Тысяча и одна ночь. Том XIII

А потом она свернула письмо и отдала его своей невольнице Хубуб, а та взяла его и пошла с ним к Масруру и увидела, что Масрур плачет и произносит такие стихи поэта:

«Пахнуло на сердце мне любви дуновением,И сердце истерзано чрезмерной заботою.Сильнее тоска моя с уходом возлюбленных,Глаза мои залиты потоком бегущих слез.Мои подозренья таковы, что, открой я ихКамням или скалам твёрдым, быстро смягчились бы.О, если бы знать, увижу ль то, что мне радостно,Достанется ль счастье мне достигнуть желанного?Совьются ль разлуки ночи после возлюбленной,Избавлюсь ли от того, что сердце пронзило мне?..»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Восемьсот сорок девятая ночь

Когда же настала восемьсот сорок девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Масрур, когда усилилось в нем любовное безумие, стал произносить стихи, охваченный сильной страстью. И когда он напевал эти стихи и повторял их, вдруг услышала его Хубуб. И она постучала в ворота, и Масрур поднялся и открыл ей, и она вошла и подала ему письмо. И Масрур взял его и прочитал и спросил: «О Хубуб, какие за тобой вести о твоей госпоже?» И невольница ответила: «В этом письме заключается то, что избавляет от ответа, так как ты из людей разумных». И Масрур обрадовался великой радостью и произнёс такие два стиха:

«Вот пришло письмо, и обрадован содержаньем я.И хотелось бы в глубине души сохранить его.Лишь сильней любил я, целуя строки письма её,И казалось мне, что жемчужина скрыта страсти в нем».

И потом он написал письмо, ей в ответ, и отдал его Хубуб, и та взяла его и отнесла Зейн-аль-Мавасиф. И, придя к ней, Хубуб начала ей описывать достоинства Масрура и рассказывать ей об его качествах и великодушии и стала ему помощницей в сближении с Зейн-аль-Мавасиф. И Зейн-аль-Мавасиф сказала ей: «О Хубуб, он мешкает с приходом к нам». – «Поистине, он скоро придёт», – ответила Хубуб. И не закончила она ещё своих слов, как вдруг Масрур пришёл и постучался в ворота. И Хубуб открыла ему и взяла его и привела к своей госпоже Зейн-аль-Мавасиф, и та пожелала ему мира и приветствовала его и посадила с собой рядом.

А затем она сказала своей невольнице Хубуб: «Подай ему одежду из лучших, какие бывают». И Хубуб пошла и принесла одежду, шитую золотом, и Зейн-аль-Мавасиф взяла её и облачила в неё Масрура. И сама она тоже облачилась в платье из роскошнейших одежд и надела на голову сетку из свежего жемчуга, а поверх сетки она повязала парчовую повязку, обшитую жемчугом, драгоценными камнями и яхонтами. И она выпустила из-под повязки два локона, и к каждому локону привязала красный яхонт с меткой яркого золота, и распустила волосы, подобные тёмной ночи, и окурилась алоэ и надушилась мускусом и амброй. И её невольница Хубуб сказала ей: «Да сохранит тебя Аллах от сглаза!» И Зейн-аль-Мавасиф стала ходить, горделиво покачиваясь при каждом шаге, и невольница произнесла такие стихи из дивных своих стихотворений:

«И смутилась ивы ветвь гибкая от шагов её,И напала взором на любящих, посмотрев, она.Луна явилась во мраке ночи волос её,Точно солнце, вдруг осиявшее тень кудрей её.О, как счастлив тот, с кем почует рядом краса её,Кто умрёт, клянясь её жизнью, за неё умрёт!»

И Зейн-аль-Мавасиф поблагодарила её, а потом она подошла к Масруру, подобная незакрытой луне. И, увидав её, Масрур поднялся на ноги и воскликнул: «Если моё предположение говорит правду, она не человек, а одна из невест рая». И потом Зейн-аль-Мавасиф велела подать стол, и он появился, и вдруг оказалось, что на краю стола написаны такие стихи:

Сверни с твоей ложкою ты к табору мисокИ всякими насладись жаркими и дичью.На них перепёлки будут – я их всегда люблю –И нежные курочки с цыплятами вместе.Аллахом нам дан кебаб, румянцем гордящийся,И зелень макаем мы в разбавленный уксус.Прекрасен молочный рис, куда погружаютсяЗапястья до самого предела браслетов.О, горесть души моей о двух рыбных кушаньяхНа свежих лепёшечках из плотного теста!

И потом они стали есть и пить, наслаждаться и веселиться. И убрали скатерть кушаний, и подали скатерть вина, и заходили между ними кубки и чаши, и приятно стало им дыханье, и наполнил чашу Масрур и воскликнул: «О та, чей я раб, и кто моя госпожа!» И затем он стал напевать, произнося такие стихи:

«Глазам я дивлюсь моим – наполнить сумеют лиСебя красотою той, что блещет красой своей?И ей в её времени не встретишь подобных ты,По тонкости её свойств и качеств приятности.Завидует ивы ветвь всегда её гибкостиВ одежде, когда идёт она, соразмерная.Лик светлый её луну смущает во тьме ночной,И яркий её пробор, как месяц, сияет нам.Когда по земле пройдёт, летит аромат её,Как ветер, что средь долин и гор овевает нас».

А когда Масрур окончил свои стихи, Зейн-аль-Мавасиф воскликнула: «О Масрур, всякому, кто крепко держится своей веры и поел нашего хлеба и соли, мы обязаны воздать должное! Брось же думать об этих делах, и я верну тебе все твои владения и все, что мы у тебя взяли». – «О госпожа, – ответил Масрур, – ты свободна от ответа за то, о чем ты говоришь, хотя ты была вероломна в клятве, которая между нами. А я пойду и сделаюсь мусульманином»[5]. И невольница Зейн-аль-Мавасиф, Хубуб, сказала ей: «О госпожа моя, ты молода годами и много знаешь, и я ходатайствую перед тобой именем великого Аллаха. Если ты не послушаешь моего ходатайства и не залечишь моего сердца, я не просплю этой ночи у тебя в доме». – «О Хубуб, – ответила девушка, – будет лишь то, чего ты хочешь. Пойди убери нам заново другую комнату».

