i 4482073125d660f2

Пока Наташа пошла готовиться, Валерьянов подозвал к себе двух лучших учениц.

– Ну что, орлицы. Тут новобранка пришла, хочет свое умение показать. Говорит, уделает вас как Тузик грелку. Охотница, внучка промысловика, в лесу выросла. А я думаю, надо проверить. А то вы обленились, бока наели. Может, кого-то и отчислить надо. Проверим?

Воспитанницы Валерьянова кивнули и переглянулись, зло улыбнувшись.

Наконец, Наташа с лыжами и палками под мышками вышла из раздевалки, и все трое пошли к старту.

– Что смеешься, Петухова? – крикнул ей вслед тренер. – Зазвездилась? Ну посмотрим, как эта медвежья ученица тебя сделает.

– Мы и не таких на лыжне ломали, – ответила красивая брюнетка с сильными, яркими чертами лица громко, так чтобы Наташа услышала.

Девочки болтали между собой, обсуждали погоду, предстоящую гонку, общих знакомых. До неулыбчивой новенькой им вроде бы не было дела – ну, взяли еще одну блатную (кто-то видел, как Тобуроков о чем-то просил их тренера), наверняка ненадолго, не выдержит, тем более что и на лыжах стоит как-то странно, не спортивно. Другое дело – звезда школы, да и всего города – Петухова. Нос задрала, в окружении подружек – как будто не на старте, а на пьедестале. «Ну ничего, вот после гонки посмотрим», – Наташа, державшаяся особняком, ощутила прилив злости к этой веселой, уверенной в себе девушке. В груди Наташи теснилось множество чувств: от зависти к ее модному лыжному костюму до обиды за взгляд тренера Валерьянова, когда он смотрел на нее и на Егора Ивановича.

Теперь из раздумий девочку вывел уже сухой, словно упавшая в чаще ветка, призыв «На старт!».

14

– Внимание… – Валерьянов поднял руку с секундомером.

Когда прозвучал «марш!», Наташе было уже не до обид – вместе с другими девочками она рванула вперед по искрящемуся на солнце снегу, не думая ни о чем, кроме скорости. Нужно было пробежать круг по трассе, около десяти километров. «Всего-то!» – подумала вначале Наташа, но ее уверенность в силах растаяла стремительно, как только обе соперницы сразу вырвались далеко вперед. Скорость, тем более на большие дистанции, никогда не была ее коньком, и теперь девушка убедилась в том, что напрасно она уделяла так мало внимания лыжам.

«Лучше бы мне дали, наконец, винтовку, – с отчаянием и злостью подумала Наташа. – Уж тут-то я бы их!..»

Финиш, как назло, приближался очень медленно. Но Наташа была не из тех, кто пасует перед трудностями и опускает руки. Хотя соперницы уже вырвались далеко вперед, о поражении было говорить еще рано: все-таки десять километров – дистанция серьезная. «Главное, не расслабляться и не сбавлять темп», – решила девушка, справедливо рассудив, что ее соперницы не смогут всю дистанцию бежать так же быстро, как на старте. Техника, конечно, у будущих олимпийских чемпионок, может быть, и не чета Наташиной, но вот спортивная форма у нее точно не хуже, а то и лучше. С самого детства только свежим лесным воздухом дышала, продукты все свои, деревенские, да и «тренировки» Тобуроков ей устраивал серьезные: бывало, полдня без привала проходили на лыжах в поисках дичи.

С такими мыслями она пробежала примерно километр – точки на горизонте не удалялись, но и больше не становились – держат темп воспитанницы Валерьянова. «Быстрее, быстрее, – мысленно подгоняла себя Наташа, – раз-два, раз-два». Ее щеки горели, изо рта при каждом выдохе вылетало целое облако пара, все ее тело – такое по-детски угловатое и ничем не примечательное в обычной жизни – на лыжне превращалось в идеально отлаженный механизм, каждая часть которого точно знает свое дело. Смотреть на нее было одно удовольствие: легкие, быстрые движения ног, ритмичные взмахи рук, чуть согнутое вперед туловище, а главное – глаза, кажущиеся неправдоподобно большими и яркими на маленьком, совсем детском лице. Тобуроков, бывало, на охоте и про зверя забывал – заглядывался на свою воспитанницу и улыбался себе в бороду.

