Серебряный остров

Рудик и Цырен ошалело вскочили. Наверное, подумали спросонья, что Санька сейчас же поднесет им ковш. Но он только мазанул влажной рукой по щекам друзей. Цырен облизал пересохшие губы:

— Откуда, Сань?

— Увидел я, значит, сон. Будто держу снежок, и только хотел куснуть, а он растаял. Проснулся — рука мокрая. Видно, сочится сквозь камень. Я еще подумал…

Но его уже не слушали.

— Где? Покажь, где!

Рудик чиркнул спичку. По стене, у самого пола, сбегала едва заметная, тонюсенькая пленочка воды. Чтобы ее собрать, понадобилось бы выдолбить нишу под кружку. Вот когда пригодились первобытные орудия! Конечно, лучшие образцы ребята оставили в неприкосновенности, а пользовались только попорченными да и то огорчались каждый раз, когда хрупкий древний инструмент крошился.

Через час ниша была готова, и первые капли со звоном ударили в пустую кружку. Но как медленно набиралась вода! За пятнадцать минут, которые показались вечностью, только смочила дно. Чтобы не мучиться, считая капли, ребята ушли из пещеры, сели на траву у откоса. Но и здесь время ползло не быстрее.

— Давайте-ка составим план пещеры, — предложил Рудик. — На этой же карте, на обратной стороне.

— В темноте-то? — спросил Цырен. — Фонарик едва горит, поберечь надо.

— А мы наколупаем смолы, растопим, сунем щепочек. Чем не факел? На несколько минут хватит.

Цырен не отозвался, видно, не было никакого желания подыматься. Да и Саньке не хотелось, руки и ноги стали совсем ватные. Но он знал: за работой время бежит быстрее. К тому же его забавляло пристрастие Рудика к разным картам и планам. Другие коллекционировали марки, этикетки от спичечных коробков, открытки, монеты, значки. Рудик коллекционировал карты. Дома у него была целая полка: старые атласы, атласы современные, карты полезных ископаемых и железных дорог, температуры и атмосферного давления, исчерканные красными стрелками и всевозможными значками карты боевых операций Великой Отечественной войны, старинная лоция Байкала, которую он даже выносить из дома никому не разрешал, схемы Бородинской и Полтавской битв, сражения при Чудском озере… Были там и такие карты, которые существовали на свете в единственном экземпляре, ими Рудик особенно гордился. Карта Острова Сокровищ. Жюль-Верновского Таинственного Острова. Острова Робинзона Крузо. А уж от нее рукой подать до той, на обороте которой предлагал Рудик набросать план пещеры.

Было бы нечестно не помочь Рудику составить этот план для пополнения его коллекции.

— Правда, Цырен, сделаем! Может, пригодится.

— Как не пригодится! От этого плана теперь вся наша жизнь зависит, — проворчал Цырен, нехотя подымаясь.

Пока добывали смолу, мастерили факел, испытывали его и переделывали, пока обмерили шагами пещеру и нанесли на карту, незаметно пролетел час, и набралось с четверть кружки воды. Ждать дольше не было сил. Цырен вынул кружку и подставил другую.

— Делить на троих здесь нечего, ни один не напьется. Предлагаю пить по очереди. Ты, Рудик, у нас самый слабый. — Рудик сделал судорожное движение горлом и отрицательно покачал головой. — Тогда ты, Санька. Ты первый нашел воду.

— Нет, — выдавил Санька, глядя в сторону. Сказать это короткое слово было тяжелее, чем сдвинуть трактор. — Давай жребий.

Достали три спички, у одной отломили головку. Потянули. Обломанная досталась Цырену.

— Ну, как хотите! — И он, деликатно отвернувшись, маленькими глотками выпил свою порцию. — Эх, еще бы столько да полстолько, да четверть столько, да еще ведро! А теперь я могу почитать вам «Старую крепость». Чтобы время быстрее шло.

К вечеру, когда уже все напились почти вволю, Цырен взял соль и вышел на уступ.

— Не мешает поужинать, товарищи робинзоны. Что-то не тянет спать натощак.

