– Ты куда? – спросил Ихара с полным ртом конфет.

– Собираюсь нанести нашему другу визит, – сказал я.

– Не лезь на рожон, Билли. – Подручные Ихары разом поднялись с кровати и перекрыли мне путь к двери. Коротышка, ухмыляясь, потирал нос. Двое других захрустели пальцами, как кастаньетами. Демонстрационный показ, все как полагается.

– Отзови своих шакалов, пока я их не вырубил, – сказал я. – Я все равно пойду.

– Я тебя не пущу. Ты меня раскроешь.

– Дело не в тебе, Ихара. Дело в спасении жизни женщины.

Ихара вздохнул так, будто я – самый ужасный геморрой в его жизни. Надув губы, он стал протирать очки.

– До утра это не может подождать?

– Это может – я не могу. Я иду сейчас. – И я сделал шаг к двери. Коротышка шагнул вперед и столкнулся со мной, остальные двое приготовились к драке. Этот старый танец, видимо, никогда не выйдет из моды.

– Пропустите его, – сказал Ихара. – Он все равно сорвет нам операцию. Знаешь, Чака, надо было мне тебя сдать. Дружба с копами мне бы не помешала.

– Да, – сказал я. – Надо было, – и вышел из комнаты.

Я шел по улице, понимая, что сверху, матерясь, за мной следит Ихара. У двери я обернулся к отелю и беззаботно поковырялся в носу. Ихара, вероятно, выматерился еще крепче.

Затем я позвонил в квартиру 312, некоему Б. Набико. Меня приветствовал треск статики из домофона, потом, будто издалека, послышался голос.

– Это Чака, – сказал я, пытаясь изобразить крайнюю безысходность беглеца, уносящего ноги от полиции в чужой стране. Что недалеко от истины. – Билли Чака.

Повисла пауза, и шорох статики наполнил мирную ночную тишину. Наступил поворотный момент, от которого зависели дальнейшие действия. План так себе, хиленький, но другого у меня не было. Если Набико меня не впустит, можно возвращаться в Кливленд и записываться на прием к психиатру. Когда Набико наконец нажал кнопку домофона и открыл дверь, я думал о Саре. Сама по себе она очень великодушная, но никогда не простит мне, если меня убьют из-за другой женщины. У каждого свои пределы.

Я поднимался по лестнице в квартиру Набико. Вот такие лестницы и превратили Ихару в параноика. Она была уже, чем путь Басе на дальний север, и гораздо неприятнее. Грязный проход освещался редкими уцелевшими лампочками, а холодные перила покрывал слой пыли. Мои шаги эхом отдавались в лестничном колодце. На подоконнике вымерло целое поколение мух – они лежали кучкой у крошечного оконца, из которого и на улицу не выглянешь. Массовое захоронение насекомых внушало безотчетный ужас. И все равно тут лучше, чем в лифте.

Мне стало ощутимо легче, когда я достиг третьего этажа и открыл дверь в прихожую. Будто в иной мир попал. На полу ковер цвета морской волны. На стенах – со вкусом подобранные фрески: путаница линий и многоцветные узоры, среди которых иногда мелькали морские коньки и морские звезды. Интерьер детской спальни по версии Жака Кусто.

Я не успел постучать, как Набико резко распахнул дверь и поманил меня внутрь. Когда я вошел, он высунул голову в прихожую, будто проверяя, не следит ли кто за мной, а потом закрыл дверь.

– Как дела? – спросил он.

– Лучше не бывает, – сказал я, подпустив дрожи в голос, чтобы зародить у Набико сомнения. – Мне больше не к кому было обратиться.

– Молодец, что пришли. Прошу. – Он жестом пригласил меня в крошечную столовую, где стояли кухонный стол и два стула. – Позвольте предложить вам что-нибудь выпить. – Он прошел все восемь футов в кухню и открыл холодильник.

По стенам висели киношные реликвии. В том числе и фотография Набико с Йоко Ториката на съемочной площадке. Она, смеясь, задирала рубашку, чтобы показать в камеру одну из своих знаменитых грудей. Еще была фотография, на которой Набико в каком-то туристическом центре почтительно стоял рядом с манекеном Дарта Вейдера[82] в натуральную величину. Набико так благоговейно взирал на манекен, будто оказался подле святых мощей.

– Прошу, – сказал он, протягивая мне виски с содовой.

– Благодарю, – сказал я, слегка дрожащей рукой поднося бокал ко рту. Сделав глоток, я поставил бокал на стол. На этом сценарий, в общем, заканчивался.

– Несколько дней назад приходили полицейские, искали вас, – сказал он. – Не говорили, в чем дело. Спрашивали, видел ли я вас в последнее время.

– Ну? И что вы им сказали?

– Сказал, что некоторое время назад вы приходили на студию, но с тех пор я вас не видел. Настроены они были не очень доброжелательно, – усмехнулся он. Полагаю, хотел меня приободрить. Я глотнул еще виски с содовой. И это меня тоже не очень приободрило.

