Правда об Афганской войне. Свидетельства Главного военного советника

— По коням!

Ахромеев бегом двинулся к трапу, и я зашагал за ним.

Обнялись с Соколовым. Я пожелал ему мягкой посадки.

— Ну а ты здесь крепись, поддержу, — по-доброму, мягко сказал Сергей Леонидович.

Мы с Ахромеевым посмотрели друг на друга и после секундного колебания горячо и нервно обнялись.

— Прости меня! — он был явно смущен. — Прости!

— Я-то прощу… А история?

— А-а! — и он не по возрасту легко взбежал по трапу в самолет.

Я не стал дожидаться, как принято, пока самолет наберет высоту и ляжет на курс и незаметно уехал с аэродрома.

Прошло немало лет, но до сих пор мне памятны все детали того разговора. На душе становится муторно, и кажется, что уши начинают гореть, как если бы меня уличили- в чем-то неблаговидном.

И дело не в том, что я впервые столкнулся с интригой — конечно, мне и ранее приходилось наблюдать непорядочность среди высоких военных чинов. Но то, что я узнал в тот день — о нечистых отношениях в треугольнике Устинов — Огарков — Ахромеев, меня поразило, подорвало всякую мою веру в существование порядочности вообще.

Шла жестокая, большая война, которая требовала, как я считал, абсолютной кристальной чистоты в отношениях между людьми, по чьим планам и приказам здесь гибли сотни и тысячи людей.

И вот старикашка Устинов, чтобы скрыть свою немощь и свою некомпетентность и чтобы «достойно» выглядеть перед подчиненными, решил получать от меня важнейшую информацию о войне путем «обходного маневра», то есть минуя Огаркова!

Уму непостижимо!

Я ходил от стенки к стенке в своем кабинете и размышлял, сопоставлял уже известное и пытался просчитать еще не известные мне факты из кремлевской закулисной жизни.

Устинов — один из пяти главных руководителей СССР. В прошлом — сталинский нарком боеприпасов, а затем нарком вооружений. Один из организаторов создания и развития атомной промышленности в стране. В этом его заслуга, и вряд ли кто другой смог бы столь эффективно организовать дело по созданию атомного щита государства. Вместе с тем, он опытнейший сановник, приближенный в свое время к Сталину, обласканный им, а впоследствии и Хрущевым, Брежневым, Андроповым.

Устинов, конечно, силен. Но сила его, похоже, уже в прошлом. Мы, командовавшие войсками округов, знали, что армейская среда злословит в отношении Устинова как министра обороны, называя его «чучелом гороховым». Не странно ли?.

С Дмитрием Федоровичем я общался неоднократно и вспоминаю его портрет со всеми подробностями. Вот он, стоит рядом со мной — старый, дряхлеющий, на широко расставленных полусогнутых ногах, носками вовнутрь. Фуражку он носил по-одесски, набекрень, кокарда находилась при этом не на линии носа (как положено по форме), а над правым глазом, из-под фуражки виднелись подкрашенные хной волосы; пряжка ремня также была сдвинута набок.

Я с трудом увязывал его облик с воинским званием маршала Советского Союза и с должностью министра обороны.

— Надо руководить войсками в лайковых перчатках, одетых на железную руку, — поучал он меня, в то время командующего войсками Прибалтийского военного округа. И добавлял что-то про необходимость выходить на передовые рубежи, как того требует партия и лично Леонид Ильич.

А молва тем временем ширилась: «чучело гороховое».

Но молва, как водится, не вполне точно отражала вес и значение этого человека — всесильного и опасного. И мне, во время службы в Афганистане приходилось держаться с ним всегда начеку, не позволяя втянуть себя в какую-нибудь интригу, чтобы не оказаться, грубо говоря, у него под седлом.

Немало зная о взаимоотношениях Огаркова и Устинова, я приходил к таким выводам. Николай Васильевич нарушил одно правило, которым был обязан руководствоваться начальник Генерального Штаба: быть умным ровно настолько, чтобы не досаждать своим интеллектом министру обороны.