Он сорвал травинку, метелку отщипнул и выбросил, а стебель очистил от грубого верхнего слоя, обмакнул в соль и разжевал.

— Похоже на свежие огурчики. Только чего-то вроде не хватает. А, понял! К этому бы еще чугунок картошки.

«Все-таки молодец, — думал Санька, пережевывая безвкусную травинку. — Вечно что-нибудь придумает. Сам нос не вешает и другим не позволит. Без него мы с Рудиком давно уж раскисли бы. И хотя настроение было вовсе не подходящее для шуток, поддержал Цырена:

— Это только кажется, что невкусно. На самом деле очень даже питательно. Коровы что едят? Одну травку. А дают что? Молочко. А молочко — это и масло, и творог, и сыр. Отсюда вывод…

— Ешьте сыр и не ешьте траву! — подхватил Рудик, выкидывая недоеденную травинку.

— На второе хвоя, — сказал Цырен, собирая зеленые сосновые иглы и стирая с них налипшие песчинки. — Самая витаминная пища.

Санька отведал и хвои, попробовал пожевать лавровый лист, кусочек кирпичного чая, даже горошину перца. Широким жестом, угощая, протянул перец Цырену.

— Спасибо, — отказался Цырен и похлопал себя по животу. — На ночь объедаться вредно.

Точно так же, вылезая из-за стола, хлопал себя по животу Гринька, младший Санькин брат. Сейчас, наверное, дома не до ужина. Мать волнуется, на отца ворчит: «Сколько раз говорила тебе — незачем парня к бродяжничеству приучать. И без того слова не вытянешь, дикарь дикарем растет, а он его все в тайгу тянет». — «Да не тяну я его, Настя! — оправдывается отец. — От роду он такой. Ну, приедет завтра, никуда не денется». Тут наверняка в разговор вмешивается Гринька: «Надо было меня отпустить, уж я бы за ними доглядел». — «И этот туда же! — шутливо замахивается на него мать. — От горшка два вершка, а тоже в тайгу метит. Вот наказанье на мою голову!»

Солнце сползло к горизонту, полежало минуту среди зубцов снежного гребня за дальним мысом, а потом, будто снег под ним протаял, провалилось вниз. Наступила вторая ночь в пещере.

НОЧНЫЕ РАССКАЗЫ

Было тихо и темно. Темнота казалась такой густой, что хотелось потрогать ее руками, как совершенно черную стену. Каждый звук, каждый шорох, отражаясь от сводов, многократно повторялся, и создавалось впечатление, что по углам пещеры зловеще перешептываются какие-то существа. Падая в кружку, едва слышно звякали капли. В этой беспокойной тишине робинзоны ворочались, устраиваясь поудобнее, вздыхали — но сон не шел. Через час Рудик сел, зажег фонарик.

— Нет, не уснуть. Я уж пять раз до тысячи досчитал.

— Рассказали бы лучше что-нибудь, — предложил Цырен.

— О чем? Все уж давным-давно рассказано.

— Да хоть о чем. Я вот, например, ваших отцов знаю, а про дедов слыхом не слыхивал. По-моему, дед в жизни человека — очень важная фигура. Может, я только по себе сужу, но на меня, честное слово, дед сильно повлиял. Сильнее, чем все остальные люди, вместе взятые…

— Мой дедушка умер, когда я еще на свет не появился. У него было восемь сыновей, отец самый младший. — сказал Рудик.

Свет погас, и снова навалилась тяжелая, липкая тишина.

— А твой, Санька? — спросил Цырен, чтобы не умолк разговор. Санька отозвался не сразу:

— Я был еще маленький, когда умер дед Данила. А вот Седого помню.

— Кто это Седой?

— Собака. Дед Данила охотник был и до того азартный — уже глубоким стариком подался в тайгу, никого не послушал. А там упал, спину отшиб и едва не замерз. Этот самый Седой и привел к нему людей. Кое-как отогрели старика. С тех пор до конца дней был благодарен собаке, спать возле кровати разрешил и сахарком баловал…

После паузы заговорил Рудик.