– Они считают, что я отрезал человеку голову, – ровным голосом поделился я.

– Вашему водителю, да? – Набико притворно смутился. Это было ошибкой. Полицейские никогда бы не сказали, почему они меня ищут, и тем более – что подозревают меня в убийстве Синто Хирохито.

– Ага, – сказал я. – Вы как думаете, это я сделал?

– Конечно, нет. С какой стати! – Набико подкрепил ответ нервным смешком. И оглянулся через плечо на дверь спальни, она же гостиная. Насколько мне было видно, там лежали всевозможные киношные причиндалы, и стоял кинопроектор, обращенный к большой пустой стене. Дальше виднелось окно с задернутыми шторами. В него, очевидно, и смотрел Ихара через улицу.

– А как продвигается сделка? – мимоходом спросил я.

– Какая сделка? Не понимаю, о чем это вы. – У него в неподходящий момент забегали глаза.

– Фильм. «Разборки в Токио».

– Ах да. – Он хихикнул. – Конечно. Движется. Требуется время, как вы понимаете. Но, думаю, скоро все уладится.

– Думаете, завтра? – Я допил виски и пристально посмотрел на Набико.

– Завтра? Ну, может быть. Вообще-то нет. Вряд ли так скоро. Вы же знаете, как все это бывает. Хотите еще выпить?

– Если вам это нужно.

Набико быстро взглянул на меня, а потом решил, что ему послышалось. Он взял мой бокал, и теперь у него подрагивали руки. Он прошел на кухню и на сей раз налил две порции, нам обоим. Я наблюдал за ним, чтобы он не подмешал туда ничего лишнего. Он поймал мой взгляд и выдавил из себя улыбку. Принес напитки.

– Вы наверняка слышали, что Йоко Ториката в этом году опять выиграла соревнования по спаррингу среди женщин-инвалидов, – сказал Набико. – Лучший матч турнира.

– Слыхал, – ответил я. На самом деле это новость. Турнир был много световых лет назад.

– Тогда вы, наверное, слышали, что подтвердилось явление Учителя Ядо. Есть снимки, как он смотрит бои. Проверили на компьютере и все такое. Это он, никаких сомнений. Он появился на финальных боях, а затем исчез, с ним даже поговорить никто не успел. Как вам это нравится?

Мне это совсем не нравилось. Редкостная невезуха. В другой раз я был бы убит, узнав, что упустил шанс взять интервью у одного из величайших мастеров боевых искусств за всю историю человечества. И, если по-честному, даже сейчас внутри саднило. Я начал было заводиться, но отмел раздражение. Прошлое – в прошлом; по крайней мере, никто меня не опередил.

– Знаете, – сказал я, – мы с Сато Мигусё заключили пари, что когда-нибудь Ядо вернется на соревнования. Если это произойдет в четный год, выигрывал я, а если в нечетный – выигрывал он.

– Правда? – спросил Набико. При упоминании Сато в его глазах мелькнуло что-то странное.

– Видимо, в конечном счете выиграл он, – сказал я. Набико лишь кивнул и снова оглянулся на затемненную комнату и окно. У меня неприятно свело живот. Я посмотрел на проектор.

– Что сегодня в программе? – спросил я. Он непонимающе глянул на меня. – В проекторе. Что крутим?

– А, – сказал он. – Так, один демо-ролик. Давно снимал. Ничего особенного.

– Не скромничайте. Я уверен, это интересно.

– Нет, – сказал он. – Я тогда вообще не умел с камерой обращаться. Иногда люблю пересматривать, чтобы напомнить себе, как я изменился.

– Любопытно, – сказал я. – Сато был вашим любимым режиссером, а у вас нет ни одного постера Мигусё среди всего этого хлама. Почему так?

– Ну… – он замялся. – У меня все они были. Устал на них смотреть за все эти годы. И решил сменить декорации.

– Особенно в последнее время, да?

– О чем вы?

– Ни о чем. Давайте посмотрим эту вашу пленку.

– Нет. Мне слишком стыдно, я вряд ли…

Я встал и направился в спальню. Он схватил меня за руку. Я холодно посмотрел на него. В его глазах билась животная паника. Отдернув руку, я сердито зашагал к проектору. Он засеменил следом, в отчаянии ломая руки, но остановить меня уже не пытался.

Любой ребенок с начальных классов школы умел обращаться с 16-миллиметровым проектором. Задолго до видео. Я щелкнул переключателем, и на стене появился квадрат белого света. Послышалось знакомое жужжание. Я наблюдал за удрученным лицом Набико, пока ракорд отсчитывал:

10… 9… 8… 7… 6… 5… 4… 3… 2… 1

По пустынной улице идет Флердоранж, держа Сато за руку.

Смена кадра.

Флердоранж и Сато на Зимнем карнавале в Саппоро играют в снежки на фоне массивного ледяного дворца. Смена кадра.

