Тайны Сан-Пауло

И старик отрывисто засмеялся. Его покрытый прыщами нос загибался к заросшему щетиной подбородку. Посетители хохотали. Леонардо закашлялся, и те, кто не знал, что в кассе сидит хозяин, подумали, что даже кассовый аппарат отозвался на слова шарманщика.

Марио выбежал из кафе и исчез в наступивших сумерках. Подойдя к ателье «Моды Ривьеры», он услышал голос уличного певца, распевавшего что-то на немецком языке. Марио остановился на углу.

Первой из ателье вышла Людмила. За ней попарно стали появляться девушки, без умолку щебеча и громко хихикая. Пройдя вместе несколько шагов, они прощались и расходились в разные стороны.

Немного спустя показалась Нисия. Нагнувшись, она выскользнула из двери и огляделась по сторонам. Увидев Марио, который стоял у столба, она задорно улыбнулась и решительно направилась к нему. Однако сразу же поняла, что у бедняги не было практики покорителя сердец. Буфетчик выглядел настолько оробевшим и растерянным, что ей пришлось ободрять незадачливого кавалера, взять его под руку. Однако и это не подействовало, он был просто невыносим. После неловкого молчания Марио пригласил свою новую знакомую зайти в кино – там показывали голливудский фильм самого низкого пошиба – или в одну из ближайших кондитерских, где они смогут поговорить.

– Послушайте, бросьте прикидываться наивным!

– Что вы хотите этим сказать, моя дорогая?

– Я не из тех, которые выдают себя за святош… понимаете?

И без всякого стеснения Нисия пригласила его проводить ее домой, она жила где-то на задворках одной из окраинных улиц. Они шли пешком, нежно взявшись за Руки, и щебетали друг другу всякие глупости.

Так они наконец добрались до цели. Прошли по коридору с цементным полом, где дети с дурными наклонностями рассматривали детективные книжки с картинками и упражнялись в стрельбе из самодельных пистолетов. Нисия отыскала в кармане ключ, открыла дверь, и они вошли в комнату, убранство которой выглядело каким-то ненастоящим. Только кровать была самая обычная, что же касается остальной мебели: табуреток, стола, даже маленькой книжной полки с лежавшими на ней журналами мод, – вся она состояла из ящиков, покрытых дешевой узорчатой тканью.

Нисия зажгла единственную лампочку и открыла единственное окно, чтобы проветрить комнату, где пахло плесенью и дешевыми духами, купленными у бродячего торговца.

Сновавшие по коридору соседки едва не просовывали головы в дверь, желая смутить Нисию и ее гостя.

Сели поболтать. Нисия с дымящейся сигаретой, зажатой в губках, накрашенных сердечком, бесстрастными и обдуманными словами рассказывала Марио, что она вовсе не из тех девочек, что убегают из приютов, а хуже, гораздо хуже…

– А много у вас было мужчин?

– В моей жизни встречались только принцы!

– А!.. – выдавил униженный Марио.

– Однако, – пояснила она, – в последний раз меня постигло горькое разочарование, и теперь я ищу честного, трудолюбивого человека, пусть он даже не из аристократов. Человека, способного понять, что в глубине моей души скрыты несметные сокровища ласки.

– Жизнь в одиночестве все равно, что могила, не так ли?

– Именно. Вы даже не представляете себе, мой дорогой!

Марио встал, чтобы закрыть окно.

Гнездо

На следующий день буфетчик Марио приобрел пару ночных туфель зеленого цвета и поставил их рядом с желтыми шлепанцами Нисии. Тем самым была провозглашена Республика Соединенных Штатов Любви.

Воспользовавшись обеденным перерывом, Марио отправился на поиски чемодана из прессованного картона, который выглядел бы так, словно он из настоящей кожи. Возвратившись из маленького пансиона, где он до сих пор жил, Марио поставил свои вещи под кровать швеи, – они там целиком и уместились. Пути к отступлению не было. С этого момента их жизни были соединены, подобно паре подметок.

