Хрустальный грот. Полые холмы

Гонец сказал правду. Это была внезапная смерть. Старик лежал на резной римской кровати под наброшенным чьей-то рукой пурпурным шелковым покрывалом. Каким-то образом удалось подпереть челюсть покойника, и теперь его буйная седая борода топорщилась в потолок, а небольшой подголовник из обожженной глины под шеей поддерживал голову прямо, пока тело постепенно коченело. В такой позе, какую придали его телу, никто бы не заметил, что шея у него сломана. Но старческое лицо уже стало опадать, сморщиваться: смерть будто оттягивает плоть от выступающего носа, пока тот не приобретет холодную восковую бледность. Золотые монеты, прикрывавшие его рот и глазницы, блестели в свете факелов, установленных по углам кровати.

В ногах кровати между факелами стояла Ниниана. Облаченная во все белое, прямая и неподвижная, она стояла, склонив голову, с распятием в сложенных перед грудью руках. Когда дверь отворилась, она не подняла взгляд, а так и продолжала неотрывно смотреть на пурпурное покрывало; но в лице ее не было горя, скорее, на нем было такое выражение, словно мыслями она была где-то далеко.

Вот рядом с ней стал ее брат, гибкий, как хлыст, в своих черных одеждах, и в движениях его сквозила неистовая грация, словно встряхнувшая комнату. Он шагнул прямо к кровати, постоял над ней, глядя на тело отца. Потом принц опустил руку на сложенные поверх пурпурного шелка коченеющие ладони. Его рука задержалась на мгновение, после чего Камлах отнял ее — и перевел взгляд на Ниниану. Позади нее, в тени у дальней стены покоя, неуверенно переминались, перешептывались слуги. Молча с сухими глазами стояли среди них Маэл и Дуах и неотрывно смотрели на принца. И Диниас тоже все свое внимание сосредоточил на Камлахе.

— Мне сообщили, что произошел несчастный случай. Это правда? — вполголоса обратился Камлах к одной лишь Ниниане.

Она не пошевелилась и не ответила. С мгновение Камлах внимательно всматривался в нее, потом, раздраженно дернув углом рта, перевел взгляд на людей, стоявших позади, и, повысив голос, спросил:

— Пусть кто-нибудь скажет мне. Это был несчастный случай?

Вперед вышел слуга. Личный слуга короля по имени Мабон.

— Это правда, мой господин. — Мабон нерешительно облизнул губы.

Камлах оскалился.

— Тогда почему, черт вас всех подери, вы тут дрожите?

Тут он заметил, к чему прикованы их взоры, опустил взгляд на пояс, куда заткнут был лишенный ножен короткий кинжал. Клинок был по рукоятку в крови. Фыркнув от отвращения, он выхватил кинжал и отшвырнул его прочь; тот пролетел по полу и ударился об стену, громко звякнув в мертвой тишине.

— Чья, по-вашему, на нем кровь? — вопросил он, снова презрительно вздернув губу. — Кровь оленя, только и всего. Когда прибыл гонец, мы только забили добычу. Я со своими людьми был в двенадцати милях отсюда. — Камлах уставился на слуг, словно бросая им вызов, мол, решатся ли они возразить. Никто не пошевелился. — Продолжай, Мабон. Гонец сказал, отец поскользнулся и упал. Как это произошло?

Слуга кашлянул, прочищая горло.

— Чудовищная глупость, мой господин, чистейшая случайность. При нем никого даже и не было. Это произошло в маленьком дворике, что ведет к помещениям для слуг, ступени там совсем стерлись. Один из слуг разносил масло, чтобы наполнить светильники. Он разлил немного масла на ступени, и прежде чем успел вернуться, чтобы вытереть их, вдруг появился разъяренный король. Его… кто мог знать, что он пройдет там в такое время? Мой господин, твой отец поскользнулся на масле и, упав навзничь, ударился головой о камни. Вот как это все произошло, мой повелитель. Это был несчастный случай, все видели. Есть люди, готовые подтвердить это под присягой.