И невольница Хубуб поднялась и заново убрала другую комнату, и украсила её, и надушила лучшими благовониями, как хотела и желала, и приготовила кушанья, и принесла вино, и заходили между ними кубки и чаши, и приятно стало им дыхание…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Ночь, дополняющая до восьмисот пятидесяти

Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот пятидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Зейналь-Мавасиф приказала своей невольнице Хубуб заново убрать комнату развлечения, Хубуб поднялась и обновила кушанье и вино, и заходили между ними кубки и чаши, и приятно стало им дыхание. И Зейналь-Мавасиф сказала: «О Масрур, пришло время встречи и сближения, и если ты заботишься о нашей любви, скажи нам стихи с диковинным смыслом». И Масрур произнёс такую касыду:

Я связан (а в сердце пламя ярким огнём горит)Верёвкой сближения, в разлуке разорванной,И страстью к девушке, что сердце разбила мнеИ ум мой похитила щекой своей нежною.Изогнута бровь у ней, и черны глаза её,Уста её молнию напомнят улыбкою.Всего прожила она четыре и десять лет,А слезы мои о ней напомнят дракона кровь.Увидел её в саду у быстрых потоков я,С лицом лучше месяца, что в выси плывёт небес,И встал я, пленённому подобный, почтительно,И молвил: «Привет Аллаха, о недоступная!»И мне на привет она охотно ответилаСловами прекрасными, как жемчуг нанизанный.И речи мои услышав, в миг поняла онаЖеланья мои, и сердце стало глухим её.И молвила дева: «Речи эти не глупость ли?»И молвил я: «Перестань бранить ты влюблённого!И если меня ты примешь – дело не трудно мне.Возлюбленные – как ты, а любящие – как я». –Увидев, чего хочу, она улыбнулась мнеИ молвила: «Я творцом небес и земли клянусь,Еврейка я, а еврейство – вера суровая,А ты к христианам, без сомнения, относишься,Как, хочешь ты близости – ты веры иной, чем я?Коль хочешь ты это сделать, – будешь жалеть потом.Играешь ты верою – дозволено ль то в любви!И будет упрёками изранен подобный мне.И вера его носить начнёт во все стороны,И будешь преступен ты перед верой обоих нас.И если нас любишь, стань евреем ты по любвиИ сделай сближение с другой недозволенным.И дай на Евангелие ты клятву правдивую,Что будешь хранить в любви ты тайну, скрывать её.И я поклянусь на Торе верными клятвами,Что выполню я обет, который дала тебе».Поклялся я верою, законом и толком ей,И сам её клятву дать заставил великую.И молвил я: «Как зовут тебя, о предел надежд?»И молвила: «Я краса всех свойств – недоступная».И вскрикнул я: «О краса всех свойств, я, поистине,Любовью к тебе охвачен, в страсти безумен я».Увидел под покрывалом я красоту её,И сердцем печален стал, и сделался я влюблён.И долго пред занавеской я умолял её,И сердцем великая моим овладела страсть.Увидевши, что со мной и как велика любовь,Она показала мне сияющий смехом лик.И ветром сближенья пахнуло от нас тогда,И веяло мускусом от тела и рук её.И запах рассеялся повсюду её духов,И я вино уст узнал, лобзая прекрасный рот.Нагнулась, как ивы ветвь, в одеждах своих она,И близость запретная мне стала дозволенной,И спали мы в близости, и сблизились с нею мыОбъятьем, лобзаньем и влаги смешеньем уст.Ничто ведь не красит землю, кроме возлюбленной,С которой ты близок стал, и ею ты властвуешь.Когда ж засияло утро, встала любимаяПроститься со мной, и лик её затмевал луну.Прощаясь, она стихи сказала, и по щекамНанизаны были капли слез и рассыпаны.Обет не забуду я Аллаху, покуда жив,Прекрасную ночь и клятвы ей не забуду я».

И Зейн-аль-Мавасиф пришла в восторг и воскликнула: «О Масрур, как прекрасны твои качества! Пусть не живёт тот, кто с тобой враждует!» И она вошла в комнату и позвала Масрура, и тот вошёл к ней и прижал её к груди, и обнял, и поцеловал, и достиг с ней того, что считал невозможным, и радовался он, получив прекрасную близость. И Зейн-аль-Мавасиф сказала ему: «О Масрур, твои деньги для нас запретны и для тебя дозволены, так как мы стали любящими!» И затем она возвратила ему богатства, которые у него взяла, и спросила: «О Масрур, есть ли у тебя сад, куда мы бы могли прийти погулять?» – «Да, госпожа, – ответил Масрур, – у меня есть сад, которому нет равных».

И Масрур пошёл в своё жилище и приказал невольницам сделать роскошные кушанья и приготовить красивую комнату и великий пир, а потом он позвал Зейн-аль-Мавасиф в своё жилище, и она пришла со своими невольницами. И они начали есть, пить, наслаждаться и веселиться, и заходила между ними чаша, и приятно стало им дыхание, и уединился всяк любящий с любящими, и Зейналь-Мавасиф сказала: «О Масрур, пришло мне на ум тонкое стихотворение, и я хочу сказать его под лютню». – «Скажи его», – молвил Масрур. И девушка взяла в руки лютню и настроила её и, пошевелив струны, запела на прекрасный напев и произнесла такие стихи:

«Склонил меня восторг от звуков нежных,И сладок был напиток наш с зарёю.Любовь безумных душу открывает,И страсть, явившись, рвёт стыда завесы.И чистых вин тогда прекрасны свойства,Как солнце, что в руке луны открылось,В ту ночь, что наслажденье нам приносит.И радостью стирает пятна горя».