В шесть часов Марио просыпался и уходил на работу: кафе открывалось рано. Немного спустя, около восьми, он бросался к двери и стоял, не отрывая взгляда от угла, чтобы увидеть Нисию, направлявшуюся в ателье. Издали они обменивались знаками.

В полдень они поджидали друг друга и вместе шли домой. Там они съедали завтрак, приготовленный соседкой в маленькой кастрюльке, рассчитанной на одного человека. После работы встречались у ателье и шли обедать в дешевый ресторанчик, заказывали там то порцию фасоли, то порцию трески с картошкой и делили ее на двоих. Обеды, даже в дешевом ресторанчике, – дело дорогое, ко при такой системе они обходились дешево.

После обеда, в дни, когда Марио работал вечером, он провожал свою подругу домой, где она занималась шитьем и штопкой или, лежа на кровати с журналом, изучала новейшие моды прошлого сезона, само собой разумеется, не для себя, а для других сеньор, счастливых жен.

– Ах! Вот Людмиле действительно на этот раз повезло! Пивелли, владелец винокуренного завода, знаешь его?… Он купил ей платье… Колоссально!..

Марио прикидывался непонимающим, целовал ее в золотой затылок и убегал на работу. Через день он оставался в кафе до полуночи. Тогда Нисия облачалась в плащ, сохранившийся от лучших времен, и шла поджидать его у входа.

Зима стояла сухая, погожая, но очень холодная. Ночи походили на голубые глетчеры. Под колючим ветром лицо и руки Нисии становились фиолетовыми.

Служащие кафе уже привыкли к ней. Когда эта продрогшая фигурка прохаживалась по тротуару и, улыбаясь, поглядывала в сторону стойки, Фирмино выбирал удобный момент и плутовски подмигивал ей. Когда же случалось, что он дремал, первым замечал Нисию Бимбо, этот Розовощекий фат с черными, по-модному коротко подстриженными усиками. Он тут же бросал работу и бежал к двери:

– Добрый вечер, принцесса!

Нисии нравилось такое ухаживание, и, пока Марио собирался, она охотно болтала с красавцем Бимбо.

– Принцесса, зайдите выпить чашечку кофе…

– А кто будет платить?

– Э, я устрою все бесплатно.

Покачивая бедрами, она входила в кафе, прислонялась к цинковой стойке и принималась растирать озябшие руки. Посетители, одни с явным неудовольствием, другие же наоборот, радуясь появлению молодой женщины, ждали, пока Бимбо с подчеркнутой вежливостью обслужит «принцессу». Нисия показывала в сторону клетки, где, словно на нашесте, восседал хозяин, и спрашивала:

– А если Леонардо будет ругаться?

– Я с ним расправлюсь!

Нисия находила, что Бимбо чертовски привлекательный мужчина. Все, что говорил этот буфетчик, было остроумно и вызывало взрывы хохота. Когда из внутреннего помещения появлялся Марио, закончивший работу, она покорно повисала на его руке. Бимбо, приплясывая, чтобы покрасоваться, провожал их до самой двери. Когда же парочка выходила на улицу, он, желая досадить Марио, долго стоял у входа и смотрел им вслед. Через несколько шагов женщина оборачивалась, чтобы полюбоваться ломаньем этого ловеласа.

Фирмино, любивший все уточнять, спрашивал:

– Уже скрылась за углом?

– Увы!

То, что Нисию покорил Куика, именно Куика, Бимбо рассматривал как личное оскорбление. Это было невероятно… Он не мог этого понять… У Марио не было ни денег, ни положения, ни умения поддерживать разговор, буквально ничего… Тщеславие Бимбо особенно было задето, когда в один из таких вечеров Фирмино, видя, как буфетчик в раздумье возвращается к стойке, оскалив зубы, сказал:

– Все страдаете? Ни к чему! Она хороша, да не по зубам косточка!

Бимбо позеленел от злости, и земля заколебалась у него под ногами. Он почувствовал себя так, будто Фирмино плюнул ему в душу.

– Послушайте, стоит мне только захотеть!..