Но сейчас Наташиных глаз охотник бы не узнал – какое-то новое, очень взрослое выражение появилось в них и передалось на весь облик лыжницы. И это не укрылось от зоркого глаза опытного тренера, когда Наташа, все еще отстающая от основной группы, промчалась мимо стоявшего с секундомером Валерьянова. «Неплохо-неплохо», – подумал он, переступая с ноги на ногу, а вслух сказал стоявшему рядом Тобурокову:

– Ну вот, сами видите – не тянет.

Старик ничего не ответил – только побелели костяшки пальцев, которыми он сжимал возле груди шапку-ушанку. И его злость, словно телепатически, передалась приемной дочери.

«Ну уж нет, не дождутся, – закусив губу, подумала Наташа, – какой угодно приду – но не последней».

Она уже почти ничего не видела перед собой, сосредоточив все силы на беге, как вдруг что-то темное закрыло ей солнце. Это была спина бегущей впереди девочки!

«Получилось, – мысленно кричала на весь стадион Наташа, – у меня получилось!»

Обогнать соперницу оказалось делом простым – та уже сильно устала, это было заметно по ее тяжелому, неровному дыханию.

– Лыжню… – прошипела Наташа и, не дожидаясь, пока лыжница отойдет в сторону, ловко обогнула ее по дуге и устремилась вперед. Перспектива «размочить счет» буквально открыла второе дыхание, и уже через пару минут солнце закрыла следующая спина.

Но обогнать следующую конкурентку с такой же легкостью не получилось: услышав тяжелое дыхание приближающейся соперницы, бегущая впереди Наташи девочка (а бежала она второй) ускорила темп – ведь она была одной из лучших учениц Валерьянова и привыкла делить пьедестал лишь со своей «злейшей подругой», которая в этот раз, удачно стартовав, уверенно удерживала первое место. Но Наташа всего этого не знала – перед ней была лишь лыжня, соперница и перспектива навсегда остаться в деревне, если не получится еще поднажать. А поднажать не получалось: как ни старалась девочка, догнать бегущую впереди спортсменку у нее не получалось.

Дело решил свисток Валерьянова.

– Все, финиш! – крикнул он, напоминая разгоряченным борьбой и забывшим считать круги девчонкам. Наташа, пытаясь восстановить дыхание и выглядеть не такой уставшей, как была на самом деле, подкатилась к тренеру. Все ее лицо выражало единственный вопрос: «Ну как?»

Валерьянов отвечать не спешил.

– Иди в раздевалку, – строго сказал он, – а потом зайди ко мне в кабинет.

– Не мучай девку, – сказал вдруг молчавший все это время Тобуроков. – Берешь ее или нет?

Валерьянов строго и внимательно посмотрел на Наташу.

– Техники нет. А злости хоть отбавляй. Я такой же был. Но я-то понятно, у меня отец в Афганистане погиб. Я с детства один. Улица, детская комната милиции и так далее… А тебе-то с чего злиться?..

Наташины глаза наполнились слезами. Ей вдруг подумалось, что стоит ей сказать, что она выросла без отца и без матери, как сердце тренера дрогнет, и он сразу возьмет ее в школу… Но как будто кто-то шепнул: не надо. Как бы то ни было, но выросла она не одна, и пусть приемные, но родители у нее были, и дали они ей много, куда больше, чем иным детям – настоящие папа и мама. Нечестно будет сказать, что она – сирота, при Егоре Ивановиче. Нечестно. И она смолчала, сглатывая давящий шар в горле, а потом повернулась спиной к тренеру, чтобы он не видел ее слез. Сняла лыжи, взяла их в одну руку, а палки в другую, вроде бы незаметно вытерев глаза. Повернулась к Валерьянову.

