Эльфийские хроники

— Я знаю, что ты недоволен мной из-за того ребенка, — сказала она усталым голосом.

— Потому что ты хочешь его убить? Нет… Люди умирают каждый день. Они — злонамеренные существа, он — один из них, а значит, убить его не жалко.

— В чем же тогда дело?

— А в том, что этот ребенок — послушник. Он жил среди монахов и наверняка много знает об их единственном Боге… Монахи — не такие, как все остальные люди. В них имеется ужасная сила, которая позволяет им отваживаться на немыслимые поступки. Те люди, которых убил Итилион, зашли в лес намного дальше всех других групп людей. Знаешь, почему?

— Потому что их Бог дал им для этого сил, да?

— Потому что они не верят в то, что мы существуем. Потому что они считают, что в этом мире существуют только они и что бояться им некого и нечего.

— Ну что ж, подождем до тех пор, пока они не натолкнутся на гоблинов…

— Обязательно натолкнутся. Причем произойдет это очень даже скоро.

Арианвен молча кивнула в знак согласия. На ее красивом лице снова появилось печальное выражение: она, видимо, подумала о том, какие тяжелые дни и суровые испытания ждут ее сородичей в ближайшем будущем.

— Дай мне время хотя бы на то, чтобы его расспросить, — попросил Гвидион. — Сила людей исходит от монахов, и если нам удастся понять, что именно дает им эта сила, нам будет легче с ними бороться.

— Ты, как всегда, прав… Ты отправишься завтра вместе с Морврином и проводишь его до края леса. Так что времени на расспросы у тебя будет предостаточно.

Королева откинула свои длинные черные волосы назад, закрепила плащ у себя на плечах при помощи серебряной застежки, надела капюшон плаща на голову и, слегка улыбнувшись своему старому другу, зашагала прочь. Вскоре, как и все остальные эльфы, она исчезла из вида, и Гвидион остался наедине с самим собой.

Это была нерадостная зима, очень даже нерадостная, и нерадостной была и та задача, которую он только что на себя возложил. Единственное, что его хоть чуть-чуть утешило, — так это мысль о том, что убивать подростка будет не лично он. Однако затем эта мысль показалась ему всего лишь проявлением малодушия, и от этого ему стало еще тоскливее.

Спустя довольно долгое время после того, как и Гвидион ушел прочь, от одной из верхних ветвей дуба отделился какой-то силуэт. Это был не кто иной, как Ллав Ллев Гифф. Он проворно соскользнул вниз по стволу, уселся на землю, прислонился к нему спиной и, затаив дыхание, стал прислушиваться и смотреть по сторонам, пытаясь выяснить, не заметил ли его кто-нибудь. Убедившись, что вокруг никого нет, он обхватил голову руками и сидел так до наступления сумерек.

Лес зашумел от инициированных королевой приготовлений к войне. Везде в своих невидимых жилищах — в густых зарослях, на ветвях деревьев, под землей, в пещерах — эльфы молча и с серьезным видом готовили луки и стрелы, точили длинные серебряные кинжалы, заплетали в косички косы и смазывали жиром кожаные кольчуги. Никто из них не знал, почему народ леса готовится к войне и на сколько времени они покинут свои родные места. В отличие от людей, карликов и — конечно же — монстров, которые жили только для того, чтобы убивать или быть убитыми, эльфы не испытывали никакого энтузиазма, когда у них возникала необходимость отправиться на войну, хотя миролюбивым народом они, конечно, не были. Их абсолютно хладнокровное поведение в бою даже снискало им репутацию жестоких существ, однако они лучше других обитателей земли осознавали, что не бывает битв без потерь и что каждый из них, беря в руки оружие, рискует расстаться с жизнью.