— А мой дедушка капитаном был. Хотите, расскажу биографию? Жизнь как жизнь, ничего выдающегося. Значит, так. Родился мой дедушка Станислав Иванович в 1890 году в семье ссыльных из Польши. Тогда многих поляков царь сослал в Сибирь за революционное движение. Польша в те времена в состав России входила. Жила семья в Листвянке, и дедушка Станислав Иванович еще мальчишкой видел, как спускали на воду ледокол «Байкал». Можно сказать, на дне рождения присутствовал…

— То-то вы со Снегирем взялись за модель «Байкала», — перебил Цырен.

— И вовсе не потому. Как-никак, «Байкал» — судно неповторимое, гордость Байкальского флота. В те времена — второй по величине ледокол в мире…

— Да не отвлекайся ты, — подал голос Санька.

— А вы не перебивайте. Тут надо вот с чего начать. В конце прошлого века развернулось строительство Великой Сибирской Магистрали. Это была самая длинная на земле железная дорога, через два континента от Москвы до Владивостока протянулась. Строители ее исключительно русские и из русских материалов, чтобы загранице нос утереть. Ни одного иностранного инженера, ни одного стального костыля с чужим клеймом. Полюбопытствуйте мол, на что мы способны. Тогда ведь теперешняя техника даже во сне не снилась. Мы вот читали в учебнике, что прежняя Россия была страной во многом отсталой. Но во многом и передовой — вспомните хотя бы Менделеева, Попова, Циолковского. И наши инженеры, наши мастера шли в ногу со временем, а кое в чем и впереди. В общем, она и теперь удивляет своим совершенством, эта Транссибирская магистраль.

В начале века с обеих сторон подошла дорога к Байкалу — и остановилась: трудный попался участок по берегу, десятки туннелей надо было прорубить в горах, сотни мостов и мостиков построить. И решили, чтобы не задерживать движение, переправлять поезда через Байкал на пароме. Своими силами тогдашняя Россия, конечно, не могла такой корабль осилить — заказали ледокол в Англии. Привезли его по частям в Листвянку, а там на верфи собрали.

Шел как раз девятисотый год, и мой дедушка своими глазами видел, как эта махина скользнула по стапелям, резанула носом воду и под крики «ура» закачалась на волнах. С тех пор он только и мечтал, как бы выучиться на кочегара да поступить на «Байкал». Еще бы — сто метров длиной, двести человек экипаж, и заезжал на палубу по рельсам целый железнодорожный состав вместе с паровозом! И скорость ледокол имел отменную: от станции Байкал до станции Танхой четыре раза в сутки оборачивался. В начале века таким судном любая страна гордилась бы. А дедушка Станислав был человек настырный…

— Вроде тебя, — вставил Цырен, но Рудик пропустил его замечание мимо ушей.

— …и добился-таки своего, стал кочегаром на ледоколе, а потом и на машиниста сдал. К тому времени, правда, Кругобайкальская железная дорога была уже построена, и паром превратился в обычное грузовое судно. Но рельсы с палубы не сняли, случись в туннеле обвал — без «Байкала» все движение от Москвы до Владивостока застопорилось бы.

Станислав был прямо влюблен в свой корабль. В машинном отделении у него все блестело, котлы работали как часы. Бывало, отстоит вахту — и снова в трюмы, чтобы поближе к машине быть. А на берегу скучал. И все мерещилось ему ночами, будто зовет его «Байкал» своим басовитым гудком.

А потом началась гражданская война. В восемнадцатом году наши отступили за Байкал — белые наседали с запада. И так случилось, что половину байкальского флота захватили белогвардейцы, а половина, включая флагман, под красным вымпелом ходила. Стоял тогда «Байкал» на рейде в Мысовой, куда белые еще не добрались. Шел мимо небольшой корабль «Феодосий». Вахтенные его заметили, но приняли свой. И вдруг «Феодосий» развернулся и без предупреждения дал залп в упор по красному флагману.

На судне начался пожар, палубу окутало дымом. Красные канониры бросились к орудиям, но не успели расчехлить — от нового залпа зажигательными снарядами вспыхнули надстройки, деревянная обшивка. Стало ясно: корабль не спасти. После третьего залпа капитан «Байкала» распорядился покинуть горящее судно.