И тогда между красавчиком и его коллегой было заключено молчаливое пари. На следующий день парикмахеры из салона «Синяя борода» единодушно заявили, что они ставят на Бимбо, только маникюрша со злости «болела» за Куику…

Нисия и Марио переезжали с места на место. Им довелось пожить и в бараках Татуапё и в лачугах Мооки,[3] перенести немало лишений. Случалось, что у молодой женщины неделями не было губной помады, крема для лица и лака для ногтей. И бедняжка стала упрекать своего сожителя:

– Куика, я живу, как мученица. Если бы вы меня любили, то устроили бы нашу жизнь по-настоящему. Другие ведь имеют возможность жениться. Гражданский брак обходится всего в двести крузейро, а церковный можно отложить до лучших времен. Не так ли?

Однако буфетчик в своей постоянной беготне от стойки к жилью и обратно был далек от того, чтобы думать о таких глупостях.

– Послушайте, Нисия, женитьба для бедняка – недоступная роскошь. Пусть этим занимаются богатые, которым жениться или разойтись – все равно что сменить белье. Я ведь не какой-нибудь халиф!

После таких слов Нисия перестала верить в искренность чувств своего возлюбленного, считая его эгоистом, неспособным поддержать ее в этой трудной жизни. Если раньше в ссорах они ограничивались колкостями, то теперь самая обычная просьба, вроде «дайте мне десять крузейро», или же безобидный ответ «вы думаете, что я сберегательная касса», вызывали целые потоки брани. «Ах вы такой… Ах вы эдакий…» «Ах так, в таком случае, вот вы какая!..»

После подобных сцен Нисия становилась угрюмой, а Марио поникал головой, снова ощущая у себя в петлице тыковку, испытывая младенческий страх перед миром.

Именно в это время им вновь пришлось освободить комнату, свалить весь свой скарб в кучу и оставить его на улице. И только через пару дней Марио и Нисия устроились в одной из предназначенных к сносу лачуг, на окраине города. Они будут жить здесь, не имея никаких гарантий на будущее, пока не появятся архитекторы и не прикажут снести хижины, на месте которых будет построена кондитерская фабрика; где-то в глубине страны уже засаживались обширные фруктовые плантации, чтобы обеспечить ее сырьем.

В этой хижине Марио и Нисии пришлось еще труднее: почти все, что им удавалось зарабатывать, уходило на дорогой транспорт, к тому же езда отнимала много времени. Подгоняемый страхом опоздать на работу, Марио торопливо завтракал в какой-нибудь закусочной…

Марио не нужно было смотреть на стенные часы, чтобы узнать, сколько остается до конца работы. Часами ему служил знакомый шарманщик. Он был пунктуален, как кредитор. Ровно в 5 часов 55 минут он появлялся в кафе и подходил к стойке. Буфетчик обслуживал его очень внимательно, ибо знал, что этот человек беден, стар и точен, как хронометр. Иногда Марио удавалось незаметно сунуть старику вместо одного два кусочка хлеба и намазать их маргарином; все это он делал только из человеколюбия, так как посетитель чаевых не давал.

Когда Марио работал до поздней ночи, Нисия, как и прежде, приходила к кафе в половине двенадцатого, возвращаясь из кино или от Людмилы, а то и просто после прогулки. Частенько за последнее время она старалась уязвить Марио, сказать ему что-нибудь неприятное:

– Знаете, Куика? К нам приходил Бимбо. Просил одолжить патефон, но я засмеялась ему в лицо… Ведь патефон – достояние порядочных людей, а кто я такая, чтобы иметь патефон? Будь он у нас, я бы давно его продала!

– Но почему же этот проходимец не попросил меня об этом в кафе?

– Да потому, Куика, что этот ловелас старается застать меня дома одну…

Другой на месте Марио свел бы счеты с соперником, поссорился со своей подругой и учинил скандал. Другой, но не Марио, которому опять почудилась тыковка в петлице, где другие носят камелию. Он в драку не лезет и благодарит бога, если его не замечают. Правда, еще никто не знает о его позоре, но может случиться, что скоро уличные мальчишки будут кричать ему вслед:

– Куика! Где твоя тыковка?