– Можно ключ от лыжехранилища?

Он молча положил ключ ей в руку.

– Злая ты. Куда злее, чем я. Для спортсмена это хорошо, а вот для человека, а тем более для девочки – плохо. Намаюсь я с тобой, ой намаюсь…

Глава шестнадцатая

Наташа все никак не решалась посмотреть Егору Ивановичу в глаза. Уже почти час они сидели в столовой, не притронувшись к еде. Суп остыл и покрылся желтыми кружками жира, похожими на мишени. А Егор Иванович, казалось, ничего не видел. И дело не в орлином зрении, которое, увы, потихоньку портилось. Сердце старика сжималось от одной мысли о расставании с девчонкой. Он привык к ее своенравности, самостоятельности, твердости. Лес да школа – все, что она видела в своей короткой, но такой уже горькой жизни. Как уживется с городскими? Не будет ли чувствовать себя еще более одинокой, чем среди деревьев и белок? Крутой характер у Наташи – для спорта хорошо. А чтобы жить среди людей, обычных, с мамами и папами, выросших в городах, – не очень.

В столовую шумной гурьбой ворвались вчерашние Наташины соперницы.

– Да вы только посмотрите, – громко воскликнула одна из них. – Кто это у нас тут нарисовался!

– Деревня, – подхватила вторая.

– Они, похоже, ложками пользоваться не умеют! – указывая на полные тарелки, продолжала первая. – Леший с кикиморой!

Подруги залились звонким смехом. Наташа вспыхнула и вскочила со стула, но Егор Иванович схватил ее за руку и дернул вниз.

– Сядь, – тихо, но твердо сказал он.

– Как же так, дядя Егор? Почему…

– Дуры они. А тебе дурой быть нельзя. Вот и не становись с ними в один ряд. Нам, лесным… с такими всегда тяжело, но… Мы их всегда били и бить будем. Вот они и злятся.

Юные спортсменки не успокаивались.

– Видали вы, как она ходит? Косолапит, как медведь! Ну все, смотри, она уже сейчас заплачет! Дедушке пожалуется! Деееедушка!

Егор Иванович не торопясь встал, кивнул Наташе – мол, собирайся, и обратился к обидчицам:

– Наша порода не плаксивая. А вот тебе, внучка, на лыжне поплакать придется.

Не дожидаясь реакции будущих однокашниц Наташи, они вышли из столовой.

– Я все равно не понимаю почему… Зачем молчать? Я бы победила…

– Победила бы. Ты и побеждай, дочка, побеждай. Да только не так. Ты их на трассе побеждай. Быстрее будь, точнее будь. А то, что злишься на них, – так это хорошо даже. Это тебе поможет в биатлоне твоем. Больше хотеть будешь их обойти. И победа слаще будет.

15

Наташа согласилась со стариком. Прав ведь, и возразить нечему.

Этот неприятный эпизод в столовой на самом деле очень помог обоим. Сломал стену молчания, которую они так тщательно выстраивали за липким столом. Разрушил нечаянную отчужденность. Наташа внезапно по-детски обняла Егора Ивановича. Прижалась, как в тот день, когда он ее из печи достал. Ей вдруг страшно стало его отпускать.

«Сдался мне этот биатлон? А вдруг он уйдет из моей жизни, как отец ушел. Вдруг я его больше никогда не увижу? Он уже немолодой. Зачем я их бросаю, больше ведь у меня никого, во всем мире, на всем белом свете!»

Из Наташиных глаз предательски лились слезы и никак не собирались останавливаться. И вся она тряслась от беззвучных рыданий. Этого она себе прежде не позволяла никогда.

– Полно, полно! – нетвердым голосом произнес старик. – Будет тебе реветь. Что ты, плакса какая, что ли? Ну, хватит уже. – Егор Иванович сам едва держался. Не хватало еще им реветь в этом коридоре белужьим дуэтом.