С наступлением ночи Ллав прошел по тропинкам, которые выполняли роль улиц в этом невидимом городе, и те немногие эльфы, которые повстречались ему на пути, не обратили на него ни малейшего внимания. Лучники, которых Динрис поставил перед входом в подземное жилище Гвидиона, были настолько заняты своими собственными приготовлениями к войне, что если они и заметили Ллава, то тоже не обратили на него внимания. Пробираясь ко входу в жилище, Ллав производил не больше шума, чем легкий ветерок.

Этот юный ученик друида на некоторое время затаил дыхание и стал дожидаться, пока его глаза не привыкнут к темноте подземного жилища наставника. Малюсенький фитиль все еще горел в чаше, наполненной липкой жидкостью, и от него на стены жилища падали трясущиеся тени. Ллаву на мгновение показалось, что он находится в желудке какого-то гигантского существа, проглотившего его живьем… Это подземное жилище было достаточно маленьким для того, чтобы Ллав мог с абсолютной уверенностью констатировать: даже если за покрытыми сплетенными друг с другом ивовыми ветвями стенами и находилось какое-то другое — замаскированное — помещение, Гвидиона здесь нет. Ллав с облегчением вздохнул: он хотя и потратил всю вторую половину дня на то, чтобы придумать, что же он скажет в оправдание своего появления здесь, ему сейчас ничего такого говорить попросту не придется.

Легким пинком он попытался разбудить Махеоласа, который спал, свернувшись калачиком. Махеолас что-то пробурчал спросонья и, открыв и снова закрыв глаза, перевернулся на другой бок. Он так и не проснулся: должно быть, на него сильно действовали те травы, которые друид жег при помощи малюсенького фитиля.

— Вставай! — сказал Ллав приглушенным голосом, снова — уже посильнее — пнув Махеоласа.

— Что такое? Кто здесь?

Ученик друида опустился на корточки и стал разглядывать пленника, а тот снова заснул. Тогда Ллав сильно схватил его за руку, приподнял его, заставляя сесть, и затем звонко шлепнул его по щеке.

— Вставай!

— Ллав? Что случилось?

— Посмотри на меня… Они собираются тебя убить.

Послушник покачал головой и затем высвободил свою руку. В темноте, лишь чуть-чуть освещенной малюсеньким красноватым пламенем фитиля, лицо эльфа было похоже на лицо демонов, нарисованных на стенах часовни в монастыре. Увидев, что Ллав вытащил из ножен нож, Махеолас вскрикнул и отпрянул назад.

— Возьми это! Они придут за тобой и поведут тебя к границе леса. Пока ты находишься в лесу, тебе бояться нечего. А потом… Потом я буду там.

Махеолас нерешительно взял оружие, а затем, подняв глаза, встретился взглядом с Ллавом, смотревшим на него в упор. Когда послушник хотел спросить его, почему он так поступает, Ллав бросил пригоршню земли на пламя фитиля и исчез.

То, чего стал опасаться Нуада после того, как Бреса выбрали королем Племен богини Дану, произошло гораздо быстрее, чем он мог предположить. При содействии Бреса, отец которого был принцем фоморов, фоморы подчинили себе Племена богини Дану.

Битва при Маг Туиред положила конец притязаниям племени Фир Болг, однако новый враг поработил их исподтишка при помощи короля, которого они сами же себе и выбрали.

Боги стали слугами фоморов. Дагда стал строителем крепостей, а Оме-богатыря фоморы вообще заставили снабжать их дровами.

Скупость, переменчивость и недостаточная склонность Бреса к поощрению искусств вскоре привели к упадку. При дворе не звучали больше стихи и не устраивались пиры, все ходили грустные и апатичные, отягощенные взваленной на них работой. Как-то раз поэт из Племен богини Дану, явившись в дом Бреса, был там так плохо принят, что потом сочинил такое сатирическое стихотворение:

«Без пищи, быстро подаваемой на блюде, Без коровьего молока, благодаря которому растет теленок, Без убежища, в котором можно укрыться в темную ночь, Без возможности заплатить группе сказочников — Вот какой стала теперь жизнь при Бресе».