А окончив свои стихи, она сказала: «О Масрур, скажи нам что-нибудь из твоих стихотворений и дай нам насладиться плодами твоих произведений». И Масрур произнёс такое двустишие:

«Мы радовались луне, вино разносившей нам,И лютни напевам, и в садах находились мы,Где горлинки пели и качалась ветвь гибкаяПод утро, и в тех садах – желаний моих предел».

А когда он окончил свои стихи, Зейн-аль-Мавасиф сказала ему: «Скажи нам стихотворение о том, что с нами случилось, если ты занят любовью к нам…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Восемьсот пятьдесят первая ночь

Когда же настала восемьсот пятьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Зейн-аль-Мавасиф сказала Масруру: «Если ты занят любовью к нам, скажи нам стихотворение о том, что с нами случилось». – «С любовью и охотой», – ответил Масрур и произнёс такую касыду:

«Постой, послушай, что в страстиК газели сталось со мною:Я лани стрелой поверженИ взоров выдержал натиск.Пленён я страстью, клянусь вам,В любви стеснились уловки,В кокетливую влюблён я,Что скрыта стрелами взоров.Её в саду я увидел,И стан её был так строен!«Мир вам!» – я сказал, она такОтветила: «Мир!»Услышав, Спросил я: «Как имя?»Слышу В ответ: «Я – красот корона.Мне имя – Краса всех качеств».И молвил я: «Сжалься, сжалься!Горит во мне страсть, клянусь я.И любящих нет мне равных!»Она мне: «Когда ты любишьИ хочешь со мной сближенья,Я много желаю денег,Превыше подарков всяких.Одежд от тебя хочу яИз шелка, ценой высоких,И мускуса за ночь страстиХочу я четверть кинтара.Коралл мне нужен и жемчуг,И редкий и драгоценный.Хочу серебра и златаВ уборах, ценой высоких».Явил я благую стойкость,Хоть сильно горел я страстью,И близость она дала мнеВ ночь месяца молодого.Хулить меня если станутДругие мужи, скажу я:«Прекрасны той девы кудри,А цвет их – цвет тёмной ночи.И розы в её ланитахГорят, как огонь, пылая.В глазах её меч таится,А взоры разят стрелою,Вино в её рту таится,А взор её – ключ студёный,И жемчуг в устах блистает,Как дивное ожерелье.Прекрасной своей шеейГазель она нам напомнит,Бела её грудь, как мрамор,Соски её – гор вершины.Живот у неё – весь в складках,И галией он пропитан.А ниже одна вещь скрыта,В которой предел надежды.Жирна она и мясистаИ так толста, о владыки!Подобна царей престолу –К нему я с просьбой явился.А меж столбов ты увидишьВозвышенных ряд скамеек.У этой вещи есть свойства,Что ум людей изумляют:Она две губы имеет,Как мул, она боязлива.Порою её глаз красен,А губы – как у верблюда.И если придёшь к той вещиГотовым к делу, найдёшь тыНа ощупь её горячейИ силу ты в ней получишь.Она храбреца прогонит,Придёт коль на бой он слабым,А часто на ней увидишьИзрядную ты бородку.Не скажет о ней красавец,Который красив так дивно,Подобный Красе всех качеств,Что так во всем совершенна».Пришёл я к ней как-то ночьюИ дивную вкусил сладость,И ночь, что с нею провёл я,Затмит все другие ночи.Пришла заря, и подняласьКрасавица с лунным ликом,И стан свой она склонила,Подобно копью прямому,И, расставаясь, спросила:«Когда вернутся те ночи?»И молвил я: «О свет глаза,Являйся когда захочешь».

И Зейн-аль-Мавасиф пришла от этой касыды в великий восторг, и охватило её крайнее веселье. «О Масрур, – сказала она потом, – приблизилось утро, и остаётся только уходить, из опасения позора». – «С любовью и охотой!» – сказал Масрур и, поднявшись на ноги, пошёл с нею и привёл её к её жилищу, а потом он пошёл к себе домой и провёл ночь, думая о красоте девушки. Когда же наступило утро и засияло светом и заблистало, Масрур приготовил роскошный подарок и принёс его девушке и сел подле неё. И они провели так несколько дней, пребывая в счастливейшей жизни.

А потом, в какой-то день пришло к Зейн-аль-Мавасиф от её мужа письмо, в котором говорилось, что он скоро к ней приедет, и Зейн-аль-Мавасиф сказала про себя: «Да не сохранит его Аллах и да не продлит его жизнь! Когда он к нам приедет, наша жизнь замутится. О, если бы я лишилась надежды его видеть».

И когда пришёл к ней Масрур и начал с ней разговаривать, как обычно, она сказала ему: «О Масрур, пришло к нам письмо от моего мужа, и говорится в нем, что он скоро вернётся из путешествия. Что же нам делать, когда ни один из нас не может жить без другого?» – «Я не знаю, что будет, – ответил Масрур, – и ты осведомленнее и лучше знаешь нрав твоего мужа, тем более что ты одна из самых умных женщин и знаешь хитрости, и ухитришься так, как не могут ухитриться мужчины». – «Это человек тяжёлый, – сказала Зейн-аль-Мавасиф, – и он ревнует женщин своего дома. Но когда он приедет после путешествия и ты услышишь о его приезде, приходи к нему, поздоровайся с ним, сядь с ним рядом и скажи ему: «О брат мой, я москательщик», – и купи у него каких-нибудь москательных товаров. Приди к нему несколько раз и затягивай с ним разговоры, и что бы он тебе ни приказал – не перечь ему, и, может быть, то, что я придумаю, будет подходящим». И Масрур отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И потом он вышел от неё, и запылал в его сердце огонь любви.

