Избранные

21

Приплясываю в углу ринга, готовый ко всему. С мастером спорта мне еще драться не приходилось…

Приплясываю в ящике с канифолью, неожиданный финалист. Добрался до финала, двоих нокаутировав в предыдущих боях, ко всеобщему изумлению.

Грохочет цирк — сенсация номер один натирает свои подошвы. Приветствуют меня в том же цирке, где избили в первом бою. Такой же вой стоял, такой же свист и топот.

Присвоили мне, минуя третий, второй разряд, без него на такие соревнования не допускают. Первенство города, бьюсь с мастерами, со всеми наравне. Уложил двоих перворазрядников подряд. «Бей всех подряд, — разнервничался Азимов, — не останавливайся, отлично у тебя получается!»

Когда ждешь гонга, ощущение, словно на экзамене, пока не вытянул билет. А взял билет — ясно: отступать некуда, положение четкое. Выпутывайся из этого положения как знаешь.

Действительно экзамен.

Противник мой опасен.

— Бей его! — твердит мне Азимов. Особенных советов не дает. На меня полагается.

Я киваю головой, отодвигаю ящик с канифолью, скорей бы гонг, волнение не проходит.

— Брось дрожать. — Рука И-И на моем плече. Дрожь некоторая действительно есть, а что делать…

Он идет на меня улыбающийся, довольный, видел он таких! Ко мне не относится серьезно. Сухой и длинный. Мастер спорта. Он со мной не спешит, он уверен. Близко не подходит, ему этого не требуется. С длинными руками лучше держать меня на расстоянии, а как же иначе. Посылает вперед прямые, легко передвигается, а мне необходимо к нему прорваться. Так просто к нему не подскочишь, я понял. Верно ребята говорили: не нарывался я на сильного противника. С подскоком апперкот здесь не пройдет. Он начеку. Левая его вылетает вперед с поразительной быстротой. Он легко набирает очки, а я верчусь вокруг как юла, ничего не могу поделать. Мои удары он блокирует и быстро уходит. Нельзя идти на поводу его тактики, а свою не в силах предложить. Ну и длинные ручищи! Попытки мои сблизиться бесплодны. Нельзя с ним расслабляться, а я занервничал, в башке мысль промелькнула, что бьюсь я за свой родной город, где родился и вырос, и если стану чемпионом, детям потом буду рассказывать, вот, мол, какой у вас заслуженный папаша, всех подчистую побил в своем родном городе. Я задумался, а нужно было следить за ним. В конце концов, он тоже в родном городе, и бьется за то же самое, и, возможно, также детям своим собирается рассказать. Он сразу заметил мою задумчивость, расслабленное состояние. Я и сам удивляюсь, с какой стати посетило мою башку совсем не то. Но оказалось достаточно. Он потряс меня ударом и загнал в угол. Левую положил мне основательно на голову, а правой лупил наподобие автоматического молота. Я рванулся из угла, а он подловил меня ударом снизу. Критическое положение, только защищаться успевай. Переменил руки — правой мне на плечо давит, а левой добивает. Из угла я выскочил крепко ошалелым. Ударчики меня поколебали. Последнюю минуту раунда я отступал, не шел на обострения, а он преследовал меня, как приговоренного.

В перерыве И-И уверял меня, что я спал весь раунд, а я отмахивался: при чем здесь спал! Он снова и снова повторял «бей!» и «голову ниже!».

Второй раунд начался ужасно.

Сразу же после гонга мастер спорта попал мне по уху. Видимо, каким-то образом ухо подвернулось, и хрящ прищемился при ударе. Дикая боль все смешала, и я взвыл. Схватился за ухо перчаткой, и слезы полились из глаз. В полном смысле слова, я заплакал… Настолько неожиданно для всех и для самого себя, что противник оцепенел, судья растерялся, а цирк после шокового короткого молчания грохнул смехом. Несколько секунд продолжался конфуз, а я взвыл второй раз, теперь уже от ярости, обиды и досады, кинувшись в атаку. Провел любимые апперкоты в сплошных сериях, и противник заметался по рингу, теперь-то я ему предложил свою тактику, свой темп! Он почувствовал удары в корпус, заикал, первый признак. Не останавливаться, закреплять инициативу! Длинные руки теперь уже не пугали меня, не причиняли беспокойства. Они оставались все время сзади, захлестывали меня. Беспорядочно отступая, он изредка наносил скользящие, неточные удары. Атакуя возле своего угла, я услышал подсказку Азимова: «Подлови его! Подлови его!» Чей-то пронзительный голос завопил на весь зал: «Во-о-ва!!!» Я шел к его корпусу твердо и непоколебимо, пробивался к солнечному сплетению и бил, бил, но все без результата, повторяя: «Фу ты, черт!..» Я должен был его посадить, должен! Темп, темп, и подловить! Он перешел на обхваты и делал их умело, нс давая ударить, сбивая темп. Атака его ошеломила, и он от нее оправлялся.