— А человек, по вине которого это случилось?

— Это раб, мой господин.

— Его покарали?

— Он мертв, мой господин.

Пока они разговаривали, под колоннадой послышались голоса и шаги множества ног — это прибыли люди из отряда Камлаха и спешили теперь за своим вожаком в королевскую опочивальню. Они набились в комнату еще во время рассказа Мабона, а теперь Алун неслышно приблизился к принцу и тронул его за рукав.

— Новость уже распространилась по городу, Камлах. Перед дворцом собирается толпа. Ходят миллионы слухов… Так недолго и до беды. Ты должен выйти к ним поговорить.

Окинув его быстрым взглядом, Камлах кивнул:

— Иди и позаботься об этом, хорошо? Бран, иди с ним, и ты, Руан, тоже. Заприте ворота. Передайте народу, что я скоро выйду. А теперь вы все — прочь отсюда.

Комната опустела. Диниас задержался было в дверях, но, не удостоенный даже взгляда, последовал за остальными. Дверь закрылась.

— Ну, Ниниана?

За все это время она даже не посмотрела на него. Теперь Ниниана подняла глаза.

— Что ты хочешь от меня? Мабон сказал правду. Он умолчал лишь о том, что король развлекался со служанкой и был пьян. Но это был несчастный случай, и он мертв… а ты и все твои друзья были в целых двенадцати милях отсюда. Итак, ты стал королем, Камлах, и никто не сможет указать на тебя пальцем и упрекнуть: «Он желал смерти своему отцу».

— Да, никто, ни мужчина, ни женщина, Ниниана.

— Я не говорила этого. Я просто сказала, что ссорам во дворце настал конец. Королевство принадлежит тебе, а теперь лучше последуй совету Алуна: выйди и поговори с народом.

— Сперва я объяснюсь с тобой. Почему ты стоишь здесь так, будто тебе и дела нет до того, что произошло? Будто тебя и нет здесь с нами?

— Возможно, потому что это правда. То, кем ты стал, брат мой, равно как и то, к чему ты стремишься, мне безразлично, я лишь хотела попросить тебя об одном одолжении.

— Каком же?

— Отпусти меня. Он не соглашался, но ты не откажешь мне.

— В обитель Святого Петра?

Она склонила голову.

— Я же сказала тебе, что мне теперь все здесь безразлично. Я давно утратила интерес к вашим делам, а теперь и вовсе не хочу оставаться в этом месте: не хочу слушать разговоры о вторжении и войне, что начнется с весной, не хочу выслушивать слухи о перемене власти или о том, как и почему умирают короли… Брось, не смотри на меня так. Я не глупа, и отец немало беседовал со мной. Но тебе нечего меня бояться. Я не знаю и не в силах предпринять ничего такого, что могло бы нарушить твои планы. Повторяю тебе, что не хочу от жизни больше ничего, лишь бы мне позволили удалиться с миром и жить в мире, и моему сыну тоже.

— Ты просила об одном одолжении, а это уже второе.

Впервые что-то ожило в ее глазах; наверное, это был страх.

— Такое будущее ему было предопределено; ты сам предопределил его, ты убедил в этом нашего отца. Разве после отъезда Горлана ты не понял, что даже если бы отец Мерлина прибыл с мечом в руке и тремя тысячами всадников за спиной, и тогда я не последовала бы за ним? Мерлин не способен причинить тебе вред, Камлах. Он навсегда останется незаконнорожденным без имени и титула, к тому же сам знаешь, он не воин. Богам известно, что он совершенно безвреден.

— И будет еще безвреднее, когда его запрут в монастырь? — бархатным голосом спросил Камлах.

— И будет еще безвреднее, когда его запрут в монастырь. Камлах, ты играешь со мной? Что у тебя на уме?

— Тот раб, что разлил масло, — ответил принц. — Кто это был?

Ее глаза снова блеснули. Потом веки опустились.

— Сакс. Сердик.