А когда муж Зейн-аль-Мавасиф приехал домой, она обрадовалась его приезду и сказала ему: «Добро пожаловать!» – и приветствовала его. И её муж посмотрел ей в лицо и увидел на нем желтизну. (А Зейн-аль-Мавасиф вымыла лицо шафраном и проделала над ним какие-то женские хитрости.) И он спросил её, что с ней, и Зейналь-Мавасиф ответила, что она с невольницами больна со времени его отъезда, и сказала: «Наши сердца были заняты мыслью о тебе из-за твоего долгого отсутствия». И она стала ему жаловаться на тяжесть разлуки и плакать проливными слезами и говорила: «Если бы с тобой был товарищ, моё сердце не несло бы всей этой заботы. Заклинаю тебя Аллахом, о господин мой, не езди больше без товарища и не прерывай о себе сведений, чтобы я была за тебя спокойна сердцем и душой…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Восемьсот пятьдесят вторая ночь

Когда же настала восемьсот пятьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Зейн-аль-Мавасиф сказала своему мужу: «Не езди больше без товарища и не прерывай сведений о себе, чтобы я была спокойна за тебя и сердцем и душой», – он ответил ей: «С любовью и охотой! Поистине, твоё приказание правильно, и твоё мнение верно. Твоя жизнь дорога моему сердцу, и будет лишь то, что ты хочешь».

И затем он пошёл к себе в лавку, и отпер её, и сел продавать на рынке. И когда он был у себя в лавке, вдруг подошёл Масрур и пожелал ему мира и, сев с ним рядом, начал ему говорить: «Да продлит Аллах твою жизнь!» И он посидел, беседуя с ним, некоторое время, а затем вытащил мешок, развязал его и, вынув оттуда золота, дал его мужу Зейн-аль-Мавасиф и сказал: «Дай мне на эти динары разных москательных товаров, чтобы я продал их в своей лавке». И муж её отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» – и дал ему то, что он потребовал. И Масрур заходил к нему так несколько дней подряд, и муж Зейн-аль-Мавасиф обратился к нему и сказал: «Мне нужен человек, чтобы вступить с ним в компанию для торговли». И Масрур ответил: «И мне тоже нужен человек, чтобы вступить с ним в компанию для торговли, так как мой отец был купцом в стране Йеменской и оставил мне большие богатства, и я боюсь, что они пропадут».

И тогда муж Зейн-аль-Мавасиф обратился к нему и сказал: «Не желаешь ли ты стать моим товарищем, и я тоже стану твоим товарищем и приятелем, и другом в путешествии и на месте, и буду учить тебя продавать и покупать, и брать, и отдавать». И Масрур отвечал: «С любовью и охотой!» И еврей взял его и привёл в своё жилище и посадил в проходе, а сам вошёл к своей жене Зейн-аль-Мавасиф и сказал ей: «Я взял одного человека в товарищи и позвал его на угощенье. Приготовь же нам хорошее угощенье». И Зейн-аль-Мавасиф обрадовалась и поняла, что это Масрур, и приготовила роскошный пир и сделала прекрасные кушанья от радости, что пришёл Масрур и что её хитрый замысел удался.

И когда Масрур вошёл в дом мужа Зейн-аль-Мавасиф, тот сказал своей жене: «Выйди со мной к нему, и приветствуй его, и скажи ему: «Ты нас обрадовал!» Но Зейналь-Мавасиф рассердилась и воскликнула: «Ты ведёшь меня к чужому, постороннему человеку! Прибегаю к Аллаху! Хотя бы ты разрезал меня на кусочки, я не появлюсь перед ним». – «Почему ты стыдишься? – спросил её муж. – Он христианин, а мы – евреи, и мы будем товарищами». – «Я не желаю идти к постороннему человеку, которого никогда не видел мой глаз, и я его не знаю», – ответила Зейн-аль-Мавасиф. И её муж подумал, что она правдива в своих словах.

И он до тех пор обхаживал её, пока она не поднялась. И тогда она завернулась в покрывало, взяла кушанье и вышла к Масруру и приветствовала его. И он склонил голову к земле, словно стесняясь, и купец увидел, что он понурился, и подумал: «Это несомненно постник». И они поели досыта, а потом кушанья убрали и принесли вино, и Зейн-аль-Мавасиф села напротив Масрура и стала смотреть на него, и он смотрел на неё, пока день не прошёл. И Масрур ушёл домой, и в сердце его пылал огонь, а что касается мужа Зейн-аль-Мавасиф, то он все думал о тонком поведении своего товарища и об его красоте.

Когда же наступил вечер, его жена подала ему кушанье, чтобы он поужинал, как обычно. А у него в доме была птица соловей, и, когда он садился есть, эта птица подлетала к нему, и ела вместе с ним, и порхала у него над головой, и эта птица привыкла к Масруру, и порхала над ним всякий раз, как он садился за еду, и когда Масрур ушёл и пришёл её хозяин, птица не узнала его и не приблизилась к нему. И купец стал думать об этой птице и её отдалении от него. Что же касается Зейн-аль-Мавасиф, то она не засыпала, и её сердце было занято Масруром, и продолжалось это на второй вечер и на третий вечер. И еврей понял, в чем дело с его женой, и стал наблюдать за ней, когда её ум был занят, и заподозрил её, а на четвёртую ночь он пробудился в полночь от сна, и услышал, что его жена бормочет во сне и говорит о Масруре, хотя спит в объятиях мужа, и это показалось купцу подозрительным, но он скрыл своё дело.

А когда наступило утро, он пошёл к себе в лавку и сел в ней, и, когда он сидел, вдруг подошёл Масрур и приветствовал его. И купец возвратил ему приветствие и молвил. «Добро пожаловать, брат мой! – И потом сказал: «Я стосковался по тебе». И он просидел, беседуя с Масруром, некоторое время и затем сказал ему: «Пойдём, о брат мой, в моё жилище и заключим договор о братстве». И Масрур отвечал: «С любовью и охотой!»