Начиная с этого дня, Туата Де Дананн стали бунтовать, да так, что их королю, чтобы спасти свою жизнь, пришлось уплыть по морю.

Нуада и другие боги стали советоваться друг с другом, как теперь следует поступить, потому что не было никакого сомнения в том, что Брес вернется во главе огромного войска требовать свой трон.

И тут к их двери явился с многочисленным отрядом один молодой воин.

8

Шип, колесо, тис

Стоя у старого бука с треснувшим стволом и с ветвями, изогнутыми сильными ветрами, и вцепившись пальцами изо всех сил в выступы серой коры, Лландон всячески старался не потерять сознание. Он еще задолго до рассвета бесшумно покинул родительскую хижину, прихватив с собой лук и запас еды на два дня. Юноша дошел до холма, возвышающегося над лесом, и начал восхождение. Расстояние от подножия холма до его вершины составляло половину льё. Лландон поднимался вверх по склону, пока не добрался до скалистой вершины холма, который эльфы Элианда использовали для наблюдения за своими огромными владениями. Поскольку одна его нога почти не сгибалась из-за того, что Гвидион покрыл ее пластырями из листьев и наложил шину, данное путешествие утомило его почти до полного изнеможения. Юный охотник тяжело дышал, его тело было покрыто противным холодным потом, а сердце колотилось так, что, казалось, оно вот-вот выскочит наружу через открытый рот. Сильный ветер, несущий с собой снежную крупу, обдувал порывами вершину холма и, конечно же, свалил бы ослабевшего Лландона с ног, если бы он не вцепился в дерево, чувствуя, что его сломанная нога уже вообще не способна поддерживать вес его тела.

Тем не менее, этот эльф ни о чем не жалел. После нескольких дней вынужденной неподвижности, во время которых ему приходилось терпеть ухаживания знахарок и выслушивать упреки своей матери, он с радостью подставил свое тело ледяным оплеухам ветра. Эта радость вновь обретенной свободы стоила того, чтобы вытерпеть какие угодно тяготы, однако дело было не только в ней… Как только взойдет солнце, он сможет увидеть на горизонте темную вереницу холмов, окаймляющую большой лес с севера. В самые ясные дни отсюда можно было увидеть даже горы, которые являлись естественной границей Черных Земель. Если ему повезет, он, возможно, увидит колонны лучников, движущихся через заросли…

Уже несколько дней эльфы только о том и говорили, что надвигается война. Малейшая черная туча воспринималась как зловещее предзнаменование, простое карканье вороны казалось грозным раскатом грома. По лесу ходили самые невероятные слухи: враг уже подошел к границе Элиандского леса, черные волки (а уж с ними-то Лландон был знаком ближе, чем кто-либо другой) уже рыщут по этому лесу, люди стали массово вырубать деревья, а карлики, извечные враги эльфов… Вообще-то никто не знал, что сейчас затевают карлики, однако от них всегда можно было ожидать только самое плохое.

Являясь сейчас лишь бессильным зрителем, Лландон вообще-то был первым, кто пролил кровь в этом надвигающемся вооруженном конфликте. Ему одно время стало казаться, что его вот-вот вызовут на совет и он поделится там с королевой опытом, полученным в схватке с черными волками. Однако никто и не думал его ни о чем расспрашивать — никто, кроме старого Гвидиона, да и тот, приходя к нему, Лландону, обменивался с ним лишь тремя-четырьмя фразами. Сейчас Лландон мог считать себя счастливым только потому, что сумел доковылять сюда и сможет увидеть все хотя бы издалека…

Его неожиданно охватил порыв гнева. Он отстранился от изогнутого бука, схватил свой большой лук обеими руками и уже собирался с размаху ударить его о ствол, чтобы сломать, но тут вдруг увидел неподвижный силуэт, опирающийся на длинную палку и закутанный в красный плащ, развевающийся на ветру.