– Ладно, Наталья. Долгие проводы – лишние слезы. И все эти, разговоры там… Бывай, дочка.

Он развернулся и быстро пошагал к выходу. Дочкой он назвал ее впервые.

Глава семнадцатая

То, что произошло дальше, совсем не напоминало торжественные репортажи из Олимпийской деревни. У Наташи в голове была только одна ассоциация: детский дом. Да, чище, да, дружелюбнее… но снова совсем одна, снова насмешки и издевки других девчонок и мальчишек, только уже куда более взрослых, а значит, и шутки становятся более злыми, изощренными и беспощадными. Снова учителям не будет никакого дела до одинокой девчонки, как и никому, никому в этом холодном и сером мире, где есть место только снегу и соснам.

Воспитательница – улыбчивая полная женщина, представившаяся Зинаидой Степановной, водила девушку по общежитию, показывая, где находится библиотека, столовая, читальный зал, общая душевая, игровая комната, а Наташа не видела ни телевизора, ни настольных игр, а только зеленые стены, истертые полы, веревки, на которых висела одежда, и лица, выглядывающие из открытых дверей, когда они шли по коридору.

– Девочки тут хорошие, – улыбалась Зинаида Степановна, – вы все обязательно подружитесь. Если тебя Валерьянов решил в середине учебного года взять, значит, ты спортсменка сильная, а таких у нас всегда уважают. У нас, по секрету скажу, лучшая спортивная школа во всей Сибири, а Виктор Степаныч Валерьянов – один из лучших тренеров в России. И биатлет сильнейший! – она показала на большое фото молодого Валерьянова, увешанного медалями и с хищной улыбкой поднимающего над головой кубок.

– Его и в Москву звали, и в Германию, а он же местный, с Бугров, так тут и остался. Он, представляешь, двух чемпионов России воспитал и одну чемпионку мира!

Но Наташа ничего не слышала, ее лицо снова каменело, превращаясь в ту самую злую и равнодушную маску, с которой ее взял из детского дома Тобуроков.

В голове крутились те самые армейские законы, которые позволяли выжить среди бескрайних сибирских лесов, потрескавшихся стен и озлобленных одиноких, никому не нужных детей без прошлого и будущего. Наташа совсем забыла, что это не детский дом, а общежитие лучшей в городе спортивной школы, и что девушки и парни здесь из нормальных семьей, и они в основной массе добрые и честные ребята.

– Вот тут будет твоя комната, угловая. Ты фамилию на дверь потом приклей, видишь, как другие девочки сделали.

На двери были три бумажки с фамилиями, написанными красивыми почерками с завитушками: Тамара Юрковская, Маша Верзилина, Рита Барабанова.

– У них как раз одно место пустое, у двери, туда и поселим. Девочки они с характером, но хорошие.

Воспитательница открыла дверь и пропустила Наташу вперед. Три девушки уже ждали, сидя на одной кровати с суровыми выражениями лиц: все как на подбор высокие, крепкие, длинноногие.

– Девочки, добрый день!

– Здрасте, Зинаида Степановна, – вразнобой ответили они.

«Порядок держат, значит», – подумала Наташа.

– Вот, пополнение вам прибыло. Проходи, Наташенька, проходи. Это Тамара, это Маша, это Рита, девочки все хорошие. Ну ладно, знакомьтесь, я вам не мешаю.

– Зинаида Степановна, а нам же обещали, что подселять никого не будут, – вдруг сказала Рита, самая крепкая из троих, огненно-рыжая девушка в коротких шортах, с красивыми мощными ногами.

«Наверное, главная тут», – решила Наташа.

Воспитательница улыбнулась.

– Не выдумывай, Ритусик, никто вам ничего не обещал. Виктор Степаныч принял Наташу, а койка только у вас свободная.

– К Петуховой бы поселили, у них угол пустой, – заметила Маша с милым кукольным личиком.