Он не пошевелился, но изумруды в застежке на черной тунике внезапно сверкнули, словно, екнув, их подтолкнуло сердце.

— Не делай вид, что ты догадался об этом! — яростно воскликнула Ниниана. — Как ты мог догадаться?

— Это не догадка, нет. Когда я приехал, дворец гудел, как осиное гнездо. — С неожиданным раздражением он добавил: — Ты стоишь здесь, как привидение, сложив руки на животе, будто все еще защищаешь лежащего там ублюдка.

К моему удивлению, она улыбнулась.

— Да, защищаю. — И продолжила, когда изумруды сверкнули вновь: — Не будь дураком. Откуда взяться еще одному бастарду? Я имею в виду, что не могу уйти, пока не буду уверена, что ему не угрожает опасность с твоей стороны. И что мы оба в безопасности от твоих планов относительно нас.

— От моих планов относительно вас? Клянусь тебе, я ничего…

— Я говорю о королевстве моего отца. Но оставим это. Повторяю тебе, единственная моя забота — об обители Святого Петра… И уверена, ее оставят в покое.

— Ты видела это в хрустале?

— Христианину запрещено заниматься предсказаниями, — ответила Ниниана, вид у нее был слишком уж богобоязненный, и голос прозвучал так чопорно, что Камлах быстро взглянул на нее, а затем, будто не находя себе места, принялся ходить взад-вперед по опочивальне, то скрываясь в тени, то вновь выходя на свет.

— Скажи мне, — внезапно спросил он, — что станет с Вортимером?

— Он умрет, — безразлично уронила она.

— Все мы когда-нибудь умрем. Но тебе известно, что теперь я связан с ним обещанием. Можешь ли ты предсказать мне, что произойдет будущей весной?

— Я ничего не вижу и ничего не могу тебе сказать. Но какими бы ни были твои замыслы о будущем королевства, только тебе во вред будет допустить, чтобы пошел хотя бы шепоток об убийстве. И еще скажу: ты окажешься в дураках, если будешь считать, что в смерти короля виноват не несчастный случай. Двое конюхов видели, как это случилось, и девчонка, которая была с королем, тоже.

— Успел сказать что-нибудь тот человек перед казнью?

— Сердик? Нет. Только то, что это был несчастный случай. Его, казалось, больше тревожила судьба моего сына, чем его собственная. Более он не сказал ничего.

— И мне передали то же, — согласился Камлах.

Вновь наступила тишина. Они стояли, глядя друг другу в глаза.

— Ты не посмеешь, — сказала она.

Брат и сестра стояли, скрестив взгляды; пламя светильников заколыхалось от сквозняка, пробежавшего по комнате.

Затем принц улыбнулся и вышел. Хлопнула дверь, и порыв ветра, ворвавшись в комнату, принялся терзать огонь светильников, пока все не закружилось в водовороте света и теней…

Языки пламени опадали, и тускнели кристаллы хрусталя. Выбираясь из грота, я потянул за собой плащ, и он разорвался. Угли в жаровне мерцали красным светом. Снаружи было уже совсем темно. Спотыкаясь, я спустился с уступа и побежал к выходу.

— Галапас! — позвал я. — Галапас!

Он никуда не уходил. Высокая сутулая фигура отделилась от кромешной темноты за входом в пещеру, и старик вошел внутрь. Старые сандалии не давали тепла, и его ноги посинели от холода.

Я остановился в десятке шагов от него, но чувство у меня было такое, словно я подбежал к нему, уронил голову ему на плечо, словно он завернул меня в складки своего плаща.

— Галапас, они убили Сердика.

Он ничего не ответил, но молчание его утешало так же, как слово или прикосновение руки.

Я сглотнул, прогоняя комок, ставший мне поперек горла.

— Если бы я не поехал сюда сегодня… Я таился от него, как и от остальных. Но я мог бы довериться ему, даже рассказать ему о тебе. Галапас, если бы я остался… если бы я был там, я, наверное, мог бы чем-то ему помочь.