— Почтенный Гвидион!.. Вы уже давно здесь?

— Дольше тебя, если ты это имеешь в виду, — ответил друид. — Я прихожу сюда по меньшей мере вот уже пятьдесят зим… Когда я пришел сюда в первый раз, это дерево было еще совсем малюсеньким.

Друид медленно приблизился к Лландону, забрал у него лук, не глядя ему в глаза, и, подойдя к одинокому буку, погладил его кору.

— Видишь, несмотря на все мои усилия, я не смог его сберечь. Ствол треснул, и трещина постоянно увеличивается. Если тебе все равно, на чем срывать злость, я предпочел бы, чтобы ты выбрал для этого какой-нибудь камень.

— Простите меня. Я…

— О-о, мне тебе нечего прощать! Я тебя прекрасно понимаю… Все ушли на войну, и ты чувствуешь себя никому не нужным. А еще, возможно, в какой-то степени виноватым в том, что сейчас происходит, хотя такое предположение и является нелепым. Ты полагаешь, что они покроют себя славой, а ты навсегда останешься в стороне, как какой-нибудь калека. Но ты ошибаешься…

Гвидион улыбнулся Лландону усталой улыбкой и показал ему жестом, чтобы он подошел поближе.

— Давай присядем ненадолго. Скоро уже наступит день, и станет видно очень хорошо. Не стоит упускать такую возможность.

После того, как они присели на землю возле шероховатого ствола бука, Гвидион повернулся к тропинке, петляющей ниже по склону, и ударил по земле своим посохом.

— Да, кстати… Ллиана! Выходи оттуда!

В течение нескольких мгновений был слышен лишь свист ветра да шелест листвы, а затем из полумрака появился тонкий силуэт, который робко направился к Гвидиону и Лландону.

— Вы меня заметили? — задала Ллиана довольно глупый вопрос.

— Нет, ко мне во сне явилась Морриган, и она сказала, что ты находишься здесь… Ну конечно я тебя заметил! Нужно было бы быть таким слепым, как вот он, чтобы тебя не заметить! Слепым и глухим! Хорошие же вы оба охотники!..

Лландон, сидя рядом с Гвидионом, пробурчал нечто такое, что Гвидион предпочел проигнорировать. Не обращая больше внимания на принцессу, он наклонился к юному охотнику и продолжил разговор.

— Да, ты ошибаешься, потому что в самой войне нет никакой славы. Слава приходит потом, когда уже закончат оплакивать убитых и лечить раненых, когда будут позабыты страх, малодушие, отвращение к самому себе и к тому, что ты делал. На это уходит немало времени и этого не замечают только те, кто сам не сражался и кто обращает внимание только на победу… Ты ошибаешься также и потому, что ты не будешь калекой — по крайней мере, если не станешь продолжать обращаться со своей сломанной ногой так, как ты делал это прошлой ночью. Я это знаю, потому что лечил тебя именно я. И, наконец, ты ошибаешься еще потому, что эта война еще только начинается и, поверь мне, у тебя еще будет возможность в ней поучаствовать — и у тебя, и у твоих приятелей Маерхена и Ллидаса… Не улыбайся. В тот день, когда ты будешь блевать от ужаса рядом с трупами своих друзей, ты вспомнишь об этом нашем с тобой разговоре и поймешь, что я был прав. В тот день, сын мой… В тот день тебе также следовало бы вспомнить о том, что я тебе сейчас скажу: когда ты родился, я гадал по рунам, и руны не лгут. Тебе не суждено умереть на войне… Нет, не суждено…

Старый друид закрыл глаза и, глубоко вздохнув, прислонился затылком к стволу бука. В этот же самый миг Ллиана и Лландон обменялись взглядом, в котором смешивались восторг, нетерпеливость и разочарование. Они оба осознавали, что надеяться на то, что Гвидион сейчас скажет что-то еще, — бесполезно. Когда Гвидион замолкал, его не следовало донимать вопросами, пусть даже то, о чем им только что рассказали, вызвало у них настоятельное — почти мучительное — желание узнать об этом больше. Старый друид это понимал, однако о том, что ему было известно о будущей судьбе юного эльфа, ему следовало помалкивать. А особенно в присутствии Ллианы.