И когда они пошли к дому, еврей пошёл вперёд и рассказал своей жене о приходе Масрура и о том, что он хочет с ним торговать и побрататься, и сказал: «Приготовь нам хорошую комнату и обязательно приходи к нам и посмотри на братанье». – «Заклинаю тебя Аллахом, – сказала ему жена, – не приводи меня к этому постороннему человеку! Нет у меня желания приходить к нему». И её муж промолчал и велел невольницам подавать кушанья и напитки, и затем он позвал птицу соловья, и птица опустилась на колени к Масруру и не узнала своего хозяина. И тогда купец спросил: «О господин, как твоё имя?» И Масрур ответил: «Моё имя Масрур». А дело в том, что жена купца всю ночь произносила во сне это имя. И купец поднял голову и увидел, что его жена смотрит на Масрура и делает ему знаки и указания бровью, и понял он тогда, что хитрость против него удалась. «О господин,

сказал он, – дай мне отсрочку – я приведу сыновей моего брата, чтобы они присутствовали на братанье». – «Делай что тебе вздумается», – ответил Масрур. И муж Зейн-аль-Мавасиф поднялся и вышел из дома и подошёл к той комнате сзади…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Восемьсот пятьдесят третья ночь

Когда же настала восемьсот пятьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что муж Зейн-аль-Мавасиф сказал Масруру: «Дай мне отсрочку, я приведу сыновей моего брата, чтобы они присутствовали при договоре о братанье между мной и тобой». И потом он пошёл и подошёл к той комнате сзади и остановился. А в том месте было окно, возвышавшееся над обоими влюблёнными, и купец подошёл к нему и стал на них смотреть, а они его не видели.

И вдруг Зейн-аль-Мавасиф спросила свою невольницу Сукуб: «Куда ушёл твой господин?» И когда девушка ответила: «Он вышел из дома», Зейн-аль-Мавасиф сказала ей: «Запри ворота и заложи их железом. Не отпирай их, пока он не постучится, и сначала уведоми меня». И невольница ответила: «Так и будет». А муж Зейн-аль-Мавасиф, при всем этом, видел их обстоятельства. А потом Зейн-аль-Мавасиф взяла чашу и налила её розовой водой и положила туда тёртого мускуса и подошла к Масруру. И тот поднялся, и пошёл ей навстречу, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, твоя слюна слаще этого напитка!» И Зейн-аль-Мавасиф стала его поить, и он поил её, а потом она обрызгала его розовой водой, от темени до ступни, и благоуханье распространилось по всей комнате. И при всем этом, её муж смотрел на них и дивился силе их любви, и его сердце наполнилось гневом из-за того, что он увидел, и его взяла ярость, и он взревновал великою ревностью.

И он подошёл к воротам и увидел, что они заперты, и постучал в них сильным стуком от великого гнева, и невольница сказала: «О госпожа, мой господин пришёл». – «Отопри ему ворота, пусть бы не воротил его Аллах благополучно!» – молвила Зейн-аль-Мавасиф. И Сукуб подошла к воротам и отперла их. «Чего ты запираешь ворота?» – спросил её господин. И она сказала: «В твоё отсутствие они так и были заперты и не отпирались ни ночью, ни днём». – «Ты хорошо сделала, это мне нравится», – молвил её хозяин и вошёл к Масруру, смеясь, и скрыл своё дело и сказал: «О Масрур, уволь нас от братанья на сегодняшний день – мы побратаемся в другой день, не сегодня». – «Слушаю и повинуюсь, делай что тебе вздумается», – ответил Масрур.

И потом он ушёл в своё жилище, а муж Зейн-аль-Мавасиф стал раздумывать о своём деле, не зная, как ему поступить, и его ум был до крайности смутен, и он говорил про себя: «Даже соловей и тот меня не узнал, а невольницы заперли передо мной ворота и склонились к другому». И от великого огорчения он принялся повторять такие стихи:

«Срок долгий провёл Масрур, живя в наслаждении,И сладость узнал он дней и жизни, что кончилась.Противится мне судьба и та, кого я люблю,А сердце моё огнём сильней и сильней горит.Безоблачна была жизнь с прекрасной и кончилась,Но все же по-прежнему ты в прелесть её влюблён.Глаза мои видели всю прелесть красот её,И сердце моё теперь охвачено страстью к ней.И долго она меня поила с охотоюИз нежных прекрасных уст вином, когда жаждал я.Зачем же, о соловей, меня покидаешь тыИ ныне приветствуешь другого влюблённого?Увидел глазами я дела весьма дивные,Проснулись мои глаза, а раньше смыкал их сон.Я видел, что милая сгубила мою любовьИ птица моя теперь летает не надо мной,Я богом миров клянусь! Захочет когда свой судНад тварями он свершить, – немедля вершит его.Я сделаю то, чего достоин обидчик мой, –По глупости он моей сближенья достиг с женой».

И когда Зейн-аль-Мавасиф услышала эти стихи, у неё затряслись поджилки, и жёлтым стал цвет её лица, и она спросила свою невольницу: «Слыхала ли ты это стихотворение?» – «Я никогда в жизни не слыхала, чтобы он говорил такие стихи, но пусть себе говорит то, что говорит», – отвечала невольница.

И когда муж Зейн-аль-Мавасиф убедился, что это дело истинное, он начал продавать все, чем владела его рука, и сказал в душе: «Если я не удалю их от родины, они никогда не отступятся от того, что делают». И он продал все свои владения и написал поддельное письмо, а потом он прочитал его своей жене и сказал, что оно пришло от сыновей его дяди и содержит просьбу, чтобы они с женой их посетили». – «А сколько времени мы у них пробудем?» – спросила Зейн-аль-Мавасиф. И её муж сказал: «Двенадцать дней». И она согласилась поехать и спросила: «Брать ли мне с собой кого-нибудь из невольниц?» – «Возьми Хубуб и Сукуб и оставь здесь Хутуб», – ответил её муж. А потом он приготовил для женщин красивые носилки и собрался уезжать. И Зейн-аль-Мавасиф послала сказать Масруру: «Если пройдёт срок, о котором мы условились, и мы не вернёмся, знай, что муж сделал с нами хитрость, и придумал для нас ловушку, и отдалил нас друг от друга. Не забывай же уверений и клятв, которые между нами, – я боюсь его хитрости и коварства».