По своей порядочности и русской простоте Огарков на первых порах, в бытность Устинова министром обороны делал все возможное для обучения его военному делу, особенно тактике, оперативному искусству и стратегии. Все шло хорошо, но старик Устинов, честолюбивый и властный, почувствовал в этом опасность для себя и стал, в противовес Огаркову, приближать к себе его заместителя — Ахромеева, явно готовя его на замену Огаркову — потому что не терпел рядом с собой тех, кто обнаруживал свое превосходство. Николай Васильевич, конечно, вычислил этот ход. Но было поздно…

Из доверительного разговора с Огарковым мне было известно, что, когда на заседании Политбюро решался вопрос о вводе войск в Афганистан, он решительно выступил против, заявив: «Мы восстановим против себя весь восточный исламизм, и политически проиграем во всем мире». Его оборвал Андропов: «Занимайтесь военным делом! А политикой займемся мы, партия, Леонид Ильич!».

— Я — начальник Генерального Штаба, — не сдавался Огарков

— И — не более! — парировал председатель КГБ. Андропова поддержали А. П. Кириленко, К. У. Черненко, М. А. Суслов и, конечно, Д. Ф. Устинов. А в заключение этой перепалки Леонид Ильич, тяжело кряхтя, промолвил:

— Следует поддержать Юрия Владимировича.

Это было первое крупное поражение Огаркова. И Устинов этим немедленно воспользовался, стал более решительно готовить ему замену. И кандидатура была под рукой — С. Ф. Ахромеев, человек умный и работоспособный, с незаменимым опытом генштабиста, но при этом еще и послушный, покладистый.

После ввода войск в Афганистан, что бы ни делал Огарков — для усиления ли группировки наших войск, для более эффективного ли планирования военных операций, или проведения военной политики в ДРА — все это воспринималось в Комиссии Политбюро по Афганистану мягко говоря, с недоверием, даже подозрением, и более всего — со стороны Андропова и Устинова.

А вот теперь дело дошло до прямого шантажа и изоляции министром обороны — кого? — начальника Генерального Штаба воюющей страны.

Я продолжал измерять Шагами свой кабинет.

С Сергеем Федоровичем Ахромеевым армейская служба свела меня в 1957 году на Дальнем Востоке, когда с должности командира мотострелкового полка я был назначен командиром 47-й гвардейской Сталинградской мотострелковой дивизии, что по тем временам было редкостью, исключением: молодой полковник, минуя службу в должности начальника штаба дивизии либо заместителя комдива, сразу «идет» на дивизию, да еще полного состава, то есть развернутую по штатам военного времени. Моим заместителем и был назначен с должности командира танкового полка 32-й танковой дивизии полковник Ахромеев С. Ф. Ему в ту пору шел тридцать четвертый год.

Оба мы были молоды, оба в росте, и от нас министр обороны Р. Я. Малиновский и командующий войсками ДВВО В. А. Пеньковский ожидали высоких результатов. Предстояло очень много работать. Не скромничая скажу, что мы с Сергеем Федоровичем умели тогда делать все: стрелять из любых видов оружия, водить танк и любую другую машину, выполнять все упражнения на спортивных снарядах, бежать кросс на 3 километра вместе с солдатами. И главное — мы умели работать по 26 часов в сутки. Особенно неутомим был Ахромеев. Он «на второй руке» был офицер-золото, умница, незаменим во многих начинаниях и делах, все доводил до блестящего результата.

Так прошли два года. В конце учебного 1959 года состоялась двухнедельная инспекционная проверка дивизии. Ею руководил командующий войсками ДВВО генерал-полковник В. А. Пеньковский. Неожиданностей не было. Без натяжек и поблажек дивизия отчиталась с достоинством. И мне даже не верилось, что наш — не очень-то щедрый на поощрения! — командующий определил общую оценку дивизии за год: «хорошо». Мы чувствовали себя на вершине счастья.

Воспоминания увели меня далеко. Случайно увидев свое отражение в зеркале, я заметил, что улыбаюсь. Но было не до улыбок…

Да, тогда с Ахромеевым мы чувствовали себя на коне…

Вскоре мне предложили принять в командование 32-ю танковую дивизию. Ее командир полковник Тараканов и его ближайшие заместители отстранялись от должности.