Он терпеливо переносил ухаживания Бимбо за своей возлюбленной. «Какой смысл бороться?» – спрашивал он себя. Мог ли он, несчастный, соперничать с красавцем Бимбо, перед щегольскими усиками которого не в силах была устоять ни одна женщина? Униженный Марио уже смирился с неизбежностью потери подруги и с болезненным отчаянием горько смеялся над своей злосчастной долей.

Однажды ночью они возвращались трамваем домой. Нисия была печальна и почти не разговаривала с Марио. Он попытался узнать причину ее настроения. Она ответила:

– Я не могу быть с вами счастлива… А я имею право на счастье. Я стремлюсь к нему. Но скажите, какое может быть счастье, если у меня нет квартиры с собственной мебелью?…

Марио был потрясен: сбывались его самые дурные предчувствия. Начиная с этой ночи, он, подобно мальчишке, взобравшемуся на забор футбольного стадиона, стал только зрителем финала своей любовной связи, единственной отрады в его убогой жизни.

Несколькими днями позже Нисия рассказала ему:

– Вы знаете? Бимбо уверяет, что вы не любите меня… Он клянется в этом.

– Где вы его встретили?

– На пикнике общества взаимопомощи в то воскресенье, когда вы из ревности не захотели поехать со мной…

– Ах вот как!..

А потом однажды вечером:

– Вы знаете, Куика, Бимбо сказал, что я заслуживаю большего внимания, чем вы мне уделяете.

– Вы опять его встретили?

– Да, сегодня утром на вокзале. Я прощалась с Людмилой, она уезжала с Пивелли в Рио. В это время подошел Бимбо. Он сказал, что пришел купить билет в… Я уже не помню куда…

Все это Марио вспоминал, трясясь в грузовике по дороге домой. Вдруг машина остановилась: поперек улицы застряла повозка. От толчка пассажиры попадали друг на друга. Марио словно проснулся. Кстати, он уже подъезжал к своей остановке. Пробравшись к заднему борту, он оперся о него рукой и спрыгнул. Повозку отодвинули с дороги, и грузовик медленно повез дальше около тридцати изнуренных, измученных людей.

Мороженое

Сойдя с грузовика, Марио вошел в бар, битком набитый посетителями, которые слушали репортаж по радио со стадиона «Пакаембу». Счет был 1: 0 в пользу хозяев поля. Диктор захлебывался:

– Минготе отбивает Пиндуке. Марекко бьет угловой. Кашаса ударяет по мячу, тот взлетает и падает у ног Футрика… который…

Рев возбужденной толпы на время заглушает голос диктора. Но вот он перекрывает вопли болельщиков и тянет до бесконечности:

– Г-о-о-о-о-о-о-о~о~о-л!

Судья дает свисток. Стадион превращается в базар: все кричат одновременно. Среди всеобщего шума явственно слышится наконец голос радиокомментатора:

– Зрители врываются на поле! Где судья? Судья сбежал! Держи вора!

Так обстояло дело не только на стадионе «Пакаембу».

Беспорядки охватили всю Бразилию. Там, где оказывалось два болельщика, сильный хватал за горло слабого. И здесь, в баре, слушатели разделились на две неистово кричащие группы.

Марио, далекий от всего происходящего, проталкиваясь сквозь толпу обезумевших болельщиков, добрался до стойки и попросил порцию мороженого.

Буфетчик, решивший, что это неуместная шутка, окинул Марио убийственным взглядом и стал соображать, стоит ли запустить бутылку, которая была у него в руке, в голову этого посетителя.

– Вам какого мороженого, приятель?

– Смородинного.

После такого ответа буфетчик понял, что перед ним сумасшедший, только этим и можно было объяснить его равнодушие к игре. К тому же, будь этот посетитель болельщиком команды-победительницы, против которой держал пари буфетчик, он никогда не заказал бы такой дешевый сорт мороженого. После столь глубокомысленного вывода, буфетчик попытался изобразить улыбку и принялся обслуживать посетителя.

