Мариинский приют получил деньгами и вещами 7444 руб. Образцовый приют великой княгини Александры Николаевны со строгановским сиротским отделением – 7173 руб. 23 коп., приют барона Штиглица – 2056 руб. Однако серебряный приют получил в том же году 320 руб., Александринский – 126 руб., а Благовещенский приют всего лишь 92 руб. 20 коп.[582]. Такой же была динамика пожертвований в петербургские приюты в 1870–1880-е гг. Следует отметить, что при пожертвованиях вещами и продуктами их стоимость в деньгах указывалась не всегда и, следовательно, в отчетах не отражалась.