Грянул гонг. Инициатива была моя, а теперь он перестроится. Он понял: ставка на удар. В игровом бою он меня бесспорно переиграет. Нужно подловить! Третий раунд. Последний. Собраться! Все тренировки, все бои, умение и соображение, все собрать в одно, в кулак. Не пропустить удара и ударить самому.

— …Распрыгайся, раздвигайся, — нервничает Азимов, — и поймай его на удар! Бей его! Подлови!

Киваю головой. В таких случаях больше ничего не остается.

…Опять я в углу, рука его на моем плече, другой рукой молотит — излюбленный прием, ловко он проделывает свой номер. Вырваться не могу, ухожу в глухую защиту, из угла не выскользнуть никак. Решаю ударить, использую канаты: отталкиваюсь с силой от них спиной и бью в корпус почти наугад. Бью сильно, канаты помогают. Со стороны удар не был заметен, тем он выглядел эффектней. Противник согнулся, навалился на меня, и я еще ударил.

— А мне не вери-ли!!! — завопил Азимов, подбрасывая вверх полотенце. Он подпрыгивал, не скрывая радости, а рядом с ним размахивал руками Дубровский. Я видел только его и Дубровского на фоне орущей, топающей массы, слышал счет судьи и понимал: он не поднимется, а если даже и поднимется, я посажу его снова.

Он все-таки поднялся до счета, но покачал головой и тяжело, полусогнувшись заковылял в свой угол, а судья провожал его. Сколько раз загонял он меня именно в этот угол, и здесь он проиграл…

Судья держал меня за руку, готовый поднять ее, а там, в дымке, среди голов, я увидел маленькую головку с короткой стрижкой, я узнал его сразу и рванулся инстинктивно туда, но судья сжал мою руку, удивленно на меня посмотрел и сказал: «Все в порядке». А тот тип уходил, встал со своего места и пробирался к выходу по своему ряду, и уже не смотрел на меня, а только и думал, как бы убраться. Люди поднимали ноги и недовольно пропускали его. Тогда солнечные зайчики прыгали по его спине, а я стоял с окровавленным лицом. Ни за что ни про что он меня тогда ударил головой, но я еще с ним встречусь…

Судья поднял мою руку.

Завопили, затопали, засвистели земляки, и я поклонился, как артисты в цирке, и шум удвоился, они меня поняли, и, счастливый, я послал им поцелуй, и долго махал руками, и поднимал руки над головой.

22

Погода стояла самая настоящая осенняя. Когда я отправлялся на соревнования, я не замечал погоды, а выйдя из цирка, сразу ощутил осенний воздух. Вдыхать свежий воздух после жаркого боя — настоящее удовольствие.

От фонарей покачивались тени на асфальте, шелестели листья на деревьях и блестели лужи.

У решетчатой двери я остановился. Сквозь решетку просвечивал свет. Да, на этой решетке я висел тогда. А какую чушь болтали мы с Гариком про старого директора и завуча! В каком нелепом положении находился я на решетке! Старый хромой директор, он один поставил мне тройку по своему предмету, а все остальные педагоги — единицы. Он даже допустил меня до экзаменов, с полным ворохом колов. Смешно было допускать, а он допустил. Правда, он потом меня из школы вытурил, после того как я пьяный на его дверь забрался, но это пустяки: терпение у него просто лопнуло. У каждого может лопнуть терпение, я на него за это не обижался.

Я позвонил и услышал голос старика:

— Да, да!

Я толкнул дверь, помню, она открывалась внутрь, когда я висел на ней.

Старик стоял посреди комнаты, опираясь на свою палку.

— Вы меня не помните? — спросил я, держа в одной руке букет цветов, а в другой диплом чемпиона.

— Постой, постой, — сказал он, — как же, как же…

Я протянул ему букет, и он смутился.

— Какая прелесть, — сказал он, — дивный букет, сынок…

В комнате еще был мальчонка лет шести с кошкой в руках, он пел странные куплеты на мотив песни из кинофильма «Цирк»:

Пикованные слоны, Пиковый барсе-о-нок. Слон пико-о-ванный, Барсик пи-кова-а-нный!

— Мой внук, — сказал старик, — молодежь отправилась в кино, а ребенка — деду. Я с ним и забавляюсь. Не думал, что заглянешь, да еще с цветами… Помнится, я тебя еще из школы вытурил, не так ли?

— Совершенно верно, — сказал я обрадованно, — значит, вы меня вспомнили?

— А как же! Помню, отлично помню. Красочные газеты, метровые листы, премии на конкурсах… Но трудно было ожидать, что ты ко мне заявишься, сынок, невозможно было ожидать…

— Шел мимо, вот и завернул.

— Это отлично, отлично, что завернул, не знаю, чем тебя угостить…

— Мне ничего не надо, я без всякого заглянул.

— Я понимаю: без всякого, понимаю, помнится, ты водкой увлекался… В детстве маленько баловался, так?

— Ну, зачем же вспоминать, Хачик Грантович…

— Ну, я пошутил.

— Хороший сегодня денек, — сказал я.

— О да!

— Кто у вас теперь стенгазеты рисует? — спросил я.

Он махнул рукой.