Спасались кто как может. Одни пробовали спустить шлюпку с горящей палубы, другие добирались до берега вплавь. Но были и такие, которые впервые не выполнили приказ капитана, до самой последней минуты пытались перебороть огонь, не подпустить его к сердцу корабля. Окатывали друг друга водой, с ведрами и шлангом ныряли в раскаленные трюмы, и только когда одежда вспыхнула, выбросились за борт. Был среди них и машинист Пильман, мой дедушка.

Несколько дней потом не мог он прийти в себя. Говорил: «Был мне «Байкал» и матерью, и отцом родным. Каким же надо быть зверем, чтобы поднять руку на гордость России!»

А корпус сгоревшего флагмана так и не затонул, отнесло его на мель. Много лет еще возвышалась над волнами почерневшая стальная громадина! Часто приезжал дедушка поклониться ей, сыновей с собой брал, рассказывал им историю «Байкала». Потом выучился на капитана, водил по Байкалу другие суда, а в годы войны командовал миноносцем в Заполярье. Два раза был ранен и вскоре после войны от старого ранения умер. Все его сыновья моряками стали, кто на Тихом океане, кто на Балтике, кто на Черном море, только мой отец остался на Байкале. И тоже водил буксир, пока из-за болезни не списали на берег. Вот и и я думаю, — закончил Рудик, — на флот пойти. По семейной традиции. Правда, мама против, но мы с отцом ее уговорим, время еще есть…

* * *

Цырен вообще не собирался ничего рассказывать. Да и что рассказывать, Санька и Рудик без того знают его деда? Но вот встали перед ним две фигуры: белобородый дед Данила с дробовиком через плечо и чуть сутуловатый, смуглый, бровастый Станислав Иванович — и неожиданно появился меж ними третий, сухонький, седенький Константин Булунович Булунов. И выглядели эти трое неразлучными друзьями.

Тут уж Цырену некуда было отступать, и решился он поведать ребятам самое свое заветное…

Собственно, даже не будь этой ночи, этой тишины, этих историй о поколении дедов, он все равно открыл бы друзьям свою тайну. Потому что думал о ней непрестанно с того момента, как наткнулся на пещеру. Может, это случилось бы не сегодня, позднее. Но строгий дед Константин Булунович, обняв за плечи деда Саньки и деда Рудика, как бы прикрикнул на Цырена: «От друзей не таись!» И Цырен начал:

— Вы моего деда знаете. Такой оригинал, что хоть до рассвета рассказывай. Было у него в жизни; три увлечения. Первое — легенды. Собирал он их в молодости чуть не по всей Сибири, а мне столько нарассказал, что в голове не уместилось. Второе — колхоз. Это был первый рыболовецкий колхоз на Байкале, дед его организовал, укреплял, день и ночь работал. Рыбак он был знатный, пока ноги не застудил. Пришлось обратиться в больницу. Доктора его ноги осмотрели и вынесли приговор: через год отнимутся. Тогда дед занялся лекарственными травами, всю округу обегал в поисках цветочков да корешков. И не только сам вылечился, многих людей на ноги поставил. Но я не про деда хотел, у меня другое на уме. Осматривали мы пещеру, вели раскопки, добывали воду, а я все одну легенду твердил. — Очень она здесь кстати. Вот, слушайте. Почти слово в слово запомнил…

Рассказывают об этом старики, а им свои деды рассказывали, а тем — их древние деды. Будто в лето великой засухи, когда реки иссякли и листья с деревьев облетели, странный караван появился в тайге. Не кони, не собаки, не олени — чудища с двумя горбами тянулись бесконечной цепочкой с запада на восход, и вели тот караван чужие, нездешние люди, вооруженные луками и копьями. Семь дней шел караван вдоль Байкал-моря, и на спинах верблюдов покачивались тяжелые вьюки. Зорко охраняла стража верблюдов, но еще зорче — расшитый золотом навес, под которым ехал Повелитель, гроза народов, полмира покоривший со своим воинством. Был Повелитель одет в кафтан простого воина, вооружен простым кинжалом, и лицом, и повадками был прост и ел со всеми из одного котла, но под взглядом его любой воин падал на колени. Был он уже стар, источен болезнью и знал, что дни его сочтены.