Ко мне же заместителем направлялся — ну конечно же! — Сергей Федорович.

Малиновый околыш на фуражке я сменил на черный и на погоны прикрепил танковую эмблему. Началась работа на полигонах и танкодромах. Предстояло переквалифицироваться в настоящего танкиста.

Шли недели и месяцы. Сергей Федорович оставался неутомимым, добивался хороших результатов. Однажды, было это в начале 1961 года, на меня вышел из Хабаровска по ЗАС (засекречивающая аппаратура связи — Ред.) командующий войсками округа..

— Доложите обстановку, — коротко и властно потребовал Пеньковский.

Я с волнением начал докладывать…

— Не тарабань! Не на плацу, — остудил меня командующий. — Как Ахромеев?

Я помолчал, не сразу поняв, к чему клонит КВО. Но собеседник продолжал:

— Комдив из него выйдет, а?

— Командир дивизии будет хороший! — радостно ответил я.

— Напиши ему аттестацию.

Тот разговор и определил дальнейшую судьбу Ахромеева. Через две недели он был назначен командиром танковой дивизии в Белорусский военный округ, в танковую армию С. К. Куркоткина.

Говорят, что в армии все временно. Это верно. Но о переводах с одного места службы на другое говорят иначе: они — постоянны.

С. Ф. Ахромеев с радостью покидал Дальний Восток, тем более идя на дивизию, да еще — в Белоруссию.

На прощание он поблагодарил меня за аттестацию и выдвижение. И, напутствуя своего товарища, я решил сказать ему то, что думал, но прежде не говорил:

— Сергей! Не обижайся. Дам совет на будущее. — Он насторожился. — На «второй руке» ты — идеален. Но штыка в позвоночнике у тебя нет, поясница хорошо натренирована. Будь потверже. Имей свое «я».

Сергей Федорович не обиделся и поблагодарил за совет.

Многие годы он держал меня в курсе своих дел по службе. Я отвечал ему тепло и по-доброму.

А сам продолжал служить на дальнем Востоке.

Кстати сказать, в то время в штабе ДВВО, в должности Начальника оперативного управления служил молодой полковник Н.В. Огарков. Мы с Ахромеевым знали и уважали его — на войсковых учениях Николай Васильевич играл определяющую роль и проявлял себя в высшей мере способным и талантливым офицером. Вот с тех пор наша с Огарковым служба на Дальнем Востоке и переросла в настоящую, крепкую и верную дружбу.

Я продолжал расхаживать по кабинету. Там, в Москве, треугольник: Устинов… Огарков… Ахромеев. Ну а мне-то здесь, в Кабуле, как быть?

«Бди!» — вспомнил я Козьму Пруткова. Но великий афорист говорил и другое: «Зри в корень».

Сомнения мои постепенно таяли. Я уже знал что делать.

Пригласил Самойленко, Бруниниекса и Черемных. Попросил дежурного принести нам чаю. А тягостные свои размышления запрятал подальше и не стал ни с кем ими делиться.

Предстояло спланировать боевые действия на ноябрь месяц. Разработкой общевойсковых операций занялись два штаба — мой и Туркестанского военного округа. Тем временем продолжались рейдовые операции, об отказе от которых я еще не поставил в известность Москву, но у себя, вместе с Черемных, уже пришел твердо к этому намерению. Мне не хотелось преждевременно задевать самолюбие Соколова и Ахромеева, да и вызывать кривотолки, вроде: «Пришел, увидел, победил», или «новая метла по-новому метет».

Приближалась зима. Времени для решительных действий оставалось немного. В нашем распоряжении были октябрь, ноябрь и половина декабря — не больше. Мы с Максимовым решили, что надо отказаться от рейдовой войны и громить душманов по зонам. Цель поставили решительную и бескомпромиссную — разгромить формирования душманов в центре ДРА: севернее, юго-восточнее и южнее Кабула и вокруг него километров на 80-120, а также в районе Кандагара. Это надо было успеть в ближайшие полтора — максимум два месяца. Нельзя было также ослаблять и боевые действия в ущелье Панджшер, в районах Герата, Мазари-Шарифа и в центральной горной части страны. Одновременно необходимо было перекрыть основные маршруты, дороги и, желательно, тропы (их около сотни на протяжении 1600-1800-километровой границы с Пакистаном), по которым в Афганистан постоянно притекали свежие силы моджахедов.