– Мы уж втроем привыкли, – добавила Тамара, брюнетка с большими глазами, в красных кедах и драных протертых джинсах.

Зинаида Степановна снова улыбнулась и вышла, закрыв за собой дверь.

– По знакомству, что ль, взяли? – спросила Барабанова.

– А с виду не скажешь, что блатная, – ухмыльнулась Юрковская.

Верзилина, видно, самая добрая из девушек, промолчала, продолжая мило улыбаться.

Наташа швырнула сумку на пол, забила ее под кровать сильным ударом ноги.

– Эу, здороваться не учили? Тайга, блин! – крикнула Барабанова, не поднимаясь с места.

– Ты кто такая вообще, а? – Юрковская зло ухмыльнулась, показывая красивые белые зубки. – Зачем ты на нашу голову свалилась?

– Девочки, пусть выпишется от нас, – подала голос Верзилина. – Пусть идет к коменданту и скажет, что не хочет у нас жить, пусть к Петуховой переезжает.

Наташа сняла сапоги, зашвырнула их под кровать, повесила куртку на крючок на стене и легла на покрывало, задрав ноги на щиток.

– Ты что творишь вообще, – взвизгнула Барабанова и наконец поднялась.

Конечно, Наташа поступила неправильно даже по детдомовским законам: войдя в чужую комнату, ей надо было поздороваться и представиться. Но ее настроение было злым, и она уже готовилась к драке, чтобы доказать им всем свое место под солнцем. Закрытые глаза, расслабленная поза – ничто не говорило о том, что она может одним прыжком вскочить с кровати, вцепиться Барабановой в ее роскошные рыжие волосы и бить, бить, бить кулаками, локтями, ногами, пока их не растащат те, кому хватит сил и смелости.

А потом – да, она знала, что будет потом: унизительная отправка домой. Это же не детский дом и не приемник-распределитель, у всех, кто учится в спортивной школе, есть дом. Есть и у нее. И возвращаться в Чаадаевку она не хотела, поэтому просто лежала с закрытыми глазами.

– Рит, она больная, – послышался голос Юрковской.

– Точно, – добавила Верзилина. – Ой, повезло нам, девочки!

– Ладно, пошли в двадцать первую. Чаю попьем, посоветуемся. А эта пусть здесь валяется.

И все трое вышли, с громким стуком захлопнув за собой дверь. Только тут Наташа открыла глаза и разжала кулаки.

– И что мне делать? Что делать? – прошептала она, обращаясь неизвестно к кому. – Это только первый день, а я уже не могу. Что будет дальше? Я не смогу стать спортсменом, а тем более чемпионом. Нет у меня для этого сил. Я слабая. Я сама по себе. Я не выживу тут.

Она встала и медленно вытащила сумку из-под кровати. По щекам потекли слезы, которые держались в глазах так долго. Надо собираться, извиниться перед тренером и уехать домой, ведь у нее есть дом, есть старики Тобуроковы, есть охота, есть лес, тайга, где ей всегда будет хорошо.

Или не будет. Или все будет зря.

Наташа… Наташа! Это я, твой папа. Егор. Да, тоже Егор, как дядька Тобуроков. Так что с отчеством у тебя совсем порядок вышел. Ты меня, наверное, совсем не помнишь… Ну да ладно, главное, что мы тебя с мамой помним. Мы Волчихины. Охотничья фамилия, старая. Ну тут уж ничего не поделаешь, побудешь Тобуроковой, все равно потом менять, когда замуж выйдешь. Хе, ну до этого долго еще… Наташ, я тебя люблю очень. И мама тоже. Ты прости, что мы тогда… ну что бросили тебя, так уж вышло. Мне нельзя было по-другому, надо было людей защищать. Спасли тебя зато, ты уж сама реши – зря или нет. Только сама. Тут ты права – такие вещи только самой решать. А вот то, что ты совсем одна, – это ты ошибаешься. Ты не одна. И в этом твоя сила.