— Уже наступает день… Посмотрите…

Ветер стих, снег прекратился. Небо приобрело фиолетовый оттенок, и далекие холмы постепенно становились все более светлыми, превращаясь в длинную оранжевую линию. Затем вдруг лучи солнца, словно бы разрезав тучи, осветили весь лес. Лучезарная золотая повозка Энгуса Мак Ока, младшего сына Дагды, начала свой ежедневный путь. Уже самые первые лучи солнечного света заставили заблестеть иней на ветках деревьев. Из зарослей потянулся туман. Природа в этот момент суток была такой красивой, что все три эльфа сидели молча и смотрели во все глаза, не думая ни о чем, что не было связано с этой божественной красотой. Затем, словно по какой-то команде, птицы всех видов принялись петь, и их беззаботное щебетание вернуло эльфов к действительности.

— Раз уж ты здесь, то помоги мне подняться на ноги, — пробормотал Гвидион, опираясь на плечо Ллианы. — Я уже опаздываю…

Поднявшись на ноги, друид стряхнул пыль со своего красного плаща, а затем взял посох, который ему протянула Ллиана. Сделав вид, что не заметил, как два юных эльфа молча переглядываются, он пошел медленным шагом по направлению к тропинке.

— Пойдем, я уже опаздываю, я же тебе сказал… Иди впереди меня. А ты позаботься о моем дереве, хорошо? Поговори с ним немного, чтобы тебе не было одиноко.

— И вы тоже отправляетесь на войну? — спросил Лландон.

— Война мне уже не по годам, сынок… Кроме того, она меня никогда не интересовала.

Опираясь на Ллиану, старик начал спускаться вниз по склону.

— Приходи ко мне, когда вернешься! — крикнул он, прежде чем исчезнуть в поросли. — Мне нужно будет взглянуть на твою ногу!

Просыпаться было тяжело. На этой голой равнине не удалось найти достаточно сухого хвороста для того, чтобы поддерживать огонь в кострах в течение всей ночи. Утром люди, собравшись возле тех немногих костров, которые еще горели, уселись возле них плечом друг к другу. Кто-то ворчал, кто-то кашлял. Едва повара успели сварить похлебку, подслащенную медом, как воины короля — лучники, копейщики и рыцари, перемешавшиеся друг с другом, — стали есть ее из бесформенных мисок или прямо из котла, черпая еду закоченевшими и грязными ладонями. Пеллегун сидел среди них, подрагивая от холода в кольчуге, покрытой инеем. Думать ему ни о чем не хотелось, тело занемело, а настроение было мрачным.