И её муж приготовился для путешествия, а Зейн-аль-Мавасиф стала плакать и рыдать, и не было ей покоя ни ночью, ни днём. И когда её муж увидел это, он не стал её порицать. И, увидев, что её муж обязательно поедет, Зейн-аль-Мавасиф собрала свои материи и вещи, и сложила все это у своей сестры, и рассказала ей обо всем, что случилось, а потом она попрощалась с нею и вышла от неё плача. И она вернулась к себе домой и увидела, что её муж привёл верблюдов и начал накладывать на них тюки, и он приготовил для Зейн-аль-Мавасиф самого лучшего верблюда. И когда Зейн-аль-Мавасиф увидела, что разлука с Масруром неизбежна, она не знала, как поступить. И случилось, что её муж вышел по какому-то делу, и тогда она подошла к первой двери и написала на ней такие стихи…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Восемьсот пятьдесят четвёртая ночь

Когда же настала восемьсот пятьдесят четвёртая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Зейн-аль-Мавасиф увидела, что её муж привёл верблюдов, и поняла, что он уезжает, она не знала, как поступить. И случилось, что её муж вышел по какому-то делу, и тогда она подошла к первой двери и написала на ней такие стихи:

О голубь домашний мой, от нас передай приветТы любящего любимым в час расставания.Скажи ему, что всегда останусь печальной яИ буду жалеть о прежней жизни, столь милой нам.Любимый мой также ведь все время безумствует,И также по радости минувшей тоскует он.Мы в радости провели и счастье не малый срок,И близостью наслаждались и днём мы с ним.Но только очнулись мы, раздался над нами крикРазлучника-ворона: вещал о разлуке он.Уехали мы, оставив дом наш пустынею.О, если бы мы жилищ своих не оставили!

И потом она подошла ко второй двери и написала на ней такие стихи:

Аллахом молю, к дверям пришедший, взгляни теперьНа прелесть любимого во тьме и скажи другим,Что плачу я, вспомнив близость с ним, и скорблю о ней,И нету конца слезам, во плаче струящимся.И если не стерпишь ты того, чем убита я,Покрой эти строки пылью, прахом засыпь их ты.Питом поезжай в края востока и западаИ будь терпелив – Аллах такие судил дела.

И потом она подошла к третьей двери и написала на ней такие стихи:

Потише, Масрур! Когда ты дом посетишь её,Ты к двери пройди и строки ты прочитай на ней.Обет не забудь любви, правдивым ты если был –Ведь сколько вкусило женщин горечь и сладость дней.Аллахом молю, Масрур, ты близость к ней не забудь –Оставила для тебя ведь радости все она.О, плачь о днях близости и дивной усладе их,С приходом твоим завесы были отброшены.Так странствуй же ты за нами в дальних краях, Масрур,В моря погружайся их и земли их исходи.Далеко ушли теперь сближения вечера,Глубокая тьма разлуки свет погасила их.Аллах, сохрани былые дни – дивна радость ихВ прекрасном саду надежд, где рвали мы их цветы!Зачем не продлились эти дни, как хотела я!Аллах пожелал, чтоб дни, придя, уходили вновь.Вернутся ли снова дни, и будем ли вместе мы?Я буду верна, и дни исполнят тогда обет.И знай, что дела мирские держит в деснице тот,Кто чертит в предвечном сроки их на скрижали лба[6].

А потом она заплакала сильным плачем и вернулась в дом, плача и рыдая, и стала она вспоминать то, что прошло, и воскликнула: «Слава Аллаху, который судил нам это!» И затем усилилось её горе из-за разлуки с любимым и оставления родных мест, и она произнесла такие стихи:

«Привет над тобой Аллаха, о опустевший дом!Окончили дни в тебе теперь свои радости.О голубь домашний мой, ты плача не прекращайО той, кто луну свою и месяц покинул вновь.Потише, Масрур, рыдай, утративши нас теперь;Лишившись тебя, лишились света глаза мои.О, если бы видели глаза твои наш отъездИ пламя в душе моей, все ярче пылавшее!То время ты не забудь под тенью густой садов,Что вместе нас видели и скрыли завесою».

И потом Зейн-аль-Мавасиф пошла к своему мужу, и тот поднял её на носилки, которые сделал для неё, и когда Зейн-аль-Мавасиф оказалась на спине верблюда, она произнесла такие стихи:

«Привет над тобою Аллаха, о опустевший дом!Как долго сносить в тебе пришлось нам несчастия!О, если б средь стен твоих порвались дни времениИ в пылкой любви моей была бы убита я!Скорблю я вдали и изнываю по родине,Любимый, не знаю я, что ныне случилось,О, если бы знать мне, будет ли возвращениеТакое же ясное, как было нам ясно встарь?»

И её муж сказал ей: «О Зейн-аль-Мавасиф, не печалься о разлуке с твоим жилищем – ты вернёшься в него в скором времени». И он принялся успокаивать её сердце и уговаривать её, и потом они двинулись, и выехали за город, и поехали по дороге, и поняла Зейн-аль-Мавасиф, что разлука действительно совершилась, и показалось ей это тяжким.

А Масрур при всем этом сидел у себя в доме и размышлял о своей любви и своей возлюбленной. И почуяло его сердце разлуку, и он поднялся на ноги в тот же час и минуту и шёл, пока не пришёл к её жилищу, и увидел он, что двери закрыты, и заметил стихи, которые написала Зейн-аль-Мавасиф. И он начал читать надпись на первой двери и, прочитав её, упал на землю без чувств, а очнувшись от обморока, он открыл первую дверь и подошёл ко второй двери и увидел, что написала Зейн-аль-Мавасиф, и на третьей двери также.