— Нет. С тобой никто не считается. Ты сам знаешь это.

— А с этого дня станут считаться еще меньше. — Я поднес руку к голове: она просто раскалывалась от боли, все плыло перед глазами, все еще полуслепыми от сияния кристаллов.

Осторожно взяв меня за руку, он заставил меня сесть подле огня.

— Почему ты говоришь так, Мерлин? Погоди, расскажи мне, что произошло?

— Разве ты не знаешь? — изумленно воскликнул я. — Он наполнял светильники в колоннаде и пролил немного масла на ступени, а король поскользнулся, упал и сломал себе шею. Вины Сердика в этом не было, Галапас. Он пролил масло, только и всего. К тому же он возвращался, он как раз возвращался, чтобы протереть ступени. А они схватили его и убили…

— И теперь королем стал Камлах.

Наверное, я какое-то время просто смотрел на него невидящим взором: мои усталые глаза были слепы от видений, а ослепленный горем мозг не в силах был одержать больше одной простой мысли.

— А твоя мать? Что с ней? — мягко, но настойчиво спросил он.

— Что? Что ты сказал?

В руке у меня оказался теплый кубок. Я почувствовал запах напитка, который Галапас давал мне в прошлый раз, когда меня посетило видение в гроте.

— Выпей. Тебе следовало поспать, пока я не разбудил бы тебя, тогда бы такого не произошло. Пей до дна.

Я пил жадными глотками, и острая боль в висках начала понемногу притупляться, сменяясь глухими пульсирующими ударами, а размытые тени вокруг обрели четкие очертания. Вместе с ними вернулась и ясность мысли.

— Прости. Все прошло. Я вновь могу думать, я вернулся… Я расскажу тебе обо всем. Моя мать собирается уйти в обитель Святого Петра. Она пыталась уговорить Камлаха отпустить и меня, но тот не соглашался. Думаю…

— Что?

— Я не все понял. — Теперь я говорил медленно, напряженно размышляя. — Мои мысли были заняты Сердиком. Но, полагаю, он собирается убить меня. Наверное, он попробует воспользоваться дня этого смертью моего деда; он скажет, что короля убил мой слуга… О, никто не поверит, будто я могу что-нибудь отнять у Камлаха, но если ему все-таки удастся запереть меня в Божий дом, а потом я тихо умру, слухи к тому времени сделают свое дело, и никто и не подумает поднять голос в мою защиту. К тому времени моя мать будет уже не дочерью короля, а всего лишь одной из монахинь в обители Святого Петра, так что и она ничего не сможет поделать. — Я обхватил руками кубок, глядя поверх него на своего учителя. — Почему кто-то должен так меня бояться, Галапас?

Вместо ответа он кивнул на кубок:

— Допей. После этого, мой милый, тебе придется уйти.

— Уйти? Но если я вернусь, меня убьют или запрут в монастырь… Ведь так?

— Попытаются, если смогут тебя разыскать.

— Если бы я остался у тебя, — горячо заговорил я, — ведь никто не знает, что я здесь, но даже если они догадаются и приедут за мной, тебе ведь ничего не грозит! Мы еще за несколько миль увидим, как они поднимаются по долине, или узнаем об их приближении, ты и я… Они меня никогда не найдут; я могу спрятаться в хрустальном гроте.

Старик покачал головой:

— Время для этого еще не пришло. Такой день настанет, но будет он не сегодня. Отныне спрятать тебя не удастся, как не удастся спрятать, вернув в яйцо, и твоего сокола.

Я оглянулся на выступ, на котором всегда неподвижно, словно сова Афины, сидел, нахохлившись, мой сокол. Птица исчезла. Тыльной стороной руки я отер глаза, потом часто замигал, не веря своим глазам. Но ничего не изменилось. Освещенная пламенем ниша была пуста.

— Галапас, он улетел?

— Да.

— Ты видел, как он улетел?

— Он пролетел мимо, когда ты позвал меня в пещеру.

— Я… в каком направлении?