Я решил нанести сильный удар по важнейшим зонам, избрав для начала три из них — Центр, Кандагар, Джелалабад. Картина разгрома душманов по зонам сводилась, популярно объясняя, к следующему. Определенный участок территории (60 км на 80 км, либо поменьше — 20 км на 30 км), где по нашим агентурным данным сосредоточены сильные группировки душманов, внезапно — именно внезапно! — окаймляется восемью, десятью, двенадцатью вертолетными десантами, перекрывая все входы и выходы в эту зону. В течение двух, трех, четырех суток над этой зоной активно, на низких высотах, действуют истребительно-бомбардировочная авиация и вертолетные полки, нанося удары по выявленным базам душманов, их боевым гнездам и живой силе в горах, ущельях, либо полевых сооружениях, парализуя всякий маневр душманов внутри зоны. Попытки отдельных групп душманов выскочить из зоны пресекаются огнем и действиями вертолетных десантов, к тому времени уже усиленными полевыми подразделениями из дивизий 40А и ВС ДРА. Затем — совместными действиями советских и афганских войск в течение трех-четырех недель — каждая зона рассекается и очищается от душманов. Как правило, наиболее дерзкие и боеспособные группировки душманов уничтожаются в открытом бою, либо при их попытке вырваться из окружения. Многие деморализованные нашими ударами сдаются в плен. В каждой зоне временно (до 10–15 суток) остаются небольшие совместные гарнизоны советских и афганских подразделений, на их штыках устанавливается власть, и ее бразды передаются местному руководству. Затем основные усилия войск перенацеливаются для таких же операций в другие районы.

Этот способ боевых действий в Афганистане, предпринятый нами с ноября 1980 года, далекий от всяких классических рекомендаций военной науки, был вынужденным и исходил из условий далеко не классической войны в Афганистане. Для полевых командиров моджахедов и для их пешаварского руководства все это было не только неожиданным, но и (по нашим агентурным данным) поставило движение непримиримых в Афганистане в критическое состояние, вызвало переполох в руководстве движением, склоки и распри, обвинения друг друга в бездарности, трусости и даже сговоре с басурманами.

Однажды во время работы над картой генерал Черемных спросил меня:

— Как будем знакомить афганцев с нашими планами?

Я уловил подтекст вопроса Владимира Петровича.

— Разрабатывай две карты.

Он посмотрел на меня, не вполне понимая. Тогда я повторил:

— Разрабатывай две карты. Одна реальная, другая — мистификация…

— Да вы что, Александр Михайлович?

— Москва будет знать. Разрабатывай две карты. Я беру ответственность на себя.

Так мы и поступили.

Первую карту знали в полном объеме только я, Черемных, Самойленко и Бруниниекс, командующий ТуркВО Максимов и его начштаба генерал-лейтенант Кривошеев Григорий Корнеевич.

Второй карте была уготована роль «дезы». Ее предстояло показать Бабраку Кармалю, а, возможно, и оставить у него или у министра обороны. Во избежании каких бы то ни было оплошностей, либо недоразумений и для сохранения в строжайшей тайне моего решения о «двух картах» я приказал Черемных знакомить посла, представителя КГБ и представителя ЦК КПСС с фальшивой картой.

Конечно, взял я тогда огромный грех на душу, но ради единственной цели — сохранить наш замысел в строжайшей тайне, чтобы уберечь как можно больше жизней наших и афганских воинов. Я беспредельно верил в порядочность Черемных, Самойленко, Бруниниекса, знавших об этой тайне. И, конечно, верил Максимову и Кривошееву.

Вскоре мы доложили Бабраку, что разработка предстоявшей войсковой операции завершена, и я готов познакомить его с содержанием нашего плана. Вместе с Черемных я прибыл во дворец. Бабрак встречал нас, как обычно, в присутствии товарища О.