До Бассекомба оставался еще целый день пути — а то и два, если, как вчера, снова пойдет снег и разгуляется ветер… Если бы он поскакал туда верхом, прихватив с собой только всадников, то весь оставшийся путь занял бы лишь полдня. Там принц смог бы поесть чего-нибудь получше, чем эта гнусная каша, сменить одежду, расположиться в теплом помещении (а не мерзнуть, как сейчас, на ветру), лечь спать в кровати, причем, возможно, с какой-нибудь милашкой. Однако, конечно же, об этом не могло быть и речи. Оставить пехотинцев на произвол судьбы и отправиться в путь с одной лишь кавалерией или же просто с эскортом из конных лучников — это было бы не просто опасной тактической ошибкой, но и прежде всего большой оплошностью, которая могла навсегда подорвать репутацию будущего короля. Достаточно было вглядеться в лица этих грубых людей, этих солдафонов с загорелыми обветренными лицами, чтобы стало очевидно, что присутствие среди них единственного сына короля очень сильно повышает его авторитет. Один из солдат протянул ему миску с едой так, как протягивают ее своему приятелю (фамильярность, за которую в Лоте этот солдат мог бы оказаться у позорного столба), Аббон накинул ему на плечи свой плащ, еще один солдат без спроса взял меч принца и стал затачивать его лезвие при помощи камня. Звуки трения камня о металл и позвякивание меча в тот момент, когда камень доходил до рукоятки, были похожи на ободряющую мелодию, вызывающую желание помечтать. Завтрак уже длился явно намного дольше, чем обычно, но командиры не осмеливались рявкнуть на своих подчиненных и разогнать рядовых криками и пинками, как они это обычно делали: их сейчас сдерживало присутствие принца и двух баннеретов. Отдавать здесь распоряжения должен был он, Пеллегун. Он это осознавал. Понимал он и значимость для него всего того, что сейчас происходило: несмотря на многодневный марш, несмотря на ветер, снег и только что пережитую холодную ночь, эти два отряда по двадцать рыцарей, пять десятков копейщиков и отряд конных лучников постепенно превращались в настоящее войско, командовал которым он, принц.

Превозмогая отвращение, он сложил и изогнул пальцы руки так, чтобы они были похожи на ложку, и провел ими по дну своей миски, чтобы собрать последние комки уже остывшей похлебки. Проглотив эти коричневатые комки, он, следуя примеру солдат, очистил миску при помощи снега и затем — коротким и рассчитанным движением — протянул тому, кто ее ему дал.

— Благодарю тебя, приятель! — сказал он зычным голосом, вставая. — Я за всю свою жизнь еще никогда не ел более… более гнусной пищи!

Все, кто сидел вокруг костра, загоготали. Смеялся даже Аббон, что немало удивило принца: он никогда раньше не видел на лице этого сурового воина хотя бы улыбки. Заражаясь всеобщим весельем, Пеллегун тоже стал смеяться своей собственной шутке.

— Пора отправляться в путь! Если мы будем двигаться быстро, друзья мои, то сегодня уже вечером я накормлю и напою вас из личных запасов барона Вефрельда!

— Клянусь Господом, — громко воскликнул рыцарь, сидящий рядом с принцем, — нужно потребовать от этого пижона, чтобы он открыл для нас свои погреба!

Пеллегун бросил взгляд на того, кто произнес эти слова. Черные волосы, доходящие до нижней части шеи, широкое и хитрое лицо, коренастое туловище, облаченное в кожаные доспехи, крепкие руки и ноги, защищенные железной кольчугой. Этому рыцарю было, похоже, столько же лет от роду, сколько и ему, принцу…

— Раз уж ты такой горластый, то бери с собой конных лучников и езжай вперед. Привезешь нам бочку пива!

Это новое заявление принца вызвало беззлобные насмешки над лучниками и регот. Лучники поднялись со своих мест, взяли свое имущество и стали готовиться в путь. Когда юный рыцарь в кожаных доспехах тоже поднялся, Пеллегун взял его за руку.

— Как тебя зовут?

— Горлуа Тинтагель, Ваше Высочество. Я — вассал герцога Эрбина.

Пеллегун повернулся к баннерету Гэдону, и тот в знак одобрения кивнул: принц выбрал вполне подходящего человека.

— Ну что же, отправляйся в путь, Горлуа, — сказал Пеллегун уже более тихим голосом. — Привези пива для этих крикунов, а главное — осмотрись там повнимательнее. Я на тебя рассчитываю. Доедешь ты до Бассекомба или повернешь назад — это уж как получится, потому что если по дороге что-то тебе покажется подозрительным, немедленно вернись и предупреди меня. Я отнюдь не хочу попасть в засаду. Ты меня понял?

Горлуа бросил быстрый взгляд на Аббона, огромный силуэт которого нависал над ним и над принцем. Гигант смотрел на молодого рыцаря с таким выражением лица, как будто размышлял, как содрать с него живьем кожу.