Флердоранж смеется и корчит рожицы в камеру, а Сато в темных очках наблюдает за ней и улыбается. Смена кадра.

Флердоранж и Сато сняты с расстояния. В верхнем углу – статический разряд, как на фотографии, которую мне дали яки.

Смена кадра.

Флердоранж и Сато стоят на безымянной улице под дождем – Сато в широкополой шляпе, левой рукой что-то прячет под курткой. Флердоранж прикрывается лацканами своего пальто, которое и впрямь оказалось красным.

Смена кадра.

Сато в толстом зимнем пальто, его старое тело грубо имитирует замах клюшкой для гольфа. Смена кадра.

Общий план. Флердоранж идет по заснеженной тропинке к деревьям. Камера ее теряет. Остается только лес. Смена кадра.

Общий план. Сато расслабленно сидит на складном стуле на снегу. Улыбается и смотрит куда-то вдаль, непонятно на кого. Внезапно неуклюже поворачивается. Ему мешает зимняя одежда. На мгновение он тянется к камере. Затем медленно отворачивается и откидывается на спинку. Даже издалека видно, что он уже не так расслаблен. Камера некоторое время задерживается на нем.

Затемнение.

Конец.

Хвост пленки змеей выполз из проектора и закрутился вокруг бобины. Катушка крутилась, а хвост пленки хлопал и хлопал. Набико обхватил голову руками. Я включил свет.

– Неплохо. Но конец провален, – сказал я. – Кто эта девушка?

– Не помню. Какая-то его подружка. Я снимал это на Хоккайдо, Сато натуру там искал. Вот и все. Просто дурачились.

– Ага, – сказал я. – Странно, что вы ничего об этом не сказали, когда я показал вам фотографию. С другой стороны, вы и про слежку не говорили. Что еще вы забыли упомянуть?

– Билли…

– Видимо, вы считали, что поступили очень умно, навешав мне лапши на уши в «Токо». Атмосферная дымка и все такое…

– Я поясню. Я расскажу вам, как они заполучили пленку…

– Меня это не интересует, Набико. Меня не интересует, что вы с самого начала знали, кто такая Флердоранж, или даже то, что вы с ней встречались сегодня днем. Я хочу, чтобы вы объяснили мне только одно.

Он взглянул на меня, затаив дыхание.

– Вы говорили, что Сато Мигусё был вашим любимым режиссером, вашим наставником, почти отцом. Так?

Набико кивнул.

– Тогда почему вы его убили?

18

Застыв на стуле, он тупо смотрел на меня. Мгновение мы оба не шевелились. Было слышно, как пленка шлепает о проектор и шумит вентилятор лампы. Набико, не отрывая от меня взгляда, медленно встал и сделал шаг ко мне. Я напрягся. Он выключил проектор. Конец пленки крутнулся несколько раз и замер.

Набико снова сел на стул рядом с тумбочкой. Сделал долгий выдох, как бы готовясь к разговору. Но вместо этого вытянул из тумбочки ящик. Быстро сунув туда руку, достал полуавтоматическую девятимиллиметровую «беретту». Похоже, он знал, как с ней обращаться.

Наведя на меня пистолет, он впервые за весь вечер искренне улыбнулся. Затем встал и жестом велел мне следовать на кухню. Я сделал четыре шага и сел на стул. Подтянув другой стул, он сел напротив, благоразумно соблюдая дистанцию. Он внимательно за мной наблюдал, стараясь оценить мою реакцию. Я вообще уже не реагировал.

– Есть очень много такого, чего никто не знает о Сато Мигусё, – серьезно сказал он. Обдумав этот факт, он продолжил: – Полагаю, правильнее будет сказать, что есть такое, чего о нем не знает никто в мире. Никто, кроме меня.

– Скажем, как он на самом деле умер.

Набико усмехнулся, как будто я неудачно пошутил:

– Как он умер, знают все. Задохнулся от дыма. Я говорю о том, что было раньше. О предыстории его характера, его подоплеке, если угодно. – Он умолк и зашмыгал носом.

Такого тона я не ожидал. Я ждал надменности злодея, который толкует о своем главном преступлении герою, держа его на мушке. Но Набико был просто печален, ни капли самодовольства. Слова застревали у него в глотке.

– Многие считают, убеждены, что истинно великие люди, особенно в искусстве, не вписываются в рамки обычной морали. Ради достижения величия они могут делать то, что других отталкивает. – Он запнулся. Он не мог посмотреть мне в глаза.

– Судьи на это не купятся, – сказал я. – Судьи ненавидят артистов.

– А я не о себе говорю, – сердито сказал он. – А о нем. О том, кем он был. Что бы он ни вытворял, люди его прощали. Говорили – «артистический темперамент». Ладно, все хорошо и прекрасно. Хорошо и прекрасно.

– Набико, – спокойно сказал я, – о чем вы?