Избранные

Заслуженный художник отправился с улыбкой по своим делам, а великий художник остался стоять на месте в полнейшем смущении.

Но долго стоять в полнейшем смущении мне не хотелось, и я отправился за ним. Я догнал его, чтобы объяснить, почему я к нему залез, до какой степени нужны мне были краски, а костюм я у него не брал.

Он свернул в павильон «Воды-соки», я дожидался его у дверей. Мне показалось, прошло порядочно времени, и я решил проверить, не пропустил ли его случайно. Мы встретились глазами, и он подозвал меня.

— Чего? — спросил я.

— Будешь пить?

— Спасибо.

— Потом будешь говорить спасибо. Что хочешь пить?

— То же, что и вы.

— Очень хорошо!

Он взял два стакана томатного соку, и мы с ним выпили.

— Хороший сок, — сказал он.

Я с ним согласился.

— Свежий сок.

Я согласился.

— Хочешь еще?

Я отказался, а он выпил второй стакан.

— Теперь хватит, — сказал он.

— А Петров-Водкии — хороший художник? — опять спросил я.

— Слушай, я тебя боюсь, — сказал он с улыбкой.

— Почему?

— О смысле жизни начнешь допытываться.

Об этом я не думал, но немедленно спросил:

— А в чем смысл?

Мы вышли из павильона, у дверей нас здорово толкали. Он сказал:

— Один человек явился к мудрецу и спрашивает: «В чем смысл жизни?» Мудрец сидел под деревом и мудро смотрел на жизнь. Он сказал человеку: «Какое твое дело? Не имеешь права спрашивать такие вещи. Пошел прочь!»

— Извините, я вам надоел… — сказал я.

— Другой человек пришел к мудрецу и спрашивает, может ли он кому-нибудь надоесть. «Можешь всем надоесть, а можешь никому не надоесть», — мудрец отвечает. «Как это понять?» — «Как твоя голова понимает», — мудрец отвечает. «Моя голова не может этого понять», — «Слушай, ты мне ужасно надоел», — сказал мудрец.

— Здорово я вам надоел, — сказал я, — раз вы мне такие вещи рассказываете.

— Слушай, — сказал он, — слушай. Мудрец сказал по этому поводу…

Мне вдруг захотелось спросить, как он относится к Рафаэлю, неужели точно так же, как ко всем художникам, и я прослушал, что сказал мудрец.

— Ты понял, что сказал мудрец? — спросил он.

Я кивнул.

Он быстро попрощался, он спешил. Но я продолжал идти за ним, все равно мне было по пути. На ступеньках Театра оперы и балета имени Магомаева возвышалась единственная в своем роде шляпа Гариковой мамаши. Убедившись, что это она, я остановился, собираясь свернуть за угол. Встречаться мне с ней не хотелось. Но она улыбалась, да так приветливо, что я свернуть не решился, — неужели она меня видит издалека? Я улыбнулся ей в ответ, на всякий случай, но, к моему изумлению, Велимбеков поднялся по лестнице, поздоровался с ней, приложился к ручке, и вместе они стали спускаться. Теперь-то уж мне оставалось смыться, чтобы не быть замеченным.

25

На центральной улице всегда всех встречаешь. Кого хочешь и кого не хочешь. Кого нужно и кого не нужно. Знакомые лица беспрерывно идут тебе навстречу. Соседа только что видел, а он уже тебе навстречу идет. Здороваешься с ним, как будто сто лет не виделись. Идешь обратно, а он тебе опять навстречу. Встречаешь его вечером на бульваре и удивляешься: до чего мир тесен. Встречаешь его в тесном автобусе и понимаешь, что мир действительно тесен. Только здороваться успевай. И в этом просторном и тесном мире, на центральной улице, — навстречу мне Вася в веселой компании. Идут обнявшись, никого не замечают. Вдруг меня увидали.

— С поэтами знакомься! — орет Вася. — При Дворце культуры в объединении занимаются!

Поэты протягивают все вместе руки, называют имена. Запомнить невозможно. Никогда не видел столько поэтов сразу.

Вася хлопает меня по плечу, наваливается, как противник на ринге, заводит речь о Шторе, поскольку общий наш знакомый.

— Он мчался на мотоцикле, — говорит Вася, — в шляпе, в черных очках…

— Он здорово мчался на мотоцикле, — сказал я, вспомнив, как мы рванулись со двора с полными мешками.

— Никто не мог его остановить, — сказал Вася. — Даже Сикстинская мадонна не могла его остановить, — сказал я.

— Сикстинская мадонна от него сбежала, — сказал Вася. — Его невозможно было остановить…

Мы вдруг начинаем безудержно хвалить Штору, забываем, как он нас облапошивал, изворачивался, прятался и лгал. Мы искренне хвалим его, словно лучше его человека на свете не было и не будет. Вспоминаем его выходки, и они теперь кажутся симпатичными, а раньше выводили меня из себя.

— Редчайший человек, — сказал Вася, — я еще такого в жизни не встречал!

— Штора — хороший человек, — говорю я в стиле заслуженного художника.

Топчутся на месте поэты, непричастные к разговору.

— А на деньги мне плевать! — говорит Вася.

— Плевать! — сказал поэт маленького роста в финской шапке.

— На деньги нам плевать! — заорали поэты.

— И мне плевать, — сказал я.

Поэт в финской шапке сказал:

— А мне временами на себя плевать.

— Это почему?

— Стихи дрянь выходят.

— А вы не пишите.

— Ишь чего захотел! Не пойдет!

— Отчего же не пойдет?

— Потому что на меньшее я не согласен, ясно вам? Вот так!

— На что на меньшее?

— Не согласен! — повторил он упрямо. — На меньшее я не согласен!

— На меньшее никто не согласен, — сказал я.

— Не согласны! — заорали поэты.

Поэт в финской шапке спросил:

— Поехали?

— Куда?

— А, не важно.

— Поехали! — заорали поэты.

Поэт в финской шапке мечется по мостовой, останавливает машины, свистит, сунув все пальцы в рот. Поймал — садитесь все в машину!

Всем не уместиться, да я и не поеду, мне не нужно.

— Садись ты! К дому подвезем!

Осталось несколько поэтов на тротуаре.

Вперед помчались, красота! Лихой шофер, ребята!

Я тоже кричу:

— Вперед!

Вот где вперед! Вот где скорость!

Поэты завелись:

— Вперед!

Шофер спрашивает:

— Куда вперед?

— А ты гони, парень, только вперед! Жми вперед! Разберемся!

— Поворачивать скоро?

— Вперед!

— Ну, вперед так вперед.

Меняются поэты шапками, Вася себе финскую на голову напялил, а тот Васину натянул. Гогочут в новых шапках, я ору «Вперед!», а дом-то свой проехал…

— Когда сворачивать нужно, скажите.

— Скажем!

— Вперед!

— Сворачивать не надо?

— Нет, вперед!

— Имейте в виду, — говорит шофер, — дальше поворота влево не будет.

— Где-нибудь свернем. Будет поворот. Земля круглая. Не может быть, чтобы его вовсе не было. Свернем где-нибудь. Не беда.

— Да куда же вперед, ребята, дальше некуда.

— Да брось ты, шофер!

Выскочили из города, несемся мимо кладбища.

— Разворачиваться, ребята? — спрашивает шофер.

— Где-нибудь развернемся!

— Вперед!!!

Летит наш танк, наш самолет!

Вперед, вперед, вперед, вперед! Вперед!

Впе-ред!!!