По всей тайге пронесся слух о странном караване, и люди разбежались в страхе, чтобы ненароком не оказаться на пути Повелителя. Только самые любопытные остались. Прячась за деревьями, тайно сопровождали они караван и однажды увидели, как из лопнувшего вьюка посыпались на траву не золотые монеты, не драгоценные камни — тяжелые старинные книги в кованых переплетах и пергаментные свитки. Подивились охотники…

В молодости Повелитель превыше всего ценил воинскую доблесть — и много стран покорил, много городов сравнял с землей. А состарился, издали почуял смерть — превыше всего стал ценить мудрость.

И тогда повелел он собрать с подвластных народов неслыханную дань: книги, сокровища мудрости и бесценные изделия рук самых знаменитых мастеров из золота, камня и слоновой кости. А собрав, повелел загрузить ими три сотни верблюдов и под охраной тысячи стражников отвезти в самое глухое место на берегу далекого таежного моря.

Семь дней шел караван берегом, а на восьмой по узкому перешейку перебрался на полуостров, что гигантским кинжалом врезался в море. «Здесь», — сказал Повелитель, и рассыпались лучники по всему полуострову, и много отыскали подходящих пещер. Одна из них, в четыре неслыханной красоты зала, понравилась Повелителю: Первый был зал ледяной, и засверкал он при свете факелов как сошедшая на землю радуга. Второй был зал грохота, и такой в нем стоял страшный шум, будто поток низвергался в подземелье. Третий был зал музыкальный, и стены в нем пели, как мать над колыбелью младенца. Последний был зал тишины, и звуки в нем глохли.

«Здесь! — сказал Повелитель. — Здесь схороню я свои сокровища. Ибо кто войдет в первый зал — ослепнет, во второй войдет — оглохнет, в третий же войдет — уснет вечным сном. Здесь схороню я мудрость земли, потому что моему народу все равно не прочесть этих книг, а те народы, у кого я их отнял, напишут новые, да только нескоро».

Усмехнулся Повелитель и приказал разгружаться.

Но едва упал на камни первый вьюк — дрогнула земля, и гул пронесся великий, и многие деревья вырвало с корнем, и горы сдвинулись с местами волны, родившиеся в море, двинулись на сушу. А вход в ту пещеру завалило рухнувшим утесом.

Попадали на землю бесстрашные воины, лишь Повелитель устоял на ногах. Гневно сверкнул очами, посохом ударил в землю, воскликнул: «Нет! Проклято это место, быть ему дном морским».

И повернул караван. Однако путь был отрезан, исчез перешеек, и стал полуостров островом. Еще пуще перепугались воины, а Повелитель сказал, помрачнев: «То боги на меня разгневались. В молодости я много лишней крови пролил, не только доблестных витязей — невинных детей, жен и стариков. Но воздвигнутая мною империя стоит любой крови!» И повелел валить лес и строить ладьи, триста вместительных ладей для трех сотен верблюдов. Уже снег покрыл землю, когда увидели охотники это зрелище: с облысевшего острова на большую землю плыло в ладьях невиданное воинство из двугорбых верблюдов.

В ужасе бросились охотники прочь и с тех пор потеряли из виду караван. Известно было лишь одно: верблюды потянулись дальше на север. А через семь дней проехал назад Повелитель — всего с десятком отважных лучников. С десятком из тысячи. Остальные вместе с ненужными уже верблюдами преданы были смерти, чтобы навек умерла тайна оставленного в неведомой пещере клада. Но и эти десять, едва вернулся Повелитель в свои земли, были немедля обезглавлены. А вскоре и сам Повелитель, гроза народов, приказал долго жить, и прах его был развеян по степи, а вместе с прахом разлетелась легенда о кладе, захороненном на берегу Байкал-моря.

Цырен закончил. Гулко, как гигантские часы, отбивающие секунды веков, звенели, падая в кружку, капли.

— Да-а-а, — многозначительно протянул Рудик. — Заманчиво! И давно ты знаешь эту легенду?