— Реально ли выполнение поставленных задач? — спросил меня глава государства.

— Реально.

— Хорошо. Оставьте эту карту у Рафи и скажите, что мне уже доложено, — четко перевел переводчик слова главы государства.

— С планом операций, с этой картой мы познакомим посла Советского Союза, представителя КГБ и представителя ЦК, — поставил я в известность Бабрака Кармаля.

— Особенно представителя Юрия Владимировича, — и Бабрак почти угодливо посмотрел на товарища О.

За воротами дворца Черемных ухмыльнулся:

— Верно мы поступили. Карта будет храниться в столе Рафи. Кабинет у него охраняется СГИ… А та охрана — продажная шкура, — и добавил: — Так и мы же не лыком шиты!

Вспоминать этот эпизод мне сейчас крайне неприятно. Но что было, то было. Это лишь один из тех многих примеров, которые коробят меня и заставляют думать о той войне как о деянии, во многом постыдном и позорном.

Надо было лететь в Москву на доклад и согласование. Связался с Огарковым. Решили, что полечу вместе с Черемных, уж больно ответственное дело: первый доклад.

— Прилетайте оба. Возьмите с собой в Ташкенте начальника штаба ТуркВО, — добавил Огарков.

Это было 5–7 октября 1980 года.

В Москве Огаркову в основном докладывал я — в таком деле надо брать всю ответственность на себя.

Начальник Генерального штаба Николай Васильевич Огарков слушал внимательно в течение полутора-двух часов. Потом, ничего не сказав, повел нас с Черемных и Кривошеевым к министру обороны. В кабинете Устинова находились Соколов и Ахромеев.

Устинов встретил приветливо.

— Ну что? Как идут дела? Как успехи? Скоро ли будет у нас шестнадцатая союзная республика?

Николай Васильевич, чтобы приблизить разговор к делу, сказал, что я готов доложить план операции на ноябрь месяц по разгрому главных сил моджахедов и подготовке 40-й армии и ВС ДРА к зимнему периоду.

И вот третий час стоим в кабинете Устинова около огромного прямоугольного стола. На столе разложена топографическая карта масштаба 1:200 ООО. На карте заголовок «План боевых действий войск 40-й армии и афганской армии на ноябрь 1980 г.». У стола стоит Устинов, рядом с ним, справа от него, я. Напротив нас — Огарков, Соколов, Ахромеев, Кривошеев, Черемных. Они видят карту «вверх ногами».

Мой доклад прошел гладко.

Устинов слушал и курил сигарету за сигаретой. Легкий сизый дымок стоял над столом. Мы обсуждали политическую ситуацию в стране, возможные наши дипломатические ходы, экономическую жизнь ДРА, национально-племенные проблемы, охрану границ, состояние тыла ВС ДРА. Устинов любил, когда присутствующие активно и дружно обсуждали под его руководством проблемы войны, очевидно, этим компенсируя свой недостаток знаний военного дела и искусства ведения боев и операций. И все курил и курил. Министр обороны спрашивал об обеспечении частей 40-й армии горючим, боеприпасами, о том, как действуют танки в горах. Спросил и о здоровье товарища Бабрака Кармаля. А вслед за этим и о здоровье товарища Спольникова (представителя КГБ в Афганистане).

— А изучал ли эту карту товарищ О? — вдруг спросил Устинов.

Вот тут-то я впервые и почувствовал всю меру ответственности за рискованную комбинацию с «двумя картами» и возможные последствия для себя и сотоварищей, участвовавших в создании этих «двух карт». Назревала драма, а, возможно, и громкий скандал. Врать я не научился и не умел. А правду доложить Устинову не мог — он, я был уверен, не поймет и все и всех загубит. Но, как обычно в такой обстановке, выручил нас самый младший по званию и должности.

— Товарищ министр обороны! — не в меру громко отчеканил Черемных, — товарищ О. присутствовал у Бабрака Кармаля, когда Главный военный советник докладывал о задачах 40-й армии и ВС ДРА на ноябрь месяц 1980 года.