— Художественная часть пошла на убыль. Завал с художественной частью, сынок. Часто вспоминал, где, думаю, сейчас наш художник пропадает, учиться не хотел…

— И я вас вспоминаю. Вот бы, думаю, Хачик Грантович мне преподавал…

— Значит, учишься?

— А как же!

— Значит, у тебя все в порядке? Я рад. Рассказывай, рассказывай. Рисуешь?

— Сейчас я не тем занят. Сейчас у меня задача другая.

— Между нами, — сказал старик, — зачем ты мне букет принес? С какой стати? Что у тебя на уме, выкладывай. Нет ли здесь подвоха?

— Подвоха?

— Может, мне цветы притащил за то, что я тебя из школы вытурил?

— Любой бы меня вытурил. Я очень даже понимаю, что любой бы меня исключил на вашем месте.

— Зачем же цветы? Что у тебя в руке?

Я протянул ему диплом чемпиона и сказал:

— Хотел вам показать. Побил всех подчистую ваш бывший ученик.

Мне давно хотелось похвалиться своей победой, и он оказался первый. Он ничего не понял, смотрел то на меня, то на диплом.

— Кого побил? — спросил он.

— Всех, всех, читайте. Об этом там написано. Внимательно читайте. Ну, прочли?

— Сейчас мы найдем очки, — сказал он, недоверчиво на меня поглядывая.

Малыш представил кошку:

— Барс.

— А почему он пикован? — спросил я.

— Как почему? Потому что он пиковый! Пикованный! Неужели не понятно? Сам придумал! Больше я ничего не могу сказать.

Пиковый Барс, обыкновенная кошка, выскочил у него из рук и помчался в соседнюю комнату, а внук за ним.

Старик надел очки, прочел диплом, поднял на меня глаза.

— Прочли? — спросил я. — Все прочли?

— Ты?! — сказал он, снимая очки.

— Чемпион родного города, — сказал я.

Он спросил почти шепотом:

— Между нами: ты? Побил всех…

— Ну, не всех…

— А ты сказал: всех.

— В своем весе, разумеется, в масштабе города…

— Ну, это я понимаю. — Он даже обиделся. — Ты думаешь, я ничего не понимаю? Я сам боролся в юности, ты мне не веришь, пощупай мускулы! Я отлично боролся, пока мне не оторвало ногу в войну… — Он хлопнул по искусственной ноге палкой. — Я знаешь как тебя терпел? Педсовет настаивает: исключить, а я упрашиваю: пока, товарищи, повременим, потормошите его, может, разойдется, поспрашивайте, подход найдите. Я-то уж тебя тормошил на посмешище классу. И ничего, вытягивал. С трудом вытягивал. Навстречу шел художественному таланту, да ты это чувствовал, между нами. Помнишь, ты мне детство Маяковского рассказывал? Начал так: «Маяковский в детстве залезал в кувшины и оттуда читал своей сестре стихи». Я — вопрос: «А почему он туда залезал?» — «Потому что резонанс был хороший», — ты мне отвечаешь. «Верно, — говорю, — очень даже верно и точно». Вот до чего доходило! Тройку-то хочется поставить, но вроде бы за один такой ответ неудобно и кощунственно. Не думай, что я тебя за стенгазеты держал, не в них дело…

Мы посмеялись, вспомнили, сколько раз он меня домой отсылал, он все помнил, редкий старик. Один, говорит, в поле не воин, а то бы он меня и на третий год оставил, педсовет решал. Жалко, говорит, было со мной расставаться, несмотря на все мои сплошные единицы. Безумно рад, что я сейчас за ум взялся, в вечерку поступил: рано или поздно, говорит, все равно это должно было произойти, учеников он знает как пять пальцев…

— Значит, ты пришел ко мне, сынок, я все понял… Значит, я хороший человек, не так ли? Между нами, я хороший человек?

— Что за вопрос!

— Нет, нет, я к слову, видишь ли… некоторые считают, что я нехороший человек, ну, это я так…

— Кто считает?

— А мало ли, находятся такие. Мало ли кто что считает, верно я говорю?

— Наверное, верно.

— Тебе мой совет: не всех слушай. Ты понял? Не всех. Кое-кого. Кого сам считаешь, того и слушай, вот что я тебе скажу, сынок. А впрочем, ты-то наверняка вообще ничего не слушаешь. Зря я тебе советы подаю. Директор школы подает ужасные советы своему ученику, кошмар! Ты, между прочим, меня тоже не очень слушай. Потому что я запреподавался, между нами. Тебе сколько лет?

— Шестнадцать.

— Между нами, как ты все-таки выиграл этот диплом, сложная ведь штука, а?

— Немножко сложная.

— Ха, немножко, ты не дури, ты знаешь, с кем разговариваешь? С директором школы, со стариком. Нечего дурить, и отвечай: как тебе удалось выиграть, сынок?!

Я не знал, как ему ответить на такой вопрос, и сказал:

— Я бил под дых, Хачик Грантович, вот сюда. Всех бил под дых…

Я показал на нем, как это делается, и он замахнулся на меня палкой:

— Но, но, не смей!

— Троих под дых, — сказал я, — просто удалось.