— Мне ее рассказал дед, когда я еще маленьким был. С тех пор всю жизнь пещеры снятся. Он и другие легенды рассказывал: про Байкал, про Ангару, про старого шамана, но те я потом и в книгах встречал, а эта, однако, нигде не напечатана. Попробуй-ка напечатай — столько сюда искателей кладов ринется! А пройти по следам верблюдов Чингисхана стало моей мечтой.

— Слушай, а полуостров, который стал островом… это что же, Ольхон? — спросил Рудик.

— Ольхон. Он и сейчас постепенно погружается. И Святой Нос, полуостров на том берегу, тоже, говорят, в конце концов оторвется от материка. Два-три добрых землетрясения — и порядок. А вы заметили, еще две приметы сходятся? На Ольхоне много пещер — это раз, а леса местами почти нет, с моря посмотришь — голый остров. Это два. Так что все точно. Теперь бы высчитать, далеко ли он зашел на север. Если действительно семь дней… Три туда, три назад да день сгружали сокровища. Я прикидывал, как раз наши места…

Рудик только присвистнул.

— И ты решил найти сокровища? — напрямую спросил Санька.

— Ну… не знаю, — уклончиво ответил Цырен. — Если бы какие-то факты… На одной легенде далеко не уедешь…

ТАЙНА ВТОРОГО ЗАЛА

Солнце уже подбиралось к зениту, когда Рудик растолкал друзей:

— Подъем! Подъем! Ну и здоровы же вы спать! Бока-то неказенные! Кстати, кое-кому давно пора быть на вахте.

Вставать не хотелось, отяжелевшее тело точно прилипло к полу. Однако Цырен молча сгреб телогрейку и поплелся к выходу.

А Рудик вскочил и начал делать зарядку: приседания, прогибы, прыжки на месте. Санька только глаза вылупил.

— Ты случаем не того? Не чокнулся? Энергию беречь надо.

— Энергия — частности, — ответил Рудик. — У меня правило: делай то, что не хочется делать. Думаешь, — как я английский выучил? Только по этому правилу. Не было дня, чтобы захотелось долбить слова. Вот я и долбил. А потом пошло, даже самому понравилось…

Принципу своему Рудик следовал постоянно. Не только дома, по хозяйству, потому что отец с его больной спиной даже ведро воды не мог поднять, а мама одна не управилась бы. Не только в школе, где он, неисправимый, казалось бы, троечник, вышел в ударники. Он кропотливо собирал карты, и теперь его коллекция вызывала зависть друзей. Вместе с Петькой Снегиревым взялся мастерить модели судов и, хотя поначалу даже шуруп ввернуть не мог, и тут кой-чего достиг.

Но главное, что научило Рудика уважать себя, — он вылечился от заикания. Его возили по больницам, по знаменитым профессорам — бесполезно. Однажды дядя из Рязани прислал статью про Демосфена, древнегреческого оратора. Прочел ее Рудик и решил сам взяться за себя. Бродя берегом Байкала, с камушками во рту декламировал стихи — благо, прибой заглушал его ужасающее поначалу исполнение. Во весь дух пробегал стометровку и снова, запыхавшись, — читал вслух: «На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн, и вдаль глядел…» А когда дело пошло на лад, нырял в студеную байкальскую воду, выскакивал на берег и, сотрясаясь всем телом, продолжал: «Пред ним широко река неслася. Бедный челн…» И так семьсот тридцать дней. Теперь он почти не заикался, разве что очень уж разволнуется, да и то почти незаметно. Вот что значит упорство!

— Саня, полей-ка мне из кружки, хоть немного сполоснуться.

— Чистюля! Вчера пить нечего было, а сегодня уж и умываться ему подавай. Хватит?

— Лей, не жалей. Дело не в чистоте — бодрость духу придает.

«Надо высоту свода промерить, — решил он, растираясь полотенцем. — А завтра, если ничего лучше не придумаем, возьмемся за ремонт пещеры. Чем не занятие — капитальный ремонт пещеры?»

Он обернулся, чтобы сложить полотенце, — Санька тоже делал зарядку!

— А ты-то случаем не того? Не чокнулся?