И когда он прочитал все эти надписи, его страсть, тоска и любовь успокоились, и он пошёл по её следам, ускоряя шаги, и нагнал караван. И он увидел Зейн-аль-Мавасиф в конце каравана, – а её муж был в начале каравана из-за своих вещей. И, увидев её, Масрур уцепился за носилки, плача и горюя от мучений разлуки, и произнёс такие стихи:

«Если б знать, за какой нас грех поразилиСтрелы дали и долголетней разлуки!Счастье сердца, пришёл однажды я к дому –А от страсти сильна была моя горесть –И увидел, что дом твой пуст и разрушен,И в любви горевал своей и стонал я.И спросил о желанной я стены дома:«Куда скрылась, залогом взяв моё сердце?»И сказали: «Оставила она дом свой,И в душе она страсть свою затаила».Написала ряд строк она на воротах –Поступают так верные среди тварей».

И когда Зейн-аль-Мавасиф услышала эти стихи, она поняла, что Это Масрур…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Восемьсот пятьдесят пятая ночь

Когда же настала восемьсот пятьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Зейн-аль-Мавасиф, услышав стихи, поняла, что это Масрур, и заплакала вместе со своими невольницами, а потом она сказала: «О Масрур, прошу тебя, ради Аллаха, возвратись назад, чтобы не увидел тебя вместе со мной мой муж». И, услышав это, Масрур лишился чувств. А когда он очнулся, они простились друг с другом, и Масрур произнёс такие стихи:

«Кричит об отъезде на заре их погонщикПред утром, и ветерок несёт его голос.И вот, оседлав животных, быстро снялись они.Вперёд караван спешит под пенье вожатых.И землю благоуханьем со всех сторон обдав,Они ускоряют ход по ровной долине.Душой овладев моей в любви, они двинулись,Следами обманут их я был в это утро.Соседи! Хотел бы я совсем их не покидать,И землю я омочил текущей слезою.О сердце! Что сделала, когда далеко они,Разлуки рука с душой – того не желал я!»

И Масрур продолжал оставаться вблизи каравана, плача и рыдая, и Зейн-аль-Мавасиф уговаривала его вернуться раньше утра из опасения позора. И Масрур подошёл к носилкам и попрощался с ней ещё раз взглядом, и его покрыло беспамятство на долгое время, а очнувшись, он увидел, что путники уходят. И он обернулся в их сторону и произнёс нараспев такие стихи:

«Коль ветер близости её подует,Влюблённый сетует на муки страсти.Вот веет на него дыханием утра,И он очнулся будто бы на небе.Лежит больной на ложе он недугаИ плачет кровью слез своих обильных.Соседи двинулись, и сердце с ними,Меж путников, погонщиком ведомых.Клянусь Аллахом, ветер лишь подует,Как на глазах к нему я устремляюсь».

И потом Масрур вернулся к дому в крайней тоске и увидел, что он покинут любимыми. И Масрур так заплакал, что замочил свою одежду, и его покрыло беспамятство, и душа его чуть не вышла из тела, а очнувшись, он произнёс такие два стиха:

«О сжалься, стан, – унижен я, в позоре,Худеет тело, и слезы льют струёю.Подуй на нас их ветра благовонием,Чтобы душа больная исцелилась».

И когда Масрур вернулся домой, он смутился духом из-за всего этого, и глаза его заплакали, и он пробыл в таком состоянии десять дней.

Вот что было с Масруром. Что же касается Зейн-аль-Мавасиф, то она поняла, что удалась против неё хитрость, и её муж ехал с ней в течение десяти дней, а потом он поселил её в одном из городов. И Зейн-аль-Мавасиф написала Масруру письмо и отдала его своей невольнице Хубуб и сказала ей: «Отошли это письмо Масруру, чтобы он узнал, как удалась против нас хитрость и как еврей нас обманул». И невольница взяла у неё письмо и послала его Масруру. И когда письмо пришло к нему, дело показалось ему тяжким. И он так плакал, что замочил землю, и написал письмо, и послал его Зейн-аль-Мавасиф, заключив его такими двумя стихами:

Если путь мне найти, скажи, к вратам утешенья,Утешиться как тому, кто в огненном жаре?Прекрасны как времена, теперь миновавшие!О, если б из них могли вернуться мгновенья!»

И когда это письмо дошло до Зейн-аль-Мавасиф, она взяла его и прочитала и, отдав его своей невольнице Хубуб, сказала ей: «Скрывай это дело». И муж её понял, что они обмениваются посланиями, и взял Зейн-аль-Мавасиф и её невольницу и проехал с ними расстояние в двадцать дней пути, а потом он поселился с ними в одном из городов.

Вот что было с Зейн-аль-Мавасиф. Что же касается Масрура, то ему перестал быть приятен сон, и не поселялся в нем покой, и не было у него терпения, и когда он был в таком состоянии, в какую-то ночь его глаза задремали, и он увидел во сне, что Зейн-аль-Мавасиф подошла к нему в саду и начала его обнимать. И он пробудился от сна и не увидел её, и его ум улетел, и смутилось его сердце, и глаза его наполнились слезами, и сердце его охватило крайнее волненье, и он произнёс такие стихи:

«Привет той, чей призрак ночью нас посетил во сне,Тоску взволновав мою и страсть лишь усилив.И вот пробудился я от сна, весь взволнованныйВидением призрака, пришедшего в грёзах.Но будет ли правдой сон о той, кого я люблю,И вылечится ль болезнь любви и недуги?То руку она мне даст, то крепко прижмёт к груди,То речью приятною подаст утешенье.Когда же окончились во сне порицанияИ слезы мои глаза навеки покрыли,Напился я влагой уст её, и казалась мнеПрекрасным вином она, как мускус пахучим.Дивлюсь я тому, что было в грёзах пронёсшихся, –Достиг от неё тогда желанной я цели.Но вот пробудился я от сна, и увидел я,Что призрака нет, а есть лишь страсть и волненье.И стал как безумный я, когда увидал её,И пьяным я сделался, вина не вкусивши.О ветра дыхание. Аллаха молю, доставьПривет от тоски моей и мира желанье!И им ты скажи, тому, кого вы все знаете:«Превратность судьбы дала испить чашу смерти».

И потом он отправился к её жилищу и не переставал плакать, пока не дошёл до него, и он посмотрел на это место и нашёл его опустевшим, и увидел он перед собой её блистающий призрак, и показалось ему, что её образ стоит перед ним. И загорелись в нем огни и усилились его печали, и он упал, покрытый беспамятством…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Восемьсот пятьдесят шестая ночь

Когда же настала восемьсот пятьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Масрур увидал во сне Зейн-аль-Мавасиф, которая его обнимала, он обрадовался до крайней степени, а потом он пробудился от сна и пошёл к её дому и увидел, что дом опустел. И усилились его печали, и он упал, покрытый беспамятством, а очнувшись, он произнёс такие стихи:

«Почуял я бани запах и благовонья ихИ с сердцем, взволнованным тоскою, направился,Со страстью своей борясь, безумный и горестный,Ко стану, где прелести любимых уж больше нет:Он хворь мне послал разлуки, страсти и горестей,И прежнюю дружбу мне напомнил с любимыми».

А окончив свои стихи, он услышал ворона, который каркал возле дома, и заплакал и воскликнул: «Слава Аллаху! Каркает ворон лишь над жилищем покинутым!»

И затем он начал горевать и вздыхать и произнёс такие стихи:

«Над домом любви зачем рыдает так ворон,А жар мою внутренность клеймит и сжигает?Грустя о том времени, что быстро прошло в любви,Пропало напрасно сердце в страсти пучинах.Я гибну в тоске, и пламя страсти в душе моей,И письма пишу, но их никто не доставит.О горе! Как изнурён я телом, а милаяУехала! Если б знать, вернутся ль те ночи!О ветер, когда её под утро ты посетишь,Приветствуй её и встань у дома с приветом».

А у Зейн-аль-Мавасиф была сестра, по имени Насим, и она смотрела на Масрура с высокого места. И, увидев, что он в таком состоянии, она заплакала и опечалилась и произнесла такие стихи:

«Доколь приходить ты будешь в стан, чтобы плакать,А дом уже с горестью о строившем плачет?Ведь были в нем радости, пока не уехалиЖильцы, и сияли в нем блестящие солнца.Где луны, которые тогда восходили в нем?Превратности свойства их прекрасные стёрли.Забудь о красавицах, которых любил ты встарь, –Смотри, не вернутся ль дни опять с ними вместе?Не будь тебя, из дому жильцы б не уехали,И ворона ты над ним тогда бы не видел».

И Масрур заплакал сильным плачем, услышав эти слова и поняв нанизанные стихи. А сестра Зейн-аль-Мавасиф знала, какова их любовь, страсть, тоска и безумие, и она сказала Масруру: «Заклинаю тебя Аллахом, о Масрур, держись вдали от этого жилища, чтобы не узнал о тебе кто-нибудь и не подумал, что ты приходишь ради меня. Ты заставил уехать мою сестру и хочешь, чтобы я тоже уехала! Ты ведь знаешь, что, не будь тебя, дом бы не лишился обитателей; утешься же и оставь его. То, что прошло – прошло». И Масрур, услышав это от её сестры, заплакал сильным плачем и сказал ей: «О Насим, если бы мог летать, я бы, право, полетел с тоски по ней. Как же мне утешиться?» – «Нет для тебя хитрости, кроме терпения», – ответила Насим. И Масрур сказал: «Прошу тебя, ради Аллаха, напиши ей от себя и принеси нам ответ, чтобы моё сердце успокоилось и потух бы огонь, который внутри меня». – «С любовью и удовольствием», – ответила Насим.

И потом она взяла чернильницу и бумагу, и Масрур начал ей описывать, как сильна его тоска и как он борется с муками разлуки, и он говорил: «Это письмо со слов безумного, огорчённого, бедного, разлучённого, к кому не приходит покой ни ночью, ни в час дневной, а напротив, он плачет обильной слезой. Веки от слез у него разболелись, и горести в сердце его разгорелись, печаль его продлилась, и волненье его участилось, как у птицы, что дружка лишилась, и быстро гибель к нему устремилась. О, как в разлуке с тобой я страдаю, о, как о дружбе твоей я вздыхаю! Измучило тело моё похуданье, и ливнем лью слезы я от страданья. И в горах и в равнинах теперь мне тесно, и скажу я от крайней тоски по прелестной:

«Тоска моя по их домам осталась,И страсть к их обитателям все больше.И послал я вам повесть долгую о любви моей,И чашу страсти дал мне выпить кравчий,По отъезде вашем, когда вдали живёте вы,Проливают веки потоки слез обильных.Вожак верблюдов, к становищу ты сверни –Ведь все сильней пылает моё сердце.Привет ты мой передай любимой и ей скажи:«Одни уста твои его излечат».Погубил его, разлучив с любимой, жестокий рок,И в сердце он метнул стрелу разлуки.Передай ты им, что сильна любовь и тоска мояИ разлука с ней, и нет мне утешенья.И клянусь я вам, моей страстью поклянусь я вам,Что верен буду клятвам и обетам.Ни к кому не склонён, и страсти к вам не забыл ведь я.И как утешится влюблённый страстно?От меня привет и желанье мира я шлю теперь,И с мускусом он смешан на бумаге».

И удивилась сестра её Насим красноречью языка Масрура, его прекрасным свойствам и нежности его стихов и сжалилась над ним. Она запечатала письмо благоуханным мускусом, окурила его неддом и амброй и доставила его одному из купцов и сказала ему: «Не отдавай этого никому, кроме моей сестры или её невольницы Хубуб». И купец сказал: «С любовью и охотой!»

И когда письмо дошло до Зейн-аль-Мавасиф, она поняла, что оно продиктовано Масруром, и узнала в нем его душу по тонкости его свойств. И она поцеловала письмо и приложила его к глазам и пролила из-под век слезы и плакала до тех пор, пока её не покрыло беспамятство, а очнувшись, она потребовала чернильницу и бумагу и написала Масруру ответ на письмо, и, описав свою тоску, страсть и волненье и то, как её влечёт к любимым, она пожаловалась ему на своё состояние и на поразившую её любовь к нему…»