— Да, Ваше Высочество, — сказал Горлуа, стараясь выглядеть абсолютно спокойным.

Принц покачал головой, выпустил руку рыцаря и пошел к своему коню, разглядывая по дороге серое — без туч — небо. «Сегодня, наверное, снег идти не будет», — подумал он.

Ничего не говоря и ни на кого не глядя, Гвидион неторопливо прошел перед группой, возглавляемой Морврином. Он все еще опирался на плечо Ллианы с таким видом, как будто ему было тяжело идти, и высвободил его лишь после того, как они зашли в его подземное жилище. Ллиана присела в углу — подальше от ложа, которое в течение уже нескольких дней занимал Махеолас, — и стала наблюдать за друидом, который начал складывать какие-то свои вещи в мешок.

— Еще слишком рано для того, чтобы отправляться в путь, — пробормотал он, словно догадавшись, какой вопрос уже вот-вот готов сорваться с губ юной эльфийки. — Твой отец, несмотря на свой возраст, все время торопится. Ему следовало бы научиться быть терпеливым…

Ллиана не решилась начать расспрашивать друида и попыталась самостоятельно догадаться о том, что сейчас происходит. Ее отец и группа окружавших его воинов, по всей видимости, ждали Гвидиона. Хотя она и делала вид, что ничего особенного не замечает, нужно быть слепой, чтобы не заметить Махеоласа, сидящего среди них со связанными руками и с подавленным выражением лица. Связывают ли руки тому, кого собираются освободить? Конечно же, нет… Тогда зачем его куда-то собираются увести: чтобы передать этого юношу его сородичам или чтобы его убить? Как бы там ни было, друид, похоже, собирался к этой группе присоединиться, и, судя по тому, что он не очень-то торопился это сделать, ему предстояло поучаствовать в чем-то таком, что его отнюдь не радовало.

Как только вещи были собраны, старый эльф с глубоким вздохом сел на пол, поискал что-то в карманах и, вытащив из одного из них щепотку сухих трав, покрошил их в очаг, в котором тлели веточки. В его жилище сразу же стало светло, как при ярком солнечном свете.

— Мне необходимо хорошо видеть, — пробурчал он. — Во всех смыслах этой фразы… Передай мне мешок, который лежит рядом с тобой.

Ллиана тут же повиновалась, однако ее сердце екнуло, когда она узнала тот большой кожаный мешок, на который ей показал Гвидион. Именно в нем он хранил «Дуйли федха» — элементы леса (так называли таблички, на которых были выгравированы руны, используемые для предсказаний). Изо всех сил пытаясь скрыть охватившее ее беспокойство, Ллиана украдкой смотрела на наставника, а тот, развязав бечевку, стягивающую мешок, положил его на пол и широко раскрыл.

— Ты не задавалась вопросом, зачем я приходил сегодня утром на вершину скалы? — спросил Гвидион, не отрывая взгляда от рун. — Я приходил туда вовсе не для того, чтобы посмотреть на юного безрассудного Лландона или на мое старое дерево… Я приходил туда, чтобы найти там тебя.

Гвидион бросил взгляд на Ллиану, улыбнулся тому, с каким усилием она старалась делать вид, что ничего не понимает, а затем продолжил:

— По какой-то неизвестной мне причине ты и Махеолас связаны друг с другом…

— То есть как это? Но ведь…

— Не перебивай меня, — сухо сказал друид. Затем он, улыбнувшись, продолжал: — У меня очень мало времени. Судьба этого мальчика и твоя судьба тесно связаны друг с другом. Каким именно образом — этого я не знаю, однако, как только он здесь появился, я почувствовал, что между вами существует какая-то связь. Кстати, ты сама должна была это понять, потому что ты приходила на него взглянуть…

— Кто вам такое сказал?!

— Разве ты не приходила взглянуть на него несколько дней назад?

— Так ведь я… Ну конечно нет!