Нисии нравилось смородинное мороженое, и не потому, что оно вкуснее, – она любила розовый цвет. Этот скромный подарок, который Марио преподносил ей, возвращаясь после работы домой, вошел в обычай еще с добрых старых времен. Пробираясь по узкой, поросшей травой уличке, обходя лужи, которые остались после прошедшего накануне дождя, Марио нес мороженое, держа его кончиками пальцев, как нежное воспоминание, как любимый цветок. Оно начало таять и испачкало ему руки. Наступил вечер, радиоприемники выкрикивали проклятия по адресу того самого «заслуженного» судьи, который не засчитал гол.

Марио шел и шел по улицам, на которых было светло, несмотря на отсутствие освещения. Наконец он остановился перед домом № 107. Отсюда начинался четвертый проезд, прежде замощенный цементом, теперь же изрытый ямами, которые живописно тянулись одна за другой. Впереди над дверью дома тускло мерцала двадцатипятисвечовая лампочка, при свете которой ничего нельзя было разобрать. Марио показалось, что он на выставке современной живописи.

Маленькие, позеленевшие от плесени домишки, зияющие оконными проемами и рамами без стекол, являли собой удручающее зрелище.

Марио подошел к четвертой лачуге справа, служившей пристанищем для него и Нисии. Она казалась мрачнее и заброшеннее других. На пороге, у двери, он нашел кастрюльку, дотронулся до нее тыльной стороной руки – кастрюлька была еще теплой. Почему же Нисия не внесла ее в комнату? Нет сомнения, соседский мальчик принес обед, постучал и, когда никто не ответил, поставил кастрюльку и ушел. К тому же ему не давали на чай…

Марио положил мороженое рядом с кастрюлей и стал искать ключ. «Нисия что-то долго гуляет», – подумал он.

Клейкими от мороженого пальцами Марио долго шарил в карманах пиджака и брюк, пока нашел ключ. Тогда он распахнул широкую створку двери, и перед ним предстала душная, темная комната. Где же Нисия? Он раскрыл настежь окно, зажег лампу, подвешенную на проволоке над столом, и мутный свет, проникнув через запыленное стекло, заполнил почти пустую каморку с голыми стенами. Всю обстановку ее составлял неуклюжий стол и три плетеных стула. Марио вернулся к двери, взял вафельный стаканчик с мороженым, уже превратившимся в розовую жижицу, и стал искать блюдце. На клетчатой скатерти стояла ваза для цветов из толстого стекла и две кофейных чашки. «Уж не заходил ли сюда Бимбо прощаться?…»

Все еще находясь в состоянии меланхолического созерцания, Марио машинально взглянул на лежавший под пустой алюминиевой сахарницей листок. Он был исписан каракулями, выведенными тем толстым карандашом, которым Нисия обычно подрисовывала брови и родимое пятнышко около рта, придававшее особую прелесть ее улыбке. Дрожащими руками Марио взял листок и начал читать.

«Куика, вы холодный человек! Вы эгоист! Вы не любите и никогда не любили меня. Поэтому я ухожу с Бимбо, который умолял меня об этом на коленях и сделает все, чтобы я была счастлива. Он хочет жениться на мне, понимаете?… Мы идем в кафе: он непременно хочет проститься с Фирмино. Не ищите меня и не вздумайте преследовать. Не попадайтесь мне на глаза. Если вы посмеете это сделать, я устрою скандал. Слышите?

Нисия».

Марио продолжал смотреть на мороженое. Вафельный стаканчик раскис, мороженое растеклось по столу. Он швырнул стаканчик в окно, словно выбрасывал прошлое, непоправимое.

Руки у него были мокрые. Он их вытер о край скатерти. Еще хуже – руки стали липкими. Он не знал, что с ними делать.

Он попытался рассмеяться, подобно паяцу, но рот его искривился в судорожной гримасе. Лицо исказилось и стало похожим на идиотскую маску человека, впервые плачущего в